Сэм Фаррар
Бактериальная война
Bacterial War, 2008
В последнее время я чувствую себя немного подавленно. С тех пор, как убил сына. Но он собирался нарушать мою систему безопасности, так что ничего не поделаешь. После его смерти я мылся раз двадцать, опасаясь, что кровь, разлитая из его шеи, заразит меня. И всегда мылся до обжигающе-розового, здорового цвета кожи: это наверняка убьёт моего невидимого врага.
Настало утро. Время ритуалов. Сначала отбелить стены в каждой комнате. Месяц назад я смастерил специальный распылитель, упростив задачу — теперь на обработку каждой комнаты в доме с двумя спальнями уходило около часа. С ванной всегда сложно, потом приходится драить плитку: ещё час. Ближе к обеду прочистить водонагреватель, отскрести от грязи, а потом залить внутрь отбеливатель — верный способ убить микробов, что могли пробраться внутрь за ночь. Я уже соорудил дистиллятор — очищать мерзкую дрянь из водопровода. Затем вскипятить воды к обеду; приготовить еду в вакуумной упаковке, всегда следя, чтобы прожарить ровно настолько, чтобы уничтожить всё, что могло попасть под плёнку. Еда всегда попахивает гарью, но человек привыкает ко всему, если времени достаточно. Сегодня пятница. Я обошёл комнаты, проверяя герметичность стёкол и вентиляционную систему дома. Всё работало, на каждый вентиляционный клапан я нанёс бактерицидный мазок. Показатели везде достаточно низкими – авральной уборки не требовалось. Просто распылил антибактериальный спрей и пошёл дальше — расслабился, знаю. На грани халатности, но с тех пор как я убил Хайме, мелочи уже не кажутся столь важными.
Котельная примыкает к помещению, где я храню баллоны с кислородом. Каждый баллон изрядный, хватает на четырнадцать дней. Сейчас у меня двадцать штук про запас: в день пополнения запасов я пропускаю каждый баллон через герметичный шлюз на месте входной двери. Через домофон объясняю курьеру, как им пользоваться — первую дверцу нельзя открыть, пока закрыта вторая, вторую нельзя открыть без первой. Когда баллон оказывался в отсеке между дверцами, герметичная камера заполняется отбеливателем, очищая баллон от любой грязи, накопившейся за время пути. Я всё равно потом тщательно мою каждый баллон уже в доме, а затем смешиваю кислород с азотом, чтобы не сойти с ума.
В топке печи тело Хайме сгорело без следа. Капризный подросток, мальчишка, ослушался отца. Я защищал его. Дал ему жизнь. Его смерть не причинила особой скорби, жаль только времени, потраченного на отмытие крови с линолеума. Печь очистила тело, спалив грязную одежду, что он пытался от меня спрятать, отказываясь носить мои пластиковые чехлы — легко сжигаемую альтернативу обычной одежде. Дым сожжённого трупа поднялся из трубы, возможно, внося вклад в глобальное потепление. Однажды оно покончит со всеми микробами, прожарив их до неузнаваемости.
Котельная — моё убежище, здесь всегда поддерживалась невыносимая другим температура. Пот льёт с меня градом. Эта же печь забрала мать Хайме. Моя жена, мать Хайме, хотела отправить меня в больницу, увидев, какие улучшения я сделал в доме. Пришлось. Я привёл её вниз, чтобы Хайме ничего не узнал — такое могло стать для мальчика тяжёлым ударом.
— Дэвид, зачем ты это делаешь? Это же тюрьма! — Она не понимала.
— Я защищаю нас. Внешний мир нас убьёт. Микробы бунтуют, они там, снаружи, ждут нас, чтобы полакомиться.
— Дэвид, пожалуйста, отпусти нас с Хайме, и мы отвезём тебя в больницу, ты там поговоришь с кем-нибудь...
Я в ужасе смотрел на неё, она ничего не понимала.
— В больницу? В рассадник заразы и болезней! Я ни за что не войду туда больше. Вирусный гепатит, синегнойная палочка, кто знает, какие ещё болезни можно с лёгкостью подцепить, просто пройдя мимо?
— Дэвид, прошу тебя!
— Нет, я останусь в своей крепости. И буду защищаться от ужасов крошечных врагов.
Она протянула руку и коснулась моего голого плеча. Никогда не узнаю, какая зараза жила на её немытых руках, но той ночью я сжёг кожу на плече утюгом, на всякий случай.
— Дэвид, я ухожу от тебя. Тебе нужна помощь. Я заберу Хайме, и мы уходим. Прощай.
Она собиралась нарушить карантин. Этого я не мог допустить. Ударил её: рядом оказался молоток, и я ударил. Снова. Кровь, меня вырвало: кровь, в моей чистой зоне. Кровь. Ударил снова. Затащил её в пламя печи, стараясь не касаться гниющего, источающего кровь тела.
Когда Хайме спросил о ней, я сказал, что она разлюбила и бросила нас.
Я мылся, мылся тысячу раз, мылся, пока не почувствовал себя сваренным заживо. Питался едой, где точно никогда не водились микробы — только вода и еда в вакуумной упаковке. Жизнь прекрасна. Меня тошнит от мысли, что тупые ублюдки едят йогурты и пьют кефир — и то, и другое сделано бактериями: всё равно что сдаться врагу.
