Блог


Вы здесь: Авторские колонки FantLab.ru > Авторская колонка «witkowsky» облако тэгов
Поиск статьи:
   расширенный поиск »


Страницы:  1  2  3  4  5  6  7  8  9 ... 26  27  28  29 [30] 31  32  33  34 ... 39  40  41

Статья написана 22 июля 2015 г. 01:12

После долгих сомнений издательство «Престиж Бук» решило в качестве первой «двойки» в малой серии издать именно две фантастических книги, Фиалко и Цевловского. Объем получается страниц на 500. К общему сведению: книга будет выпущено в категории «малой рамки» в ценовой категории УРР.

О романе Н. М. Фиалко «Новый град» я писал давно – https://fantlab.ru/blogarticle27768

О романе фантаста Федора Цевловского «Церон» судите по размещаемому ниже отрывку.

Информация:

Федор Григорьевич Цевловский (ок.1898 – 1969, Тунис) – русский писатель-эмигрант, автор фантастических романов «Церон» и «Черная река», вышедших в Белграде на русском языке соответственно в 1936 и 1969 годах. Бывший кадет Суворовского кадетского корпуса (13-й выпуск), эмигрировал в 1920 году через Константинополь, позднее жил во многих странах. Научно-фантастический роман «Церон» демонстрирует писателя как незаурядного мастера художественного повествования в рамках политической интриги.


* * *

Джонсон в 10 час. по европейскому времени уже изучал пришедшую от Леви подробную радиоинструкцию. Вечером на аэроплане он уже летел в Нагасаки. Прилетев туда, он сейчас же уведомил Леви о своем прибытии учтивой телеграммой, составленной в японском стиле. Благодаря ряда поездок: по островам, в Корею, в Манчжурию по Гирин-Хойренской железной дороге, Джонсон стал входить в курс дальневосточных дел и постепенно вникал в настоящее положение страны. Многочисленные агенты концерна одновременно давали ему возможность завязывать связи там, где он считал это нужным. Чем больше Джонсон узнавал страну, тем больше он убеждался в неправильности своего прежнего подхода к ней. Он постепенно все больше склонялся к тому, что именно эта страна – тот инструмент, который недоставал концерну для сведения счетов с «Цероном». Он ясно понимал, что несмотря на всю предупредительность и вежливость, с которой его всюду встречали, ему будет очень трудно приобрести доверие главных действующих лиц. Ему начинало казаться, что он уже начинает разгадывать настоящие причины постоянного агрессивного поведения этой страны. Он уже был почти уверен, что все заявления о том, что хочет Япония, как и гордые уверения в ее исключительной мощи, ничто иное, как защитная вонь, слизь или перемена цвета, т. е. то, к чему прибегают для самозащиты маленькие, перепуганные насмерть животные. Но перед тем, как выработать свой окончательный план действий, он всюду, даже в истории этой страны, искал подтверждения своих догадок. Для этого он с выдержкой пуританина овладел в совершенстве диалектикой азиатов. Всюду при посещении храмов, на ловле рыбы чайками, на празднествах и прогулках, всюду, где представлялась хоть малейшая возможность, он собирал всевозможные данные. Он узнал все интересное для него из войн Японии с Китаем, Россией и Германией. Факт, что война России была объявлена в военном совете лишь большинством одного голоса и то голоса Микадо – подтверждала его предположение. Подтверждалось оно блестяще и в случае войн с Китаем и Германией. Джонсону становился понятным весь фейерверк угроз, исходящих отсюда в направлении Филиппин, Индии, Австралии, Панамы. Он понимал, почему эта страна создавала пачки буферных государств, даже рискуя из-за этого обанкротиться. Джонсон больше уже не колебался; он знал, что страной самураев руководит исключительно простой животный страх за свою безопасность, боязнь потерять свое море, свои острова, свое солнце. Эта страна со страхом до сих пор вспоминает про то, как распоряжались ею сто лет назад адмиралы черной эскадры. Северный ветер напевает ей постоянно сказку про то, что восходящее солнце льдин растопить не может, но угаснуть от них может. А все пожирающая китайская саранча, легко убиваемая, но даже мертвая, оставляет пустошь после себя. Усвоив, что страх перед будущим – главный действующий фактор в истории страны, Джонсон стал энергично действовать. На нескольких конференциях он постепенно познакомил видных деятелей, принадлежащих к кругам, близким правительству, с борьбой концерна и с деятельностью самого вампира. Зная слабую сторону собеседников, Джонсон действовал уже наверняка. Методично, с упорством воды, долбящей камень, он разворачивал перед аудиторией все этапы пока безуспешной борьбы, ведомой концерном. Он с горечью вовремя оттенил не совсем сочувственное отношение к их борьбе некоторых великих сил. Отношение к нему становилось теплее и искреннее. Почувствовав это, на специальной конференции он во всех подробностях осведомил их об адской крепости обсерватории, созданной в Гималаях вероятно лишь, как одно из звеньев цепи, которой хотят задушить Азию. Этот доклад ударил, как гром, на присутствующих. Инициатива перешла к Джонсону. Вечером к нему в гостиницу пришел офицер генерального штаба, держа в руках папку. В папке были некоторые документы осведомительного отделения. Джонсон, взяв ее в руки, напряг всю свою волю, чтобы не выдать овладевшего им волнения.

В ней был один документ из Англии, в котором говорилось, что на крупнейшей шотландской верфи спущен сделанный по частному заказу ледокол «Церон». Оборудование ледокола было произведено на основании собранного по целому миру опыта плавания в Полярных океанах, даже при максимальной возможной толщине льда. Механизация управления и содержания ледокола максимальна. Сделана она по специальным патентам инженеров той группы, которою был заказан ледокол. Пробное плавание прошло блестяще. Происхождение и состав частной группы, построившей ледокол, пока не удалось выяснить.

Другой документ был из русского отдела. Ледокол «Церон» погрузил огромное количество съестных припасов и несколько голов рогатого скота. Количество команды выяснить не удалось. Судну с нормальным количеством людей таких припасов достаточно было бы на десять лет. В другом порту погружены главным образом машины для производства горных работ.

Документ с почти тождественной информацией был и от американского отдела, так как «Церон» подходил за грузом машин также и к берегам Аляски.

В дальнейшие годы против имени «Церона» лаконически стояло: сведений не имеется.

Под предлогом съезда христианских миссионеров севера Джонсон вызвал главу алеутской миссии в Токио. Народу на докладе алеута было много, но из христиан по паспорту только Джонсон. Алеут во всех подробностях передал все то, что рассказали ему туземцы, вернувшиеся с промыслов. «Церон» видели неоднократно несколько человек. Двух очевидцев алеут привез с собой. Конференция закончилась в атмосфере, полной электричества. Джонсон потирал от удовлетворения руки. По словам туземцев гнездо «Церона» лежало восточнее полюса между русскими и американскими территориальными водами. Это была та область, куда изредка, раз в несколько лет, отправлялся жаждущий славы исследователь, который по традиции оставлял на льду флаг своей нации. Таких флажков должно было быть там около двенадцати, лишь флажок с японскими цветами никогда никто там не оставил. Через несколько дней после этой конференции Джонсона вызвали. Его привели к министру, который ему открыто сказал:

– Если вы беретесь подготовить Старый и Новый свет к моральному уничтожению «Церона», физически его уничтожить беремся мы.

