Илья Масодов «Черти»

Сюжет формально про Гражданскую войну. Девочка Клава Орешникова теряет мать и сестру при артобстреле, скитается, попадает к разным людям, которые её насилуют, мучают и вообще ведут себя отвратительно. Но это если совсем грубо. На самом деле всё происходящее очень быстро перестаёт быть похожим на историческую драму. Мёртвые здесь ходят и разговаривают, у мальчика Петьки, который к Клаве прибивается, вместо головы — собачья. Старухи, убитые бронепоездом, продолжают шевелиться и перебирать ногами, потому что смерть выбрала их как «средство передвижения». Люди жрут друг друга, насилуют трупы, совокупляются с кем попало. Особенно запоминаются сцены с Лениным. Он там является Клаве в Горках, смотрит на неё «лукаво, с прищуром», и от этого взгляда девочке становится так страшно, что она готова провалиться в обморок. Ленин знает о ней то, чего она сама о себе не знает, и поднимается над толпой, «будто стоял на лифте». Вождь мирового пролетариата как демоническая сущность, которая видит тебя насквозь — образ, конечно, мощный.

По поводу жести и гуро — тут этого навалом, и это именно то, за что книгу или любят, или ненавидят. Изнасилования детей, пришитая к телу мальчишки собачья голова, людоедство, опарыши, расчленёнка, ходячие покойники, секс с трупами. Всё это выписано с таким спокойным, въедливым смакованием, что иногда реально передёргивает. Но в этом и есть фишка Масодова: он не просто пугает, он создаёт мир, где смерть и разложение стали обыденностью, где граница между живым и мёртвым стёрта настолько, что уже никто не удивляется. И вот тут важно — есть в этом всём смысл или это просто чернуха ради чернухи? По мне — есть. Причём вполне конкретный. Масодов показывает Гражданскую войну не как героическую страницу истории, а как момент, когда мир сошёл с ума и провалился в ад. Люди перестали быть людьми, мораль отключилась, остались только инстинкты — жрать, трахаться, убивать, выживать. И в этом аду ходят черти, мёртвые встают, а Ленин оказывается главным демоном, который эту мясорубку и запустил.Особенно цепляет, что весь этот кошмар показан глазами ребёнка. Клава воспринимает происходящее как данность, она не ужасается, потому что ужасаться уже нет сил. Она просто идёт дальше, теряя по кусочкам себя, и в финале приходит к той самой яме, которая «хранила ответ на какой-то вопрос, непроизносимый, но очень важный». И этот ответ — смерть, которая оказывается единственным освобождением из этого ада.

Язык у Масодова отдельный кайф — вязкий, тягучий, платоновский, с постоянными повторами и странными оборотами. Он сам по себе создаёт атмосферу, затягивает, как болото. И несмотря на всю мерзость происходящего, оторваться реально трудно — хочется дойти до конца и понять, что там, в этой яме.

9 из 10 за смелость, за атмосферу, за то, что после книги остаётся не просто отвращение, а какое-то странное очищение. Как будто заглянул в преисподнюю, побродил там — и выполз обратно.Роман не пытается развлечь, а пытается через язык, образы и переживания показать то, что редко удаётся описать словами о войне, страхе и людской боли. Не всем зайдёт, но если вы готовы к такому путешествию — оно того стоит.

В сравнении с предыдущими работами автора роман хоть и шагает все теми же вехами, что и его товарки, но выглядит неожиданно куда более внятным и сюжетно выверенным. Если раньше Масодов уже с конца первой трети истории пускался в бесконтрольный бесовский пляс, где главным был витиеватый шок-контент, выдержанный в обволакивающих сочных строках безумца из психушки для педофилов-расчленителей, то теперь все то же самое он пускает на полноценное структурное развитие, более-менее выдерживая начало-середину-конец, связывая их не только плясками на детских костях, но и тонкой нитью событий, которую все-таки можно разглядеть за насильственной греблей на длинные дистанции, пОтом, спермой и суровыми пачками разделанных на неровные детальки трупов. Более того, при желании можно увидеть, что Масодов некоторым образом закольцовывает «Чертей» на выход в мир «Мрака твоих глаз», соединяя безумные вселенные террора и поиска антиБога, где нЕлюди-красные хоть и открывают дверь в Адский Мир, но при этом и сами же становятся на страже этих дверей, не выпуская еще более страшное зло, чем они сами.

