Филип Эллаби Клитор

Круговорот

The Cycle, 1950

Если увеличить скорость движения объекта по потоку Времени, он мог бы вырваться из Настоящего. Но что, если он попадёт в круговорот — и объектом этим окажется человек...

Беглецу, в затянувшейся агонии борьбы, казалось, что он немыслимые века сражается с метелью. Время потеряло для него всякий смысл: он просто брёл в отчаянии, утопая по пояс в гигантских сугробах мягкого снега. Один раз он и вовсе скрылся с головой, внезапно провалившись в незаметную под снегом канаву. А танцующие, кружащиеся хлопья всё падали и падали, окутывая удушающей пеленой. Набивались в глаза и в уши; проникали за шиворот, забивали рукава и карманы и даже умудрялись пробраться в ботинки.

Но вот стало немного легче: буря нехотя выдохлась, а взошедшая луна явила сверкающее великолепие заснеженной округи. Однако беглецу явно было не до красот расстилавшегося пейзажа. Он почти выбился из сил, гонимый безжалостным страхом. Внезапный лунный свет, впрочем, открыл зрелище, подстегнувшее сердце, — знакомые ориентиры. Цель близка!

Ободрённый, он побрёл дальше с удвоенной энергией, время от времени тревожно оглядываясь. Но, успокаивал он себя, тревожиться не о чем. Благодаря метели удалось сбить преследователей со следа. И если только — вот уж вряд ли! — им не известно его подлинное имя, то они не сообразят, куда он направляется.

Он подумал о шурине, к чьему дому держал путь, и малость засомневался. Да, Джон всегда выручал в прошлом, хотя каждый раз клялся, что это уж в последний. Но как воспримет убийство? Поверит ли, что стрелять пришлось в целях самообороны?

Хорошо, что из-за давних историй он сменил имя. Пусть полиция ищет некоего Эдварда Картера. Под своим настоящим именем он без помех пересечёт Канал. Нужны лишь деньги на дорогу до Южной Америки и ещё на первое время. В нынешнем отчаянном положении Джон вряд ему откажет. А, вот наконец и калитка!

Бросил последний тревожный взгляд назад, пока замёрзшие пальцы возились со щеколдой. Никаких признаков погони. Удовлетворённый, толкнул калитку, закрыл за собой и исчез в тенях длинной, обсаженной деревьями аллеи, ведущей к большому дому, стоявшему посреди изрядного участка.

Доктор Джон Алексис Томпсон, уютно устроившийся в шезлонге на палубе плывущего через Ла-Манш парохода «Кома Береники», не придал значения человеку, занявшему свободное место рядом. Томпсон изучал довольно заумный труд по электронной теории валентности, полностью в него погрузившись. Но чей-то пристальный взгляд мешал сосредоточиться. Отложив наконец книгу, он повернулся к безмолвному наблюдателю.

Мужчина плотного телосложения, далеко не юный (как и сам доктор), с красноватым, обветренным лицом. Черты незнакомы, и Доктор уже собирался вернуться к чтению, когда сосед заговорил.

— Прошу прощения, но вы, случайно, не доктор Томпсон, учёный?

— Простите? Не припоминаю...

— Меня зовут Слейд, — объявил краснолицый. — Дональд Слейд.

Доктор Томпсон покачал головой и собрался встать.

— Сожалею, мистер Слейд. Ваше имя мне ни о чём не говорит. А теперь, если позволите...

— Мы встречались лет двадцать назад, — продолжил мужчина. — В вашем доме близ Пенни-Оук. Я тогда служил инспектором уголовного розыска. — И, словно для успокоения, добавил: — Сейчас нет, впрочем. Уже двенадцать лет как на пенсии.

— Теперь припоминаю, — кивнул учёный, с интересом разглядывая собеседника. — Хотя вы изрядно изменились. Я вас не сразу узнал.

Слейд хмыкнул.

— Вы и сами изменились, сэр. Но, в конце концов, запоминать лица — часть моей работы.

Доктор наморщил лоб.

— Дайте-ка вспомнить... Если не ошибаюсь, тогда вы, следуя по пятам за каким-то беглецом вышли прямо к моему дому.

— Всё верно, сэр. Возможно, вы помните, что той ночью разразилась сильная снежная буря. Только благодаря метели подопечный от нас ускользнул. Но мы позже взяли след, и он привёл к вашему дому.

— Удивительно! Да, теперь я ясно всё вспомнил, — пробормотал доктор Томпсон.

— Нам тоже удивительным показалось — следы обрывались у вашей двери, а человека нигде не было!

— Да, вы тогда изрядно пошумели! Настаивали на обыске всего дома и чуть по кирпичикам не разобрали.

— Прошу прощения за доставленные неудобства, сэр. Но, учитывая обстоятельства, иначе было нельзя.

— Разумеется. Вы исполняли свой долг. Тоже прошу прощения, если тогда показался недостаточно гостеприимным.

— Исполнял долг — да, но без особого успеха, — уныло заметил Слейд. — Куда подевался тот человек, до сих пор не понимаю. Могу поклясться, в дом он вошёл и точно не вышел. И всё же — никаких следов.

Доктор добродушно улыбнулся.

— Вы уверены, что везде заглянули?

— От чердака до подвала. Проверили каждый дюйм пространства внутри четырёх стен.

— Никаких тайников?

— Никаких.

— Воистину загадка! Но скажите, вы в итоге поймали того типа? Мне всегда было любопытно.

Бывший детектив помедлил с ответом.

— А мне всегда было любопытно, сэр, где именно и как именно вам удалось его спрятать.

Доктор нахмурился.

— Полно, Слейд! Неужели вы думаете, что я причастен к его исчезновению? И с какой стати, скажите на милость?

— Не знаю, сэр, — упрямо продолжал Слейд. — Ну разве что он приходился вам шурином.

Хмурое выражение на лице доктора Томпсона внезапно смягчилось. Он откинулся в кресле, с мрачным видом уставился на доски палубы и молчал целую минуту под любопытным взглядом собеседника. Затем коротко вздохнул и криво усмехнулся.

— И знали это с самого начала?

Слейд кивнул.

— Мы приняли меры предосторожности и проверили отпечатки пальцев искомого джентльмена. Нам он был известен как Эдвард Картер, но выяснилось, что его подлинное имя — Арнольