Василий Розанов «Трилогия»

«Гибкий, диалектический гений, у которого едва ли не все тезисы переходят в отрицание», – пишет В. В. Розанов о своем, пожалуй, главном вдохновителе —  Достоевском.

«Нельзя, в самом деле, не пожалеть о глубоком несчастии этой женщины: у неё остался только один друг <...>, — да и тот называл её вавилонскою блудницей!», – пишет В. С. Соловьев об оскорблении Пушкиным Анны Керн вслед за посвящением ей же одного из своих самых значительных стихотворений.

Однажды Розанов в беседе с Соловьевым обращает внимание на сочетание в нем противоречивых суждений и называет эту особенность эклектизмом. Соловьев же подбирает другое слово —  синкретизм. Отличие, по словам Владимира Сергеевича, в том, что в эклектизме противоположные вещи друг к другу приспосабливаются, а в синкретизме сливаются, образуя один, более сложный поток. Как ни назови эту особенность, налицо факт: человеку, даже выдающемуся, свойственно видеть недостатки в других, выдавая порой подобные изъяны в себе за достоинства. Что же до самого Василия Розанова, то З. Гиппиус говорила, что он «пишет двумя руками». Имелось в виду, что он мог одновременно публиковаться и в либеральной газете, и в консервативной. По этому поводу вспоминается реплика героя Юрия Кузнецова в фильме «Единожды солгав»: «Дело в том, Саша, что ты не художник. Художник пишет, как может. А если ты можешь и так и эдак, то ты не художник». Но парадоксально, что Розанов мог... И в обоих случаях — прекрасно, а главное, честно и без стеснения. Свою двойственность он объяснял тем, что в любом политическом направлении можно найти долю правоты и что, вообще, хорошо бы было все партии объединить, уйдя, таким образом, от войн и ненужных противостояний. Тогда и жить было бы легче. Истину же Розанов сравнивал с флюгером, который меняет свое направление в зависимости от ветра.

Что касается нравственности, то свое отношение к ней он описывал вот так: «Я еще не такой подлец, чтобы думать о морали.». Можем ли мы допустить здесь долю лукавства? Или кокетства? В год 80-летия Льва Толстого, отлученного от церкви, Розанов, в отличие от собратьев по перу, выступил в защиту живого классика от нападения Синода, рекомендовавшего народу не праздновать этот юбилей. Это лишь один из эпизодов, которые могли испортить жизнь Розанова. Но, вопреки опасности, он поступает по совести. Значит, главная причина парадоксальности его противоречий таится не в отсутствии морали, а в непрерывном поиске, о котором сам он сказал: «Я просто клал на бумагу что есть».

«Уединенное» и два короба «Опавших листьев» построены по единому принципу. Эта своеобразная философская трилогия состоит из коротких записок обо всем подряд, похожих на посты современных блогеров. В них с ходу поражает обильное обсуждение сторон жизни, которые, как правило, не выставляются напоказ.

На первый взгляд, Розанов берет эстафету у Августина, Руссо, Паскаля, Ницше... Но сам Василий Васильевич утверждает, что, в отличие от них, он не исповедуется, а общается с собой. Сам он называет это литературой «про себя». В поиске смысла жизни не в «Вечном», а в «Мгновениях», Розанов пишет: «Я ввел в литературу самое мелочное, мимолетное, невидимые движения души, паутинки быта».

Мысли, которые фиксирует Розанов, приходят в голову то за нумизматикой, то во время прогулок. Изложение не поддается системности. Рассуждения о литературе сменяются записями о проституции, за этим следуют мысли о позорности фамилии Розанов: «Хуже моей фамилии только Каблуков». Так мы наблюдаем запечатленный автором собственный поток сознания.

Стоит заметить, что откровенность была особенностью не только творчества Розанова, но и всей его жизни. После того как он, пытаясь разговорить молчаливого Федора Сологуба, обзовёт его «кирпичом в сюртуке», та же Зинаида Гиппиус скажет, что интимность Розанова одновременно и прелестна, и противна. Да что ему молодой Сологуб, когда Василий Васильевич, будучи незнакомым со Львом Толстым, в письме обращается к корифею русской литературы на «ты»?

