М. Джон Харрисон «Устройство с Центавра»

С использованием заметок для Medium (https://loadeddice.medium.com/blown-out-of-the-space-8cdef84ce849 + https://loadeddice.medium.com/the-centauri-device-half-a-century-in-action-7da56cb2a89e).

После весьма скромных результатов продаж трилогии Кефаучи русские книгоиздатели приняли твердое решение с Майклом Харрисоном особо не связываться; как и в случае с Майклом Флинном, вряд ли причиной хронических неудач этого автора на рунетовском рынке стал перевод — сопоставление с еще быстрее слитым в стоки «Вирикониумом» (https://fantlab.ru/work53167?page=1#response244597) показывает, что не только народу, но и «лучшим людям города» (см. рецензию в https://fantlab.ru/work168565) Харрисон кажется автором чересчур неровным и требовательным к тонкой настройке читательского воображения. Да и еще две его значимые работы, «Устройство с Центавра» и «Курс сердца», на русском выходившие мизерным тиражом (под одной обложкой — в https://fantlab.ru/edition226620), также остались в тени, а практика показывает, что чем сильнее Харрисон критикует собственные книги, тем легче они читаются и тем более целостное впечатление оставляют. Подобное эстетическое расхождение я уже воспринимаю как данность для себя — окончательно укрепился во мнении, что, если сами дезертиры-нововолнисты (или критиканы типа Джо Уолтон и Колина Гринлэнда https://fantlab.ru/work528871) свою работу, обычно раннюю, осуждают за незрелость и эскапизм, это повод навострить ушки и внимательно присмотреться к “ошибкам юности”, допущенным в эпоху, когда автор еще не переметнулся в мейнстримное гетто, где ему, впрочем, неизменно сужден прием не более ласковый, нежели современным русским релокантам в Старой Европе или на Балтике.

Дополню более ранний восторженный отзыв https://fantlab.ru/work53159?sort=date#response284738 на эту работу иллюстрацией достойной сожаления (точно у бывшего адепта коммунистического милленаризма вроде Джиласа или Лема, разочаровавшегося в боге-неудачнике) неприязни самого Харрисона к космоопере:

«Мне эта книга никогда не нравилась, но в ней, по крайней мере, я смог выставить на посмешище три основных догмы НФ:

1) идентификация читателя с персонажем — движущая сила действия;

2) Вселенная познаваема;

3) Вселенная структурирована антропоцентрически, а ее богатства — достойный приз для колониалистов вроде нас.

«Устройство с Центавра» написано так, чтобы космоопера после него воспринималась вульгарной подделкой под пальп, чьи попытки очиститься от привкуса «[Лихорадки] субботнего вечера» сопряжены со стараниями пропылесоситься от всех черт реального пальпа и пройти незамеченными под радаром “Матерей Америки” или как бишь они там себя называют. Пальповую страсть к жизни заменили, при удаче, ритмы шанти или шумные комедийные номера. Или, если вам не повезло, — мотивы Lebensraum и кадетства в Звездной Полиции (в наши дни — стремление мелкой буржуазии к свободе и сексуальной раскрепощенности)”.

С той поры минуло полвека. Даже не зная о времени написания, безошибочно догадаетесь, что «Устройство с Центавра» создано по горячим следам Первой Войны Судного дня на Ближнем Востоке, но и современные урбанистические пустоши Газы, заваленные обломками высоток да источенные туннелями хамасовцев, до степени смешения схожи с бункерами на Седьмой Альфы Центавра, единственной планете, целенаправленно умерщвленной Человеком. Бастионы холодной войны успели разрушить, трудолюбиво восстановить и передвинуть из Берлина и Фульды в Сувалки и Донбасс, противостояние арабов и евреев, постепенно отрывающихся от традиционно атрибутируемых с ними «баз», сделалось только азартней, охватило новые технологические и социокультурные фронты — от Национального комитета Демпартии США или затянутых плющом университетских цитаделей военизированного прогрессивизма до скребущих шпилями облака небоскребов на нефтегазовых полях Персидского залива или джентрифицированных заводских кварталов Манчестера и Саутгемптона.

«В кульминации, когда ярость ливня разделяющихся боеголовок достигает пика, от систем обороны остается одно воспоминание на жарком ветру, а небо сотрясают разряды ионизации, и большую часть воды с поверхности уносит перегретым паром. Цель исчезает под облачным покровом толщиной до нескольких миль, и альбедо, сообразно этому, резко возрастает — последний отчаянный сигнал гелиографа боли.

В пять часов пополудни четвертого июля 2180 года саван окутал седьмую Альфы Центавра и, как положено хорошему савану, навлек на живых окончательное и терпеливое обвинительное заключение мертвых. Генеральши Го той эпохи удовлетворенно отвернулись от экранов, передернули плечами, зевнули — быть может, даже от скуки; ясно было, что их одолевают мысли о дне, когда в такой же хаос удастся погрузить половину земного шара, не повредив, однако, другой сверх определенных биологами минимумов. Со времени той милосердной окклюзии седьмая Центавра стала грудой мусора, провонявшей мокрым пеплом.