После нескольких разговоров по радио с Леви Джонсон уведомил министра, что через несколько дней они поставят весь мир на ноги. Министр в ответ дружески пожал ему руку.

Печатные станки загудели на всем земном шаре и перед миром снова всплыл странный образ кровожадного вампира.


Статья написана 21 июня 2015 г. 12:18

Пишут мне в нашей теме, что не надо эту книгу издавать: это скучный роман роман из жизни петербургских обывателей.

Может, и впрямь так, и Калистро, сваривший в романе целый котел брильянтов и т.д. – это все обыватели. В любом случае надо решать всем вместе: неужто это так скучно, и к приключениям отношения не имеет и т.д.?

Вытащил я тут наугад кусочек главы из начала второго тома.

Не переиздавалось это после первой (1850) публикации.

Не годится в рамку, тогда так и скажите...

Отрывок намеренно даю первый попавшийся.





<...>Щукарев не мог удержать восклицания при этом неожиданном явлении.

– Что ты там нашел, Федот Севастьяныч? спрашивал Червляк, спускаясь, в свою очередь, в юрту.

Федот не отвечал ни слова и продолжал разглядывать странное существо, не переменявшее своего положения и продолжавшее также пристально смотреть на Щукарева.

Это была, по-видимому, женщина, одетая в парку – род рубашки без разреза у ворота, из китовой кожи с блестящею серебристою шерстью и стоячим круглым воротником из оленьей кожи, шириною в ладонь; поперек парки была пришита рядами козья шерсть и обвешана корольками, ремешками и носиками водяной птицы – топорка. Воротник был весь унизан бисером, выведенным узорами; к передней части его пришито несколько длинных, висевших по платью ниток, на которые нанизаны корольки и бисер. Рукава и подол парки обшиты мехом; кроме парки, не было на этой женщине никакого платья, и босые ноги её резко отделялись от зеленой рогожи, на которой алеутка сидела поджав ноги. Волосы её были завязаны сзади в пучок, немного повыше затылка; спереди они шли прямо, нависли на лоб и были обрезаны у самых бровей, так что лба было вовсе не видно. Но страннее и даже неприятнее всего было лицо этой женщины: старое и морщинистое, оно было, сверх того, татуировано весьма безобразно: от нижней части носа до средины ушей шли по обеим щекам две синеватые дорожки, а от нижней губы к подбородку – широкая полоса такого же цвета. В дырочке, проколотой под хрящом в носовой мякоти, были продеты четыре длинные нитки, с нанизанными на них корольками, янтарем и бисером; под губами проколоты еще две дыры, в которые вставлены длинные косточки; наконец к каждому уху был пришит нитками из жил, вокруг всего уха, голубой и белый бисер.

Дав Щукареву рассмотреть алеутку, Червляк сказал ему голосом, в котором выражалось удивление:

– Так и есть! Я совсем позабыл, что эту женщину мы должны были найти здесь, в этой самой юрте. Она бы не вышла из неё, если б от этого зависело её спасение.

Щукарев, в свою очередь, посмотрел с удивлением на Матвея, ожидая объяснения этих слов. Тот продолжал задумчивым и даже немного-грустным тоном:

– Пять раз был я на Уналашке, и каждый раз находил эту женщину во всякое время на этом самом месте, кроме того часа, когда восходит солнце; она встречает солнце непременно всякий день, зимою и летом, в какую бы то ни было погоду, на маленьком утесе, около того места, где мы пристали к берегу. Это такая чудовая женщина, каких мне не приходилось еще встречать на белом свете. Зовут ее: Ангагенок-Кехтындаг; по-нашему, это будет значить: «девка пуговица».

– Девка-пуговица! повторил в изумлении Щукарев. – Это еще что за название?

– Я тебе расскажу, почему оно дано ей. Посмотри пристальнее на правую руку алеутки: что ты видишь?

– Ничего особенного, кроме того, что рука эта очень грязна и что на указательном пальце ноготь очень длинен и завострен как ножик.

– Это еще ничего; это ты почти у всех алеуток увидишь. Ноготь этот служит точно ножом для работы; им разделяют они траву и даже жилы морских зверей на самые тонкие продольные волокна; с помощью этого ногтя они плетут из травы разные ковры, корзинки и мешочки; из жил сучат пальцами ровные, тонкие нитки, которыми шьют платья, или вышивают такие узоры, каких не выведет любая нижегородская золотошвейка. Вышивают они обыкновенно на коже, выделанной из перепонки, которая бывает в горле у птиц; пришивают к коже белую оленью шерсть, волосы из лошадиного хвоста, козью шерсть и даже шелк, который им дарят промышленники; все это они так искусно переплетают, что вышиванья их не отличишь издали от мелко-низанного бисера, и шьют это все иголками без ушков, сделанными из костей чаичьих ног. Если даже алеутки и нашу железную иголку добудут, то все-таки обломят у неё ушко, обточат тупой конец и сделают зарубку, чтоб привязывать к нему нитку.

– Вот что! Но ведь ты хотел мне рассказать, отчего эту алеутку назвали девкой-пуговицей.

– И впрямь, отвечал, смеясь, словоохотливый мореход: – поди ты! это уж такой чудной народец: все, о чем ни зачни рассказывать, будет не по-нашему; так как тут не пересказать их проделок? Ну, так рассмотрел ты хорошо руки алеутки?

– На правой кисти, по самой середине у нее какой-то странный нарост.

– То-то и есть, что это не нарост, а пуговица.

– Какая пуговица?

– Простая, матросская. В шестьдесят девятом году зимовал здесь капитан лейтенант Левашов. Девке этой тогда еще не было и пятнадцати лет. Ей и приглянись один матрос с русского корабля, да так, что она без него на свет Божий глядеть не могла. Матросу весной надо было уехать с острова. Он и уверь девку, что непременно вернется к ней и возьмет ее с собой в Россию. Не сказал он ей только наверное, когда приедет, а велел ждать себя всякое утро, пока солнце всходит. Хорошо еще, что не велел себя целый день дожидаться – девка тут бы на утесе и окочурилась. Ну, вот, с тех пор – этому уж скоро лет пятнадцать будет – и ждет она этого матроса, разрядившись в свое лучшее платье, всякий день от утра до вечера, не говорит ни с кем ни слова и ничего не делает. Даже есть ей сродственники кладут на колени, а без того не попросит. Дикари смотрят на нее, как на какую-то юродивую и думают, что она счастье дому приносит; да кроме того, уважают они ее за то, что она дочь их тойона, старшины. Сначала девка была еще туда и сюда и ковры плела и рассказывала, что вот матрос скоро вернется, но чем больше годов уходило, тем она становилась нелюдимее. Осталась у неё на память от матроса всего одна пуговица: она возьми, да сдуру-то и пришей ее к своей руке, чтоб всякую минуту смотреть на нее да целовать. Сначала, разумеется, рука у неё сильно болела; она все перетерпела, и кожа потом привыкла, так что теперь пуговицу разве с рукою оторвешь. Вот за это дикари и прозвали ее «девкой-пуговицей». Подумаешь, какая глупость не взбредет иногда на ум бабе!

После этого философского заключения, Червляк стал толковать о том, что дикарей, однако ж, все-таки не видать, и что надо узнать этому причину. Рассудив, что они непременно должны были принести пищу алеутке, оставшейся в юрте, он решился устроить засаду поблизости селения и захватить тех, кто вернется в юрту, принудив потом ласкою, или угрозами, объявить причину, по которой они бежали из селения. Щукарев хотел остаться сам в этой засаде, но Матвей решительно сказал, что присутствие передовщика необходимо на судне, и что он один с толмачом и другим промышленником постарается захватить какого-нибудь алеута.

– А ты пока в это время устрой по берегу речек клепцы для лисиц, сказал Матвей: – по ночам они приходят воду пить, так, авось, и попадут в капкан. А для большой охоты нужно прежде всего какого-нибудь алеута поймать; без них мы ничего не сделаем: они одни знают места, где больше зверей собирается, где бобры водятся, где надо котиков бить. Ждите нас к себе на судно и далеко не отходите от него; коли нам нужна будет ваша помощь, мы выстрелим из ружей.

Простясь с мореходом, Федот с остальными промышленниками вернулся на судно. На другой день он вздумал выпустить из трюма двух камчадалов, наказанных за пьянство от мухомора. Мера эта, однако ж, ни к чему не послужила: один камчадал, выпущенный на волю, тотчас же бросился в море и утопился, другой бежал в горы в ту же ночь.

На третий день Червляк вернулся на судно с своими товарищами. Он рассказал, что все случилось, как он ожидал: они захватили алеута, приносившего пищу девке-пуговице и, обласкав его, узнали от него причину бегства дикарей. Якуты, бежавшие с судна, еще во время плавания его к Уналашке, попали на остров, где было несколько Алеутов с Уналашки, приехавших в байдарах на бобровый промысел. Беглецы, из мщения, или для приобретения благосклонности дикарей, распространили между ними слух, что судно русских приехало с тем, чтоб истребить всех алеутов. Испуганные дикари поспешили вернуться на Уналашку предупредить своих соотечественников, и едва успели принести им это известие, как русское судно показалось в заливе. Тогда, побросав все свое имущество, алеуты убежали в горы. Пойманный и обратно отпущенный дикарь обещал разуверить своих единоземцев и обнадежить их в дружелюбном расположении промышленников.

Действительно, на другой день показалась на берегу партия алеутов, человек в тридцать. Они приближались к судну со всеми признаками боязни и недоверчивости. Чтоб совершенно успокоить их, часть промышленников положила ружья и пошла к ним навстречу, держа в руках нитки бисеру, корольков, стеклярусу. Алеуты, забыв все опасения при виде этих драгоценностей, бросились к промышленникам и стали променивать на бисер бобровые, лисьи и котовые шкуры. Другие, поблагоразумнее, просили ножей, топоров, железных и медных сосудов. Дикари были одеты в такие же парки, как и женские, только шитые из кож топорков, обвешанных козьей шерстью, красными перышками, ремешками из серебристой кожи морских котов. Штаны и сапоги их были сделаны из горла сивучей; у некоторых, сверх парки, были надеты камлеи – рубашки из кишок морских зверей, с мешком, надеваемым на голову в сырую погоду; у других были на голове деревянные шляпы в форме желоба, выходившие на аршин вперед и украшенные корольками и сивучьими усами. Алеуты были плотного сложения, невысокого роста; коленки их немного согнуты вперед от частого сиденья; смуглые лица, несмотря на узкие глаза и немного выдавшиеся скулы, были довольно приятны и движения и жесты быстры; волосы на голове черные, жесткие и прямые, на бороде весьма небольшие и редкие.<...>


Статья написана 15 июня 2015 г. 02:56

Памяти А. С.



Тень креста завращалась, прозрачная словно слюда,

Стала храмом летающим белая тень вертолета.

Это правильно: пылью соленой уходишь туда,

Где в небесных морях ждет тебя генерал Фудзимото.



Но якшаться с покойником нынче тебе не с руки,

Генералу положено гнить в самурайской могиле,

А тебе – вспоминать, как под Нарвой, заслышав рожки,

Восставали в крестах те, кого отродясь не крестили.



Видишь, вышние рати идут на последний удар,

Размышлять ни к чему, полумеры не стоят усилий.

У пролива скорбит умирающий град Арканар,

Что героям опять не хватает албанских фамилий.



Вековая традиция наша – кто смел, тот и съел,

Океан Айвазовского мутен хотя и неистов.

Никакого прогрессорства, это печальный удел

Полоумных актеров, отчаянных униформистов.



Не нашлось тебе места в грядущих бездарных мирах.

Но едва ли ты станешь томиться у берега Леты.

Никакого надгробия, ибо развеялся прах

Над Москвою рекой, над холмами зеленой планеты


Статья написана 5 февраля 2015 г. 17:28

Вниманию интересующихся: ниже — окончательный вариант моей статьи к роману Сергея Шервинского "Ост-Индия"


СВЕТ МАЛЫХ ГОЛЛАНДЦЕВ

Голландцам ли судьба царить за океаном?

Константейн Хёййгенс


Перед читателем – исторический роман. В самом строгом значении этих слов. Тем не менее в нем нет ни единого персонажа, взятого собственно из истории.

В первой и последней главе романа фигурирует эпизодический герой – живописец Иохим из Дельфта. Он пишет письма в заморские края своему другу, главному герою, пытаясь выразить свои мысли о живописи словами; однако словами он, живописец, изъясняется плохо.

Кроме того, главный герой романа, Йост Перк (поздней – Поттер), датирует свое письмо Иохиму прозрачной датой – 166* год. В плавании и пребывании сперва в Индии, потом в Индонезии герой проводит, как сказано в последней главе романа, три года. Перку в начале романа лет двадцать с небольшим, Иохиму, видимо, не намного больше. Таким образом, автор романа сделал своего Иохима почти ровесником последнего великого из "малых голландцев" – Вермеера Дельфтского (1632– 1675), да и город, из которого происходит Иохим, назван точно (да не ошибется читатель!) – Дельфт. Тот самый Дельфт, который пейзажем присутствует едва ли не во всех сохранившихся картинах Вермеера; даже в примелькавшейся "Девушке с письмом" из Дрездена, – впрочем, там Дельфт лишь отражен в стекле окна, и ни одна репродукция не в силах этот отраженный пейзаж воспроизвести.

