Владимир Солоухин «Письма из Русского музея»

Эта книга — не про живопись, не про искусство, хотя в некоторой степени и про живопись... Позднее сам автор прямо скажет: «Дело не в том, что письма – из Русского музея. Просто накапливается ряд мыслей, чувств, представлений, нужно их высказать, использовав как повод (или как литературный прием) Русский музей.»

Эта вот искусственность самого приема — письма — чувствуются уже в самом начале «Писем...» Да, автору надо было сказать, но вместо газетной статьи (или цикла статей) выбрал такую вот форму. Поэтому перед нами все же публицистика, но в своей наиболее совершенной форме, в форме эссе, в форме рассуждения. Сейчас многие эти мысли стали уже общим местом, но в 1966 году надо было иметь решимость говорить вовсе не то, что ждут от советского писателя, а он говорил, что надо бы вернуть исторические (т.е. дореволюционные) названия улиц, городов, это когда в каждом городе была, например, улица Ленина (да что была, они и сейчас до сих пор есть). Тенденция автора была понятна (начнем с улиц, а там и общественный строй поменяется...), но самое поразительное — насколько свободно и открыто Солоухин об этом говорит, никакого эзопова языка, никаких полунамеков — всё открыто, ясно и четко. Тогда это была бескомпромиссная, жесткая и яркая публицистика. Казалось бы, время поменялось, и теперь эти тексты должны не только потерять актуальность, а выцвесть, поблекнуть, но... многие мысли вполне подходят и для нашего дня.

Дочитав эту небольшую книгу, поняла, что мне сложно про нее написать. Это не совсем тот Солоухин, к которому я привыкла – лиричный, обаятельный и как-бы это сказать... впитавший в себя тихую нежность средней полосы. Здесь у нас городской житель, журналист и публицист. И книга вышла скорее сборником эссе на социально-культурные темы, что, впрочем, не делает ее неинтересной или устаревшей, как это часто бывает с такого рода произведениями. Эти размышления в условно в эпистолярном жанре были напечатаны примерно полвека назад. И это тот самый случай, когда согласно поговорке «у нас ничего не меняется за 100 лет, но все за 10».

Например, в первых нескольких он рассуждает о городской архитектуре, огорчаясь тем фактом, что из-за современной хаотичной застройки и уничтожения старинных зданий Москва становится менее привлекательным городом, чем Ленинград. Где сохранился облик города если не с Петровских времен, то хотя бы с 19 века. А именно это привлекает туристов и именно это радует жителей. «Все в плащах, скроенных одинаково... я похож на улице на всякого и совсем теряюсь на углах», как написал Саша Черный. С городами та же беда.

«На месте уникального, пусть немного архаичного, пусть глубоко русского, но тем-то и уникального города Москвы, построен город среднеевропейского типа, не выделяющийся ничем особенным. Город как город. Даже хороший город. Но не больше того».

Тексты получились с одной стороны немного английскими по стилю – особенно сожаления насчет отсутствия удобных письменных столов в номере современной гостиницы. Есть в этом что-то такое от викторианского путешественника. С другой, в том что касается искусства, они кажутся несколько дилетантскими. При всей их социальной остроте (увы, до сих пор не утратившей своего значения), рассуждения о живописи, пожалуй, не самая сильная черта автора.

«Письма» были написаны в период увлечения Солоухина иконописью, поэтому именно этой стороне искусства здесь уделено основное внимание. Он восхищается Дионисием и яркостью и свежестью икон 12-15 века, и сожалеет о том, что большая их часть погребена в хранилищах почти без шансов быть увиденными публикой. А также о том, что музейная деятельность очень мало направлена на рекламу, точнее популяризацию искусства. Нет информации о выставках, нет каталогов, нет в залах кураторов, готовых рассказать и показать то, что пропустил бы сам, ответить на вопросы, заинтересовать. Вот это вот все, по большому счету, начало меняться вот только сейчас. И то очень медленно.

Финальные письма посвящены попытке проследить пусть русского искусства, начиная от икон и фресок до работ Репина, Сурикова и их современников.

Здесь Солоухин сначала восхищается Венециановым, сделавшим шаг от парадного портрета в сторону пейзажно-жанровой живописи (кстати, я кажется, и не видела его «Очищение свеклы»), а затем на этот самый «жанр» неожиданно ополчается (Маковский, Перов и т.д.) и передвижников в целом, рассматривая их реализм, как своего рода газетные анекдоты: «развлекательный, обличительный, с подковыркой, вот именно фельетонного направления жанр».

Зато он выделяет тех художников, которые, «уйдя от жанра», обращались к духовной живописи. Например, Нестерова, Поленова и Иванова. «Ушли от жанра два богатыря. Нестеров – в религиозную романтику. Васнецов – в русскую сказку и в русский эпос». При этом Суриков, неожиданно, у него «титан». Вообще, рассуждения о живописи написаны явно с большим акцентом на христианские мотивы в творчестве, и оттого весьма пристрастны не в лучшем смысле. Например, отдавая должное Поленовской «Христос и грешница», он пишет, что это полотно «не бог весть что с живописной точки зрения». Репин у него «тяжеловатый», а Бродский – так и вообще «откровенно не выдающийся художник».

Тем не менее, несмотря на спорность высказываемых мнений о художниках, мне жаль, что Солоухин не продолжил эту серию писем. Это было бы любопытно.

«Конечно, если уйти с головой, то можно найти столько предметов для разговора, что не напишешь и за целый год. Вот, например, если именно уйти с головой, разве не интересно проследить, как разные русские художники решали тему Христа».

«А пейзаж вообще? Разве не отдельная тема для разговора? От Венецианова до Васильева, от Васильева до Куинджи, от Куинджи до Саврасова, от Саврасова до Левитана...»

«Хотите, я назову вам несколько имен, за каждым из которых вы почувствуете (нельзя не почувствовать) бездну не то что возможности – необходимости понять и осмыслить... Рерих. Бенуа (и вообще «Мир искусства»). Кустодиев. Билибин. Петров-Водкин. Малявин. Архипов. Серов, наконец, Валентин Серов!»