Затем явился доктор Гришкин, влекомый божественными знамениями и общеизвестными сведениями Галактической энциклопедии. Он намеревался развернуть поиск бункеров. К тому моменту дождь комнатной температуры равномерно сеялся над измененным пейзажем уже две сотни лет кряду. Пришелец обнаружил всепланетное болото, пересеченное бескрайними медленными реками, изобилующее мелкими, относительно спокойными заводями среди акров засоленного ила; и в каждом кубометре воды полно было органики на разных стадиях разложения или растворения — болото все провоняло и заматовело от старой смерти. Континенты утратили всякое сходство с картами догеноцидных времен. Наконец ... отыскал он трещины в реголите, сквозь которые сочилась тайными ручейками вода в давно покинутые редуты, на мили вниз».

Можно констатировать интересный случай, когда успешная реализация авторского замысла производит впечатление, прямо противоположное желаемому — «Устройство с Центавра» как “космоопера без героя” задачу представить жанр в ракурсе подделки под пальп уж точно провалило, да только художественной ценности от этого совсем не утратило, положив начало скрещиванию космооперы унаследованного маринистского оттенка с нарождающимся киберпанком и присыпав сверху это варево кристаллами Новой Волны.

И вот уже величайший охотник Демократии Человека Никобар Лэйн из https://fantlab.ru/work81396#response507785 с подозрением принимает у ксенобомжа энтропийное оружие, которое, не в пример Джону Траку, вынужден был еще и сам оплатить, опустошая счета и остатки припасов здравого смысла, а инсектоидные инопланетные захватчики перелетают из https://fantlab.ru/work53187 в Кефаучийскую трилогию на вакуумных течениях трещин и ущелий космического пространства, трескучим белым шумом «Бури крыльев» заглушая деконструкцию языка в режиме посткантианства, сдобренного логическим структурализмом. Ну, не только же о тягостных реалиях Мидлэндса эпохи удачно предсказанной стагнации британской и евросоюзной экономики середины 2020-х писать? (С лексическим и метафорическим богатством средневековых легенд, положенных на музыку The Velvet Underground для телепрограммы мертвого канала некорпоративного космопорта префектуры Тиба.) А миссия Трака на Альфе Центавра VII несколько напоминает сцены с участием Хорзы и его спутников в туннелях Командной системы мертвой планеты из «Вспомни о Флебе»; Бэнкс был хорошо знаком с Харрисоном и давал восторженные характеристики его работам.

Собственно, о том в книге прямо и говорится:

«Джон Трак облизал губы и заказал себе «никербокер-глори» с горсткой кристаллов тетрагидроканнабинола, после чего стал оглядывать присутствующих. В основном музыканты других групп, но также несколько космофлотцев, что, как и сам Джон Трак, рубили в музыке, вымершей году к 2000-му, и понимали, что Новая Волна — реальный винтаж. Кто сбежал, тот и победил, размышлял Трак под стоны старого «Страта» (и чувствуя, как при карточной игре со взятками, легкий, совершенно мнимый ветерок, от которого, однако, мурашки выступали на бедрах и икрах: ветер порта, ветер компаса странствий). Остальных увлекает музыка. Почему бы и нет?»

Сокращенная версия заметки для Medium (https://medium.com/@LoadedDice/the-naked-conductor-536b2b5a099d)

Это самая короткая работа Харрисона в его НФ-ипостаси и единственная, безоговорочно достойная считаться шедевром в своем роде; впрочем, ее зачисление в серию SF Masterworks от Gollancz служит тому надежным индикатором даже в эпоху, когда около трети номинаций на «Хьюго» не находят обладателей стараниями идиотов-догхантеров. «The Centauri Device», написанное на пике Новой Волны, служит точкой сборки большинства более поздних книг Харрисона, от «Бури крыльев» до трилогии Кефаучи, переведенной недавно на русский.

... Нельзя сказать, что никаких перемен в жизни капитана Трака не происходило вовсе. Отнюдь. Он кое-чего достиг: из героинового толкача стал героем революции, из бездомного побирушки — пилотом собственного грузовика, из сына космопортовой шлюхи, никогда не знавшего свою мать в лицо — другом последнего из великих рокеров Галактики. Но вы же сами понимаете, как много это значит — и как мало, когда над спинами ползущих к пропасти леммингов, по привычке именующих себя евреями и арабами, свистят парфянские стрелы бесчисленных жертв центаврийского геноцида? Ведь инопланетяне с Центавра, такое впечатление, добровольно проиграли войну, которую способны были выиграть, решительным броском сметя с доски все фигуры, кроме голубя мира...

Основная заслуга Харрисона перед жанром тут в том, что «The Centauri Device» вводит в космооперу законченного недогероя (не путать с антигероем). В полной мере первопроходцем Харрисон не стал: такого же ограниченного остолопа посылал в космопроходцы Бестер, пока его Гулливер Фойл не превратился сперва в тигра, а затем в графа Монте-Кристо. «The Centauri Device» ведет по иной дорожке этой развилки и решает судьбы мира иначе, отвечая на вопрос, что случилось бы, не претерпи среднестатистический космолетчик такой трансформации. И отвечает не шепотом, а грохотом взрыва.

Читать НЕПОНЯТНО. Вот такое выражение может применено для общего понятия книги. Из 244 страниц 188 посвящено убалтыванию героя всевозможными службами в необходимости лететь и привезти Устройство. Сюжет насыщен мраком и гнилью, беспросветной судьбой всех героев и персонажей. Произведение скорее всего подходит к серии «Сны Разума», чем в серию «Шедевры фантастики». Стиль написания — беспорядочный , персонажи не прописаны. Только обрывки, наброски, недосказки. Главный герой — заложник своей неудавшейся судьбы. После такого повествования и рисунков мира будущего финал весьма логичен — такого мира не должно существовать!