В «Чертях» писатель уже не так зверски богоборствует, склоняя чашу весов ненависти в сторону большевизма, но и тут бедолаге Всевышнему то и дело попадает на орехи, а невинные детские создания, несущие свет путем волшебных слов, знаков, символов и кровавой каши из сопутствующего человеческого материала, просто не могут не попинять в сторону «проклятой поповщины». Делается это с потрясающим художественным вкусом и с умением в строгих лингвистических формах окутать читателя так плотно, что он употребляет в буквенную пищу такое, что раньше и представить себе не мог даже в страшных снах.

Правда, даже здесь чувствуется, насколько товарищу Масодову больше важна форма, нежели содержание: все-таки он то и дело вводит персонажей из ниоткуда и сбрасывает их опять в никуда, словно рассказы в рассказе. И некоторые сюжетные линии, особенно психологические моменты, тоже никуда не ведут, обрываясь то в середине, то под самый конец. Замечаешь это только по завершении чтения, обдумывая прочитанное, ибо сия литературная мерзость захватывает тебя и не отпускает до самой последней, такой же безумной, точки. Но все-таки замечаешь, и в очередной раз убеждаешься, что вся предыдущая работа, являющаяся как бы черновиком для автора, так и не вывела его на нечто более цельное, нежели взрыв мозга читателя отдельными ударными кровавыми брызгами и попытки загнать христианскую душу в свой темный масодовский подвал, чтобы запереть ее там в личном пожирании собственной тьмы.

Итог: «Черти» — это некая сборная солянка «лучших» моментов «Мрака...» «Тепла...» «Сладости...» и «Ключа...» в попытках вывести литературный корабль из неуправляемой психоделики на более устойчивую почву сюжетно вменяемого произведения. С переменным успехом. Но точно с неменьшим творческим безумием и отрицанием любых границ морали и нравственности этого мира.

Гримдарк времён Гражданской.

Грязь, чернуха и некросюр.

Чувствуешь себя испачканым во всевозможных физиологических жидкостях.

Я привык, что литературная мистификация — всегда признак качества, игра ума состоявшего автора. Здесь не так. Кто-то из знаменитых решил шокировать общественность мерзким садомазо в сеттинге Гражданской войны. Куда там Паланику.

Жестокие изнасилования детей, изощрённые убийства, пришитая к телу мальчишки собачья голова, заклинания, полёты, людоедство, и смерть, кругом смерть и черти.

Подумалось, что Россия заслужила всё с ней происходящее, номинируя такие вещи на НацБест.

«Ведь Клаву, как наверное уже понял читатель, постоянно влекло к смерти, каждый раз, убежав и спрятавшись от нее, она потом снова кралась ближе, дрожа и ничего не соображая в гипнотическом любопытстве. Смерть иногда снилась ей как цветок, растущий посреди лесной полянки, к которому так страшно было подходить, хотя ничего страшного вокруг, вроде бы, и не было, но Клава-то знала: смерть там, и все равно приближалась, ступая сандаликами по мокрой от дождя траве.»

«А больше всего Клаве хотелось к яме. Даже если она самой себе не признавалась в этом, ей хотелось к яме, ее тянуло к ней, встать на краю и посмотреть, что там внутри, хотя она вроде уже и смотрела, но а вдруг там что-то еще? Яма хранила ответ на какой-то вопрос, непроизносимый, но очень важный для Клавы»

Обо всём этом много раньше и намного талантливее, злей и веселее, и главное, короче писал Летов:

«Некрофилия, некрофилия, моя изнурённая некрофилия»

и эпиграфом ко второй цитате:

«Яма покажет, яма научит».