Той ночью я лёг спать, постелив на кровать новые полиэтиленовые простыни — они всегда прилипают к спине, когда я потею, но утром их можно легко выбросить. Как я уже говорил, человек привыкает ко всему, если требуется.
Я скучал по Солнцу, одному из немногих союзников в этой войне, но я не мог выйти наружу. По какой-то причине оно стало союзником микробов, ужаса моей жизни. Снаружи всё могло убить. Я не умру.
Я сел на застеленную кровать и закурил — от этой привычки я никогда не откажусь. Выпускал дым по комнате, маленькие щупальца смерти, убивающие любые живущие во мне микробы. Улыбнулся, когда сигарета догорела. Бросил окурок в пакет для сжигаемого мусора и отправил на сожжение в подвал.
Хайме снова младенец. Я сижу снаружи с его матерью, и мы счастливы. На ней большая панама. Она так прекрасна на солнце. Боже, как же я любил солнце. Хайме кашлянул, мы взглянули на него, моя красавица-жена посмотрела на нашего новорождённого сына, и погладила его по подбородку. Он кашлянул снова, на этот раз сильнее. Я понял, что случилось. Он кашлял не переставая, мы поехали в больницу, к хорошим врачам.
— Скорее всего, он подхватил какую-то мелкую инфекцию, просто потому что впервые вышел на улицу. Ничего серьёзного. Мы осмотрим его, и утром вы заберёте его домой, мистер Сэлинджер. — Врач смотрел на нас с мудрой уверенностью знаний и опыта.
Хайме не стало лучше.
Ему стало намного хуже.
— С такой тяжёлой инфекцией маленькому ребёнку бороться трудно. Мы даём нужные лекарства. — Врач в моих глазах уже утратил ауру мудрости.
Ещё восемь дней Хайме то кричал, то спал, то кашлял. Иногда казалось, что лучше никогда не станет.
На девятый день кризис миновал. Он снова стал моим маленьким мальчиком, и я любил его. И всё только из-за того, что он вышел на улицу.
Я проснулся. Меня заливает яркий свет мощных электрических ламп. Я весь взмок от пота.
Лампы заставляют кожу блестеть. Слёзы обжигают глаза, не знаю почему. Наверное, что-то приснилось: я никогда не узнаю. Никогда не помню своих снов.
Душ обжигает. Я удивляюсь, что кожа ещё что-то чувствует после всех скрабов последних месяцев. До того, как я сделал дом герметичным, приходилось драить себя каждое утро часами, чтобы обрести покой, но теперь я знаю — всё будет в порядке, если всего час обрабатывать кожу жёсткой губкой.
Загудел домофон: кто-то явился. Я медленно приблизился. Люди редко заглядывают — дом находится по меньшей мере милях в пяти от ближайшего жилья.
— Сэр, это из школьного совета. Мы здесь, чтобы выяснить, почему Хайме не зарегистрирован в местной школе после переезда из Лондона.
Меня охватила паника. Не подумал о том, что могут хватиться Хайме и жены после того, как я уехал за чистой жизнью из Лондона. И что им сказать?
— Он сейчас на домашнем обучении, — ответил я в домофон, надеясь, что голос звучит уверенно, но чувствуя слабость.
— Сэр, мы хотели бы взглянуть на учебную программу вашего сына. Мы можем войти?
— НЕТ! — Меня сковал страх. Я не мог впустить в дом их микробы, — потом месяцами убирать.
— Сэр, нам нужно проверить, как продвигается его образование.
— Вход воспрещён, убирайтесь!
Они ушли, надеюсь, навсегда.
После их визита мне стало дурно — страх, что жизнь мою разрушат, — и я принялся мыть пол в гостиной, снова и снова заливая отбеливателем. В доме имелся только один вход. Аварийная дверь на случай пожара. Она не открывалась снаружи. Рискованно, но я не мог позволить себе сгореть в огне; это безумие.
Я сидел на полу, с сигаретой в губах, дым вился к потолку. Приехала полиция, требуя допустить их для осмотра дома. Я спросил про ордер, мне ответили, что он в наличии, но я всё равно отказался впускать нечистые тела в мою обитель.
На третьем заходе они пытаются высадить дверь. Та выгибается под ударами. Я спускаюсь на самое дно подвала, и всё это время удары тарана мешаются с моим слабым сердцебиением. Торжествующий крик, приказ полицейского выходить, звуки грязных ног на моём линолеуме, смрад наружного воздуха, ликование ворвавшихся в мой замок микробов.
Котельная — моё утешение. Скоро вирусы меня найдут, бактерии накинутся на меня. Я посмотрел на баллоны с кислородом в углу. Огонь. Огонь покончит со всеми ними. Я буду свободен. Огонь. Я быстро перекатил баллоны с кислородом из ярко освещённого угла подвала к печи, швырнул первый в пламя. Скоро баллон взорвётся. Скоро.
Хайме снова младенец, здорового розового цвета, катается по полу в спальне. Моя жена поднимает его на руки. Я смотрю на них с гордостью — гордостью и страхом.
Страхом, что Хайме снова подхватит вирус, поранится, поэтому я начинаю следить за чистотой в доме. Я пылесошу постоянно, мою каждую тарелку, чтобы быть уверенным в чистоте. Иногда по ночам я просыпаюсь от желания выдраить полы, но это нормально, просто хочу быть уверен, что мой сын больше не заболеет.
Я докурил последнюю сигарету, когда баллон взорвался; огонь — единственный способ убить их. Единственный способ покончить со всеми.