Интимностью Розанов мерит и других литераторов. Так, он разделяет классиков на «теплых» и «холодных». За критерий разделения он берет соотношение в творчестве юмора и грусти. Где нет грусти, там нет и теплоты. Называя юмор Гоголя избыточным, а грусть недостаточной, Розанов полагает его «отцом» холодных писателей в русской литературе. «Смех, – по его мнению, – не может ничего убить. Смех может только придавить.». От осмеяния всех и вся, говорит публицист, в русском обществе пропало взаимное уважение — отсюда в нашем человеке так много самодовольства, с которого начинается в людях отвратительное. Поэтому, когда Розанов пишет об историке Погодине, лучшим его свойством он называет именно отсутствие тщеславия; гордыню же Розанов считает не только отвратительным качеством, но и страшнейшим смертным грехом.

Василий Васильевич подводит черту над темой самодовольства в последней записи «Уединенного»: «Никакой человек недостоин похвал. Всякий человек достоин только жалости.». В 1970-е, когда Розанова более 50 лет не печатают, и он уже фактически забыт, по счастливой случайности его труды попадают в руки Венедикту Ерофееву. Будущий автор поэмы «Москва – Петушки», который в парадоксальности и эксцентричности сам может дать фору почти любому, несомненно, находит в себе много сходств с Василием Васильевичем. Под впечатлением он за три дня (скорость для Ерофеева запредельная) пишет эссе о Розанове, открывая его уже для советского читателя. В дальнейшем, розановское влияние нетрудно разглядеть в одном из ярчайших афоризмов поэмы «Москва – Петушки»: «Бог, умирая на кресте, заповедовал нам жалость, а зубоскальства Он нам не заповедовал.».

Назвать Розанова просто философом было бы неверно. Он вообще слишком антропологичен для мыслителя. И в этом качестве он, конечно, наследует русским классикам XIX века. В первую очередь, Достоевскому, которым он был увлечен всю жизнь. Легко представить в «Дневнике писателя» такую розановскую мысль: «Просветления недостижимы без предварительной униженности.» Он много размышляет о теме страдания и приходит к выводу, что мировая философия делится на две части. Первая — это философия человека, которому непременно кого-нибудь нужно «выпороть». Вторая — философия «выпоротого человека». Русскую философию, а вместе с ней и литературу, Розанов всецело относит ко второй категории.

Признаюсь, мне было бы интересно узнать мнение Достоевского о серьезных размышлениях Розанова, но, к сожалению, он не дожил до их появления. Зато Максим Горький однажды признался автору «Уединенного», что плакал над этой книгой. Предполагаю, что Горького могли тронуть не только розановские идеи, но и музыкальность его прозы. Ведь, несмотря на кажущуюся фрагментарность некоторых заметок, все они запечатлены литературно. Об этом сам автор говорил, что он не каждую мысль «кладет» на бумагу, а только те, которые на ней будут стройно смотреться, потому что «без музыки в душе невозможно стать писателем.» И в этой музыкальности, как нигде более, видна борьба в Розанове писателя и философа.

Нельзя оставить в стороне две важнейшие и почти неразделимые темы жизни и творчества Розанова: семью и религию. Причина его конфликта с церковью напрямую связана со сложностью семейных отношений. Первый брак с бывшей возлюбленной Достоевского Апполинарией Сусловой счастья не принес. Живя уже со второй женой, Розанов на протяжении 20 лет не мог получить от Сусловой развод, который церковь запрещала, если на то не имелось веских причин: жизнь порознь таковой не считалась. Поэтому дети от второй жены, Варвары Бутягиной, считались внебрачными и даже не могли иметь фамилию и отчество отца. Во избежание обвинений в двоеженстве Розанов вынужден был называть Бутягину не иначе как «другом». Набожный философ становится противником ряда церковных догм и борцом за право иметь законную семью – свой «малый храм бытия», «тесную часовенку». «Бунт Розанова против Бога – это одновременно бунт с Богом и во имя Божие против чего-то, с его точки зрения, чуждого Богу.», – пишет А. Д. Синявский.

Розанов находит высший смысл в браке: «Дайте мне семью – и я дам вам цивилизацию; дайте дьяволу в цивилизации проткнуть гнилой палкой семью – и цивилизация рухнет как мертвец». Семейный сапожник, по Розанову, многократно счастливее холостого аристократа.

Погружаясь в тему брака все глубже, он приходит к нескольким любопытным выводам. Розанов выносит приговор семьям, которые всегда кого-то ждут в гости или сами куда-то спешат. Для него это первый признак разлада между супругами. Счастливые же семьи, считает он, не нуждаются в посторонних. И даже если каждый занят чем-то своим, муж и жена все равно делают всё рядом, соприкасаясь телами. Но даже в этом сакральном для Розанова вопросе сам он не смог избежать противоречий. В свой святой, идеальный брак он не гнушался впускать измены, порой гомосексуальные.

Говоря о проблемах детства, Розанов зачастую пускается в пространные размышления. Так, о слабых детях спартанцев, которых, как считалось, сбрасывали со скалы, автор говорит, что спартанское общество добилось бы в науке гораздо большего, если бы давало шанс неразвитым младенцам вырасти и реализовать себя в иных сферах, помимо военной.

Временем, более важным, чем детство, Розанов считает только старость – период размышлений и рефлексии. Настаивая на том, что человек сам формирует свое лицо в течение жизни, он приходит к выводу, что внешняя красота неотделима от красоты прожитого. Иногда человек, подобно Чехову, «выдавливает из себя раба по капле», но все-таки большинство себя не воспитывает. Поэтому вокруг, говорит Розанов, чаще не лица, а мордочки. Поступки, по его мнению, влияют не только на внешность человека, но и на его моральное состояние, особенно к старости. И, в отличие от литературы, создаваемой для себя, жизнь необходимо прожить для других: «Не додашь чего – и в душе тоска.». Розанов утверждает, что в старости угнетает не то, что мало жизнью насладился, а то, что «не сделал должного», и что на исходе дней невероятно важны воспоминания о порядочных поступках.

Прожив жизнь в борьбе за высшую правду, в старости Розанов приходит к открытию: «Я не хочу истины, я хочу покоя». Оказывается, что нет ничего лучше, чем просто «сидеть на стуле и смотреть вдаль». И Василий Васильевич почти слово в слово цитирует Фридриха Ницше: «Одному лучше потому, что когда я один – я с Богом.»; «Когда я один – я полный, а когда со всеми – не полный.». В 1910-е годы тема ухода от мирской суеты становится для Розанова одной из центральных. «Уединенное»... Василий Васильевич, который всегда был внимателен в выборе названия для своих книг, и здесь не промахнулся. «Уединись – и станешь немного лучше. Уединись надолго – душа успокоится… И тогда придут к такому человеку животные, не боясь его, – и он их постигает новым постижением». Для обретения счастья Розанов подбирает удивительно простой рецепт: «Если это лето — чистить ягоды и варить варенье; если зима — пить с этим вареньем чай».

Но сам он испытать счастье по собственному рецепту не успел. Вмешалась Революция 1917 года. И Розанову, вместе с семьей, пришлось бежать из горячо любимого Петербурга в Сергиев Посад. Там, на родине Сергия Радонежского, он страдал от голода, бедности, неуюта и доживал полную тревог земную жизнь. Несколько последних месяцев В. В. Розанов провел в беседах со священником Павлом Флоренским. По словам Розанова, философия всегда была для него «интересом к жизни». Религия же – «болью жизни». 5 февраля 1919 года, причастившись и исповедовавшись, Розанов с болью окончил свой путь.

Приехав в Черниговский скит, к Розанову, я не сразу нашел его последний приют. Предполагаю, большинство посетителей монастыря вообще не замечают спрятанные за деревцами, стоящие поодаль, могилы двух русских мыслителей: Василия Розанова и его наставника Константина Леонтьева. Одиночество здесь как награда. И даже ветер не колышет ветвей, защищенных от внешнего мира высокими стенами скита. Лишь в память о скоротечности всего земного, пробуждая тишину, с высоты колокольни раздастся звон.

Замечательная книга замечательного человека. В ней нашлость место всему по чуть-чуть: политике, религии, литературе, семье, быту, любви, личным воспоминаниям и переживаниям. Зачастую очень тезисно и временами крайне метко. Корпус записок Розанова заслуживает большего внимания от широкого читателя. Для своего времени подход к созданию текста был новаторским. Записки бессистемны, но к концу прочтения у читателя складывается портрет их автора, их достаточно чтобы рзаобраться в его убеждениях, взглядах и пристрастиях. Текст крайне субъективен и эмоционален, временами противоречив. Некоторые исторические заметки удивляют своей злободневностью.

Автор был и нежным религиозным человеком, и патриотом, и едким критиком Родины. Логос и мифос во всей красе. Рад, что нашел время открыть эту книгу. Читалась она долго, размеренно, но с неизменным удовольствием. Начинать как будто стоит с «Уединенного». Более компактного и насыщенного сборника, вышедшего первым. Странно что в издании 24 года первыми идут два короба «Опавших листьев».