Ближе к середине автор намекает, и я с радостью хватаюсь за мысль, что все ужасы, происходящие с девочкой Клавой — посмертные мытарства. На самом деле девочка погибла от того же снаряда, что убил её мать и сестру. И всё остальное — постмортемные испытания.

С этого момента в описаниях появляется даже какая-то декадентская красота и мертвенная лирика, а некоторые образы весьма ярки и архетипичны. Только поймаешь какую-то ритмику, как опять начинаются опарыши и расчленения детей подручными средствами.

А ещё у отрицательных персонажей говорящие фамилии: Барановы, Рогачевы. Это отсылает нас к «скотоголовым» чертям.

Эпатирующая контркультура за гранью фола. Грязный поток сознания, вьющий смрадную нить сюжета. То ли девиантное изживание травмы Гражданской, то ли просто выблев графомана-извращенца.

Мистический сплаттерпанк начала нулевых.

Наиболее, пожалуй, близкий референс, если не уходить совсем уж в мамлеевщину (один из потенциальных авторов этого романа, кстати) это самые жёсткие вещи Елизарова.

Не Гражданскую из себя выдавливал автор, а семьдесят лет вечноживого Ильича в мавзолее и пионерию. Нельзя обвинять автора, что ему настолько остЧЕРТел Советский Союз, что только через такую радикальную контркультурщину, он, надеюсь, смог избавиться от травм советского детства. А может, наоборот, этим романом автор признавался в любви Ленину и детям в пионерских галстуках.

«Рано утром

         Мы встанем в очередь в мавзолей»

Читать стоит, но только на свой страх и риск.

1-10(МЕРЗКО-ПРЕКРАСНО)

Данный «роман» меня не впечатлил. Возможно от моего личного отношения к автору и его произведениям (один из моих фаворитов по количеству высоких оценок). В сравнении с рассказами и «крупной формой» — «Сладость губ твоих нежных», ожидаешь подобную же степень деконструктивизма, или какие-то новые его вехи, но не получаешь ничего нового, а точнее деконструкцию уже самого автора как скатывание в самоцитирование и самоповторы. И если у некоторых писателей это воспринимается как фишка, то в этом случае почему-то просто становится скучно/вторично. Насилие есть, анубис есть, Ленин даже с Троцким и Дзержинским есть, чёрное космическое колдовство и леденящий душу холод тоже есть. А вот смысла — нет. Есть там один персонаж, который по-быстрому спешил смысл топором из головы выбить. Бум — и смысла нет. Вот Илья видимо ему и попался под руку. А потом Илья зачем-то ожил и пошел «Чертей» писать. Всё, Илья, ты уже того, мертвый, писать можешь, а написать не в силах. А почему? Руки — есть, а голова — где-то там осталась, нет головы больше.

После настолько осязаемой атмосферы романа, я могу сказать, что теперь точно знаю, как выглядит Ад. Каждая строчка написана настолько интересно, что даже не всегда замечаешь, насколько ужасную чернуху читаешь. Это одна из тех книг, которую я обязательно когда-нибудь перечитаю.

Чудовищная панорама Гражданской войны в России, плавно переходящая в описание грандиозных битв сверхмогущественных демонов, в сущности, демонстрирует компедиум представлений среднего россиянина о том времени. Масодов играет как с просоветской так и антисоветской мифологией, изображая, так сказать, «черное на черном» и доводя пошлость масскульта до уровня гротескного абсурда.

Роман «Черти» прям и грубоват в сравнении с изысканным плетением черных кружев трилогии «Мрак» — «Тепло» — «Сладость», однако эта схематичная грубоватость вполне концептуальна, преднамерена и ничуть не мешает получать наслаждение от текста.