В конце романа – "три года спустя" – пересказана "поздняя" картина Иохима из Дельфта – портрет старухи, в котором "удивительный свет играл на старческих складках, на подбородке, на одной из щек". Автор романа, несомненно, описывает "Портрет матери" Рембрандта. Рембрандт был на четверть века старше Вермеера, – однако умер в Амстердаме в 1669 году. Действительно – в бедности. Действительно – вблизи от Йоденстрат, еврейского квартала, где искал он и находил модели для своих апостолов. Однако время действия романа можно датировать еще точней.

Начало – не раньше 1660 года, ибо Британия наименована в одной из первых же глав "страной короля Карла", а Карл II Стюарт иступил на престол в 1660 году. Самое позднее начало действия романа 1664 год, ибо, прибавив к этой цифре три года, получаем 1667 год: год начала второй Англо-Голландской морской войны (начнись она, и конце романа не был бы так уверен в своем благополучии, выстроенном на торговле пряностями, главный герой).

Иначе говоря: перед нами Голландия, Африка, Индия, Индонезия первой половины шестидесятых годов семнадцатого века. Время последнего всплеска воистину грозного владычества Голландии на морях. Время, когда в самой стране – после временного, в 1650 году свержения статхаудерства (от «стадхаудер» – наместник) в ней – наступил относительный покой: статхаудер Виллем II, обуянный честолюбивыми планами, в 1650 году в возрасте 24 лет умер от оспы; в 1654 году кончается (без особых результатов) Первая англо-голландская война; в самих "Генеральных штатах" царит довольство и спокойствие; в Северной Америке процветает город Новый Амстердам (будущий Нью-Йорк), в Южной – под ее контролем также значительные территория, хотя и сократившиеся после восстановления Португалии как государства и окончания голландско-португальской войны (1661); в Африке – множество факторий на Западном берегу; там же, но на крайнем юге материка, растет основанная в 1652 году колония южнонидерландских переселенцев-реформатов, не пожелавших мириться с испанским владычеством во Фландрии, – все они служат нуждам "Нидерландской Ост-Индской Компании". Есть фактории и в Азии: от почти целиком принадлежащего Нидерландам Цейлона (там и по сей день существует народность, именующая себя "бюргеры", т. е. "горожане") и множества факторий как на Западном, так и на Восточном побережье Индии – и до Японии, которая, после окончательного закрытия страны в 1640 году, разрешила торговать (в Нагасаки) лишь голландским купцам. Нечего и говорить о полностью захваченных Голландией "островах пряностей" и остальной нынешней Индонезии (голл. "Инсюлинде"), – имбирь, перец, кофе и корица, вывозимые оттуда, могли бы прокормить маленькую Голландию даже без дополнительных доходов. Стоит ли удивляться после этого перечисления, что даже мало интересовавшая европейцев чуть ли не до XIX века Австралия называлась на картах тогда "Новой Голландией". Не так уж далеко от нее обнаружил свой знаменитый Остров Гуингнмов дублинский каноник Свифт.

А в самой Голландии тех лет тоже было на что посмотреть. Писал свои последние картины Рембрандт. Пытался ставить на сцене (по большей части безуспешно) свои драмы "главный" поэт и драматург страны, Йост Ван ден Вондел, – достигнув творческой зрелости лишь после того, как годы его перешли на шестой десяток. Лили колокола для новых церквей братья Хемони. Уже работал в области математики великий Христиан Гюйгенс, еще, до самых 1680-х годов, продолжал писать стихи, поэмы и музыкальные произведения его гениальный отец Константейн Хёйгенс. И так далее, и так далее. Бессмертный "золотой век" литературы, живописи, наук, ремесел незримо для Нидерландов подходил к концу – но был все еще в расцвете.

В эти годы и разворачивается действие едва ли не единственного русского (да к тому же – советского) романа из жизни классических Нидерландов –"Ост-Индии" С. В. Шервинского. Книги, которая, если говорить честно, должна была бы быть на сегодняшний день не предметом для выпуска в серии "Забытая книга" (ибо издана все-таки была она ГИХЛом в 1933 году. а переиздана в упомянутой серии лишь раз, в 1991 г, на газетной бумаге), а отыскаться в запыленных запасниках какого-либо архива в виде рукописи и привлечь (или не привлечь) внимание исследователя. Ибо такой книги в советской литературе попросту быть не могло. Да, пожалуй, в известном смысле ее и не было: пресса тридцатых годов аккуратно обошла ее молчанием, литературоведы забыли о ней напрочь; для них Шервинский до 1980-х годов оставался только переводчиком античных авторов, притом "бывшим буквалистом" к тому же (по мнению сторонников переводческой "гладкописи"). Издав, в 1924 году книгу "Стихи об Италии", Шервинский увидел свой следующий поэтический сборник лишь почти шесть десятков лет спустя – в 1983 году, уже отпраздновав свое девяностолетие. Позже (в Армении) вышло его "Избранное", большая книга, тем не менее не вместившая одного из главных жанров в его творчестве – художественной прозы.

Не было в ней и его единственного романа. Той самой "Ост-Индии", о которой, как правило, едва ли знают даже современные индологи, семь собачьих выставок съевшие на любом самомалейшем упоминании об Индии в русской, тем паче советской, словесности.

Так что "Ост-Индия" Сергея Васильевича Шервинского – в полном смысле слова "забытая книга". Шервинский, почти ровесник Ахматовой, Пастернака, Мандельштама, остался последним огоньком в океане забвения. Сейчас, когда писатели "серебряного века" один за другим посмертно встали на полки ценителей более или менее полными собраниями сочинений, настает пора выйти из тени и остальным поздним осколкам того времени. Шервинскому, – первому, хотя бы по старшинству: осенью 1992 года он отпраздновал бы свое столетие.

В 1933 году (время издания романа) Нидерландская Ост-Индия (не надо забывать: нынешняя Индонезия) еще была самой настоящей колонией Нидерландов. Точно так же колониями Португалии оставались ее владения в Индии (Гоа, Даман, Диу), где происходит немалая часть действия романа Шервинского, а почти вся остальная Индия была колонией Англии. Еще не была продана японцам КВЖД, – хотя японские войска вступили в Маньчжурию в конце 1931 года. Еще не было ни оккупации Филиппин, ни захвата японцами Индонезии, где японцы запретили не только печатать газеты и книги по-голландски, но даже и говорить на этом языке не позволялось. Может быть, кто-то из друзей Шервинского в ГИХЛе преподал роман Шервинского как "антиколониальный" (в чем была большая доля правды) – потому книгу и издали. Мы теперь уже сами знаем, чем был наш 1933 год. Об этом узнали позже, чем о том, как он переломил судьбу Германии: это был год демократического прихода нацистов к власти. Книга была издана, – роман, конечно, антиколониальный, – но в этом определении – лишь вершина айсберга, по свидетельству мореходов, часто крохотная и замызганная, тогда как вся громадина благополучно пребывает под водой. То же случилось, и с романом Шервинского. И увы – приходится констатировать, что если не цензура его покромсала, то самоцензура не позволила автору писать обо многом, что затронуло бы пуританские нравы формирующегося лицемерного сталинского общества: стоит лишь перелистать картотеку, собранную автором в процессе работы над романом, как видишь, сколь же многое осталось неиспользованным: разврат, царивший в колониях, показался бы редактору чрезмерным, описания жестокостей – излишними: ну, кому в цивилизованные 1930-е годы нужны описания искусственно организовываемого голода и людоедства? однако в картотеке мы находим такие характерные выписки:

«Король Пегу устроил голод, по ненависти к своим подданным, запретив засевать поля. Люди стали охотиться на людей и есть друг друга. Один голландец торговал рисом. Две сестры уступали ему младшую за 3 меры риса. Он давал 2. Не сторговались, и он уехал. Потом он передумал и вернулся. Но было поздно: ему показали только голову и руки убитой для еды девушки».

«Туземцы иногда вскрывают черепа убитых врагов и тут же же жарят их мозг. Подают в горячем виде».

В горячем виде... К чему ворошить прошлое? И вправду – ни к чему. Семь миллионов человек погибло в СССР от голода в СССР в 1932-1933 годах.

Да и сюжет о том, как индусы приспособились строить для себя дома из кизяка, в романе тоже обойден вниманием.

Изначально Шервинский – искусствовед, еще в дореволюционные годы занятый "венецианизмами" Московского Кремля. В 20-е годы он перевел на русский язык всего Софокла, что тоже требовало серьезной предварительной работы. Поэтому, когда сорокалетний поэт, искусствовед, переводчик, режиссер и т. д. задался вопросом – "чего я в жизни еще не делал?" – ответ был краток: "Не написал романа". Тогда Шервинский создал "Ост-Индию". На сорок первом году жизни автора книга вышла в свет.

Обратим внимание, что все действие романа разворачивается в Нидерландах, затем в португальских, а потом опять-таки нидерландских колониях. Удивительно то, что полиглот Шервинский, активнейшим образом переводивший как с латыни, так и с греческого, как с французского, так и с итальянского, с немецкого и ряда других языков, – избрал в качестве "фона" для книги именно те страны, где разговаривали на языках, автору как раз неизвестных, – на нидерландском и на португальском. Португальский латинисту был, конечно, "более-менее понятен", в дело же русской нидерландистики Шервинский внес весомый вклад: целиком перевел (а спустя всего лишь 60 лет даже издал в "Литературных памятниках") одно из главных произведений латинской поэзии Нидерландов XVI века, а именно "Книгу о поцелуях" Иоанна Секунда, рано умершего младшего современника Эразма Роттердамского. Но дела это не меняет. Даже бегло зная латынь и итальянский, по-португальски книгу не прочтешь. Даже очень хорошо зная немецкий – в голландской фразе едва-едва доберешься до общего смысла. Шервинский явно пошел по пути наибольшего сопротивления лишь немного упростив себе задачу с именами героев: героев романа почти без исключений взяты из области искусства, в основном из живописи: Перк – фамилия голландского поэта XIX века, Поттер – фамилия художника, жившего двумя столетями раньше, – оба умерли весьма молодыми. Брекелеер – фамилия двоих фламандских художников XIX века, Абрахам ван Бейерен – также имя голландского художника. Правда, за образом Бал тазара фан-Байерена у Шервинского отчетливо проступает личность француза Жана-Батиста Тавернье, двадцать лет державшего в руках европейскую торговлю индийскими алмазами, чье последнее путешествие в Индию пришлось на 1664 год. однако Шервинский сильно идеализировал этот образ. Исторический Тавернье. кстати, умер не в Батавии, а по иронии судьбы в Москве.

Автор ставил перед собой оригинальную задачу: он намеренно запутывал текст, стремясь преподнести читателю все происходящее через сознание своего героя, юного хищника-нувориша Йоста Перка (Поттера). Шервинский пишет: "...чем-то опоила мужа...", "вошли в устье какой-то реки...", "за окном – река, значит – не море...". Сам Шервинский (что видно из подготовленной им картотеки) отлично знает, из чего именно приготовлялось питье для одурманивания чрезмеиз его чрезмерно ревнивых мужей, "датура" (т.е. "дурман"), что Гоа стоит не на "какой-то" реке, а на воспетой многими поэтами Мандови, что для того, чтобы попасть в Батавию, нужно сперва войти в бухту (лишь потом – в реку), наконец, что за малопонятными герою афоризмами фан-Байерена имеют место подлинные цитаты из античных авторов. Вся эта ученость ни к чему герою Шервинского, Йосту Перку, чья единственная цель – скорейшая нажива и спокойное возвращение в родные Нидерланды, он не зря повторяет, что не за духовными же богатствами он отправился в Индию. Может быть, потому ему так и удается все – на взгляд читателя, чрезмерно легко. Потому и гибнет на Востоке его покровитель. Без заметного повода отмечает "мечтатель" фан-Байерен, знавший в жизни одну лишь страсть – не столько сами драгоценные камни, сколько красоту их "новой" огранки в еврейских мастерских Амстердама, – что жил в нем "моральный закон". Для Йоста Перка ни морального закона (никакого), ни "звездного неба над головой" (кантовского) – явно нет. Есть лишь деньги в кошельке и на текущем счету. А также перстень с алмазом в пятнадцать каратов (жаль, восточной, голкондской огранки, то ли шлифовки) на пальце – чтобы больней пожать руку обедневшему другу-художнику.

В такой концепции есть дань исторической истине, может быть, отчасти дань "проходимости" романа в печать, а может быть – в минимальной степени – дань отрыву от подлинных нидерландских источников. Среди людей, отправлявшихся за море искать счастье из Нидерландов, были заметные литераторы: к примеру, сложивший голову в нидерландской Западной Африке менее чем десятью годами позже времени действия "Ост-Индии" великий мастер бурлеска Виллем Годсхалк ван Фоккенброх, пропавший где-то в Индонезии певец "Новых Нидерландов" (т.е. опять-таки Нью-Йорка и его окрестностей) Якоб Стендам, наконец, Арно ван Овербеке, первым из поэтов посетивший колонию, основанную в 1652 году Яном ван Рибеком на мысе Доброй Надежды. Попадали в дальние края не одни поэты, – были и не слишком удачливые живописцы, которых судьба разбрасывала по земному шару, без их картин о Бразилии тех лет мы знали бы куда меньше, – голландским художникам случалось умирать даже в португальской Гоа, такая судьба выпала портретисту Михаэлю Свертсу (1664, похоже, это точная дата прибытия туда героя романа). Все эти люди, – да и не они одни, – были до недавнего времени вполне безвестны не только за пределами Нидерландов, но и на родине. Причина проста: нидерландский язык с начала XVIII века утратил значение "мирового"; Джон Мильтон полустолетием раньше его все-таки знал, говорил на нем и Петр Первый (с изрядной примесью немецкого, впрочем), но дальше потерпевшие поражение в морских войнах с Англией Нидерланды как-то позабылись. Зато никак не могла утратить своего значения живопись "малых голландцев" – искусство, от разговорного языка не зависящее. К тому же "малые" при ближайшем рассмотрении оказываются великими – Франс Хальс, Ян ван Гойен, Вермеер Дельфтский, да и другие. К тому же привязок к голландской живописи в романе множество, напимер. когда Йост в Гоа впервые надевает шаровары и тюрбан и думает: «Вот бы Иохиму написать меня в таком виде!» – немедленно вспоминается автопортрет Рембранда именно в этом облачении; именно Рембрандта имел в виду Шервинский, создавая образ Иохима, – в чем и признавался автору этих строк.

Собрание "малых голландцев" в российских музеях даже самими голландцами признается одним из лучших в мире. Оно почти не пострадало даже во время массовой сталинской распродажи художественных сокровищ СССР на барахолках Европы: на них планомерно поступал то Рафаэль, то Рубенс, то Веласкез, –эрмитажным старьевщикам и их начальству было не до мечущихся в волнах парусников ван Гойена и не до коров Поттера, слишком мало дали бы за них в Европе. "Уплывал" один Рембрандт, но оставалось двадцать (а то и сорок) картин Ваувермана, того самого, у которого на каждой картине – почти как подпись художника – в пейзаже ли, в жанровой ли картине, но непременно присутствует... белая лошадь. Конечно, как справедливо заметил остроумнейший (временами, когда заставлял себя вникнуть в изучаемый предмет) из искусствоведов русского зарубежья Владимир Вейдле, двадцать Вауверманов одного Рембрандта не заменят. Но в сложившейся ситуации сравнения столь же неуместны, как на пожаре: что удалось спасти – то и благо. Таким образом, вход из России XX века в Нидерланды XVII века был и остается открыт, через живопись.

Именно через пространства этих картин лежала для Шервинского дорога в мир героев "Ост-Индии". Но там, в глубине обрисованной в первых главах романа картины процветающего Амстердама, дорога сворачивает, – так же, как в глубине прославленной "Дороги в Мидделхарниссе" Мейндерта Гоббемы (не случайна, думается, тоже "ровесника" Йоста и Йохима). Однако в глубине картины Гоббемы виднеются дома деревушки Мидделхарниссе, и за поворотом, надо полагать, ждут странника трактир, пиво, согретая жаровней постель. Дорога же героев Шервинского сворачивала в Южные Моря, на Восток, к Островам Пряностей, – а их на картинах "малых голландцев" почти нет. Художники, которых теперь мы зовем "малыми голландцами", в эти края уезжали – как правило – лишь от полного отчаяния и чаще всего бросали ремесло живописца.

Богатеющие купцы в Амстердаме бывали довольно щедры и далеко не всегда бескультурны, – как пишет Шервинский, "в том Амстердаме, где можно будет отпустить себе бороду, стать попечителем приюта для бедных, пожертвовать в церковь орган о восьмидесяти трубах, заказать семейный портрет свой не одному Йохиму, но целым десяти мастерам десять семейных портретов. Пусть пишут на здоровье ост-индского богача Йоста Поттера из Нейкерка!" Действительно, подобная показная благотворительность шла на пользу развитию нидерландских искусств, – в противоположность Португалии, где заморское золото почти целиком уходило на содержание королевского двора и живопись пребывала в упадке. И если Вондел или Рембрандт (отношении между которыми были очень скверными, к слову сказать) умирали в бедности, то потому, что это – как говорит в романе Йохим – амстердамскому живописцу "позволительно, даже необходимо" (осознанное решение, возможное лишь для очень большого художника). Во времена действия романа в одном только Амстердаме жило и работало более трехсот живописцев, чьи картины до сей поры хранители лучших музеев не стремятся убрать в запасники. Но на этих картинах нет почти ничего, что вело бы за океан, – разве что в натюрмортах попадаются предметы колониального происхождения. Живопись, давая автору "Ост-Индии" пропуск в Голландию, ничем не могла помочь "за поворотом". Источники же литературные, многочисленные сохранившиеся "журналы" (т.е. дневники) путешественников на Восток оставались для писателя недоступны: они или вовсе отсутствовали в наших книгохранилищах, или отсутствовал их перевод на понятный немецкий или французский язык.

В результате восточный маршрут Йоста Перка в значительной мере оказался в романе Шервинского определен теми историческими материалами, которые автору удалось собрать по имеющимся в наличии источникам. Даже на Макассар (старое название острова Целебес), губернатором которого "назначил" Шервинский дядю героини романа, Йост Перк не попадает, и вообще в Индонезии не движется дальше Батавии (нынешней Джакарты) – кроме пиратского налета на безымянный островок, – этот рассказ довольно точно перенесен в роман из рассказа постороннего очевидца. Йост пересекает не Суматру, не Яву, а Индийский полуостров; столько же во имя занимательности сюжета, сколько во имя исторической точности – к которой Шервинский стремится на всем протяжении романа максимально с рвением, сочинителям историкоподобных приключенческих романов обычно не свойственным – Йост Перк попадает в положение, при котором вынужден пересечь собственно Индийский полуостров, двигаясь через такие края, до которых даже хищная рука Нидерландской Ост-Индской Компании не дотягивалась: ей хватало Южной Африки, Цейлона, Индонезии. Йост пробирается от "золотой Гоа" на Малабарском, западном берегу Индии, через Голконду до Масулипатама на восточном берегу, Коромандельском. Не зря же за все месяцы пребывания в Гоа Йост даже не может выяснить, где расположена голландская Фингерла: от нее до Гоа было четыре мили на север, о чем есть у Шервинского в картотеке (да и в романе), но сколько-нибудь внятного описания этой фактории применительно к концу XVII века не сохранилось – следовательно, Шервинский, как автор, свою "задачу" обосновавший, о ней и не пишет. Вообще-то до Фингерлы из Гоа пешком дойти можно за час-другой, но этого определенно не знает герой Шервинского. Кстати, голландское присутствие на западном (да и на восточном) берегу Индии было куда обширней, чем можно увидеть в романе. Но об этом легко узнать нынче, в эпоху интернета, в начале же 1930-х годов узнать об этом было негде. Хотя на это и намекает сообщаемый факт, что с крыши четырехэтажного коллегиума Св. Павла в Гоа можно осмотреть чуть не все христианские земли».

Историческая достоверность романа Шервинского очень высока. Речь не идет, конечно. о мелких накладках. вроде той, когда в начале третьей части Йост, бежавший из Гоа, смотрит на покинутый город, видит, как за ним, над морем, восходит солнце, т. е. восходит на западе. После тщательной проверки многих фактов, на фоне которых движется повествование, удалось найти лишь немногие неточности. Так, к примеру, хотя островок Аннобон у берегов Западной Африки и принадлежал формально Португалии, хотя и славился он своими апельсинами, столь необходимыми погибающим от цинги (скорбута) в ее жуткой "морской" форме, но процветающая губернаторская вилла в эти годы на нем вряд ли стояла, – зато достоверно известно, что именно в те годы на остров привезли и выпустили несколько свиней, с тем чтобы они плодились и питали свинячьей своей плотью оголодавших моряков. Рассказ Шервинского об Аннобоне больше напоминает картину Ватто или Ланкре, чем нидерландские образцы (португальских, кажется, нет вовсе). В описании "золотой Гоа" великий португальский поэт М. М. Барбоза дю Бокаж (в "советском" написании – "ду Бокаже"), не от хорошей жизни на родине побывавший в португальской Индии, описывает колонию буквально теми же порой словами, что и Шервинский. Не случайно в картотеке, заведенной Шервинским при собирании материала для романа, есть выписки как раз из "Путешествия на Восток", цикла сонетов Бокажа (и выписки сделаны по-португальски). Но Бокаж посетил "золотую Гоа" на столетие с четвертью позже Йоста Перка! Он был поэтом конца XVIII века, время жизни Перка пришлось на вторую половину предыдущего, – приходилось довольствоваться тем материалом, который был доступен, – однако мало что менялось за столетия в жизни португальских колоний, обуянных не только стяжательством, но и хвастовством. Вот что писал Бокаж о португальской Индии. сравнивая современников с великими людьми прошлого:


* * *

Ты, Гоа, город прежнего господства,

Да процветает твой любой делец!

Посмел бы утверждать последний лжец,

Что жители твои впадают в скотство!


Тут с предком грубым, с дон-Кишотом, сходство

Хранит любой: еще Адам-отец

Был дон-Кишотом выпорот, – наглец,

А вот не посягай на первородство!


О деньгах тут с любым поговори:

Богатство раджей? Не мелите вздора!

Султан? Да у него пусты лари!


За дочкой приударь – узнаешь скоро:

Приданое – кокосов штуки три,

Арап да юбка, – словом, гран-сеньора.


* * *

Торговый, завоеванный Восток

Лежит, еще сиянием овеян

Афонсо, победившего савеян, –

Повержен их когда-то грозный бог.


О, трепет, беспощаден и жесток,

В малайцах, в малабарцах был посеян...

Но Гоа пал. Как хил, как невзлелеян

Могущественный некогда росток!


Века героев! Дни былых сражений!

Мужи, на гибель шедшие, дабы

Историю поставить на колени!


Ты, Албукерке мощный, вождь борьбы,

Ты, Кастро сильный, – только ваши тени

Мстят за обиды нынешней Судьбы.


(Переводы мои – Е. В.)


Наконец, в 1660-е годы на мысе Доброй Надежды (точней, у подножия Столовой горы, что немного северней) для голландцев уже не было нужды оставлять письма домой "под камнем": еще в 1647 году команда корабля "Гарлем" провела на тамошнем берегу зиму и убедилась, что жить в этих краях европейцу нетрудно и относительно безопасно, – а с 1652 года появилась там голландская крепость и постоянное поселение, ныне разросшееся в огромный Капстад (Кейптаун). Да и готтентотские женщины были, видимо, не столь отвратны и вонючи, как померещилось Йосту Перку, – первые поселенцы с кораблей Яна ван Рибека нередко брали их в жены. Но в целом Шервинский "исторических вольностей" себе не позволяет даже в тех пределах, в каких это всегда считалось допустимым. Сказалось, надо думать, выучка переводчика античной поэзии, привыкшего стремиться к максимальной близости с оригиналом.

Резко изменилось со времени написания романа русское прочтение как голландских, так и португальских имен. Героине романа Шервинский дал имя, уменьшительное от Доротея, – однако прибавил к нему не голландский, а немецкий уменьшительный суффикс – и вместо голландской Дортье отправилась н Ост-Индию процветать онемеченная Дортхен. Несколько офранцузилось чтение фамилии "фан-Схутен" (нужно – ван Схаутен); да и вообще от передачи голландского звука, среднего между "в" и "ф", наша современная нидерландистика (как "ф") отказалась, – кроме слов "Фландрия" и "фламандский". Умер и неизвестно откуда взявшийся дефис, проставлявшийся у Шервинского всякий раз после этого самого "фан". То же и с португальскими именами: "Диаш де Сантош" ныне давно уже "Диас де Сантос"; "Дамиао" –"Дамиан" и т.д. Но издательство «Художественная литература», выпуская в свет второе издание забытой книги "Ост-Индия", решило оставить написание имен собственных, как и мелкие анахронизмы, в первозданном виде. В том, в котором эта книга в начале тридцатых годов попала к российскому читателю.

Надо вспомнить о единственной аваантюрной книге в подобном стиле, книге написанной в СССР для широкого читателя, притом в принципиально иных условиях. Речь, разумеется, идет о пользующемся по сей день читательским вниманием «Наследнике из Калькутты» Роберта Штильмарка. Роман Штильмарка был создан на строительстве Мертвой дороги близ Игарки, в гулаговском бараке. в обмен на освобождение от общих работ. Отлично закрученный сюжет о героях XVIII века дойдя до читателя в конце 1950-х годов, неизбежно нес в себе следы лагерного «рОмана», который не столько пишут, сколько «тискают». Роман спас жизнь Штильмарку, но остался образцом легкого чтения: справочники в лагере, само собой, были недоступны. Не то случилось с романом Шервинского.

Каким-то образом рукопись дошла до станка Гутенберга, когда десятками рассыпались готовые наборы готовых к изданию произведений, когда сотнями возвращались авторам таковые из редакций без малейших объяснений, когда сами авторы тысячами (и десятками тысяч) получали направление в такие края, где Ост-Индия ХVII века казалась курортом, а отрубленная ради перстней рука жрицы – которой Йост покупает себе пропуск на выход из португальской Гоа – никого бы не ужаснула и даже не растрогала, – каким образом книга эта все-таки вышла, сейчас выяснять уже неинтересно. Но она все-таки вышла, и – хочешь не хочешь – приходится рассматривать ее в контексте русской, да еще советской прозы. И в этом случае – как роман антиколониальный, конечно же! – смотрится она в этой прозе в лучшем случае как "перья страуса склоненные" на козырьке милицейской фуражки. Выгодно отличаясь от фантасмагорических "Приключений Карла Вебера" Бориса Садовского (кстати, к парализованному Садовскому Шервинский нередко заходил в гости, тот жил в комнатушке под алтарем одной из церквей Новодевичьего монастыря), "Ост-Индия" столь же мало ориентирована также и на западные образцы приключенческого жанра. Разве что нежданная встреча с фан-Байереном в индийской глуши заставляет вспомнить не лучшие главы Райдера Хаггарда, – но над ними и сам Шервинский иронизирует в конце романа, на страницах цитируемого им дневника фан-Байерена, попавшего в руки Йоста: "...я самым необычайным способом, какой бывает в рыночных повестях повстречался с тем самым Йостом Перком..." Остальная часть интриги романа, даже исповедь Брекелеера во время шторма (в итоге как раз и принесшая Йосту его богатства), даже носящий перчатки прокаженный вельможа Ибн-Лухман – все это опирается на конкретные исторические факты. Порою – в ущерб занимательности повествования: 4 месяца пребывания в Гоа и последующее путешествие до восточного берега Индии, подлинные факты индийской истории, подробности убранства церквей на берегу в Гоа отняли у Шервинского... половину романа, целиком вторую и третью его части. В конце третьей части уже не остается места даже для рассказа о том, как добрался Йост от английского Масулипатама до голландского Цейлона, герой почти сразу оказывается в Батавии – и дальше ему, прошедшему все ступени унижений вплоть до нищенства на индийских дорогах, в соответствии с законами жанра начинает, наконец-то, улыбаться Фортуна. Поначалу почти невинная душа Йоста начинает обрастать шкурой не то зверя (как пишет сам Шервинский), не то "сверхчеловека", – ницшеанские мотивы в романе как-то проскользнули, видимо, мимо зоркого ока цензоров 30-х годов. Йост возвращается в Голландию победителем, – столь же, пожалуй, одиноким "хозяином жизни", как "крестный отец" Майкл Корлеоне в финале одноименного романа Марио Пьюзо.

"Ост-Индия" почти не примыкает к традиции советской исторически-авантюрной прозы, во многом выросшей на ниве "Спартака" Джованьоли, не слишком близка ей и обособленная (по тем временам) манера Александра Грина, с Шервинским знакомого близко. Шервинский попытался привить к древу русской словесности нечто по определению ей чуждое: строго исторический, хотя и авантюрный, роман, выстроенный на материале, никак с Россией не связанном. (Даже Мережковский, вспомним, не удержался – в романе "Воскресшие боги" заставил Леонардо да Винчи посетить мастерскую русского иконописца.) Герои Шервинского – люди в историческом масштабе маленькие, в прямом смысле слова малые голландцы, на немыслимых по неудобству суденышках избороздившие к концу XVII века весь свет в поисках удачи. Не зря в прямом смысле слова исторических лиц в романе нет. Но есть в нем живые люди давно ушедшего века: те самые, что, утратив имена вовсе или носящие имена, ничего нам не говорящие, смотрят на нас с полотен "малых голландцев", в живописном подобии бессмертия, переданные на вечное хранение из жизни в искусство.

Е. Витковский


Статья написана 22 января 2015 г. 13:02

Хоть вроде бы тут никакой фантастики – однако автор уж больно родной.

Опять работа моего семинара.

ЖЮЛЬ ВЕРН


КАНКАН СПЛЕТЕН*


Я часто созерцал стремительный канкан,

Как пляшет юноша с проворством таракана --

Быстрей не выплюнет свинец свой сарбакан,

Быстрей не прянут в бой башибузуки Хана;


И слышал от старух я сплетни, что в капкан

Улавливают нас и ростом с великана,

А после треск, огонь -- не сплетня, а вулкан

И, оглушен, стоишь подобьем истукана!


Пусть так! но тот, кто мудр и дом чей Ватикан,

Не даст, чтоб ум ему петлей стянул аркан,

А скажет, не боясь всех козней интригана:


Вся наша жизнь канкан! Здесь, иль в горах Балкан**,

Будь турок, будь француз, болгарин иль цыган:

Старухам сплетничать, а юным -- жар канкана!



*Стихотворение построено на непереводимой игре слов. У слова "cancan" два значения: сплетня и название танца, официально запрещенного во Франции в это время.

** В оригинале экзотический для француза топоним "Астрахань".




ПЕТУХ


На триста двадцать футов высоте

Птенцы едва оперились в гнезде,

И хищница их с неба уследила,

Ветрами то гнездо разворошило

На триста двадцать футов высоте.


Та хищница -- конечно, пустельга,

Ее прельщает птичья мелюзга,

И, опускаясь, жадная воровка

Над бедными птенцами кружит ловко.

Да-да, бесспорно, это пустельга.


А был там целый выводок галчат.

Отец и мать на помощь не примчат,

Снуют за кормом от гнезда не близко,

Не могут слышать жалобного писка.

Там было шесть, а может, семь галчат.


И пустельга, крылами замахав,

К добыче приближается стремглав,

Кругов ее сужается орбита,

Клюв раскрывает жадно, деловито,

И -- на гнездо, крылами замахав.


Но вдруг толчок... как будто снизу... бух.

Гнездо сломалось что ли? Нет, петух!

Он развернулся, ибо ветер дунул,

И нападавшую жестоко клюнул,

Та увернуться не успела... бух.


И, поломавши правое крыло,

С того гнезда, куда ее влекло,

Слетела камнем и разбилась всмятку,

Ударившись о крепкую брусчатку,

Ведь было напрочь сломано крыло.


Где ж галки те обзавелись гнездом?

Впрямь у зенита, то есть в месте том,

Куда минутная доходит стрелка

Часов, что на соборе... Не безделка:

Вот там-то и обзавелись гнездом.


На перекладине креста царит

Гордец петух, из меди он отлит,

Сидит на шпорах и вращает клювом

Под натиском ветров, и я скажу вам:

Там, на соборе, тыщу лет царит.


На триста двадцать футов высоте

Хранит он гнезда галок, чтоб на те

Не прядал хищник, на добычу метя,

И там сидит он целые столетья,

На триста двадцать футов высоте.




ШЕСТОЙ ГОРОД ФРАНЦИИ


Среди лачуг и молотилен

Встал фешенебельный район,

Глупцами, коим счет обилен,

Был на песке он возведен.


В науке неуч здесь всесилен,

Повсюду грязь в любой сезон,

И тех найдем здесь легион,

В ком полый мозг и без извилин;


Всё рис да сахар на торгу;

Считают день и ночь деньгу,

Забыв о сне и провианте;


Весьма дурён здесь женский пол,

Чиновник нуль, префект осел,

И это где? Конечно, в Нанте!


* Надеюсь, все помняТ. откуда Жюль Верн родом.



Переводы Александра Триандафилиди.


Страницы:  1  2  3  4  5  6  7  8  9 ... 26  27  28  29 [30] 31  32  33  34 ... 39  40  41




  Подписка

RSS-подписка на авторскую колонку

Количество подписчиков: 221

⇑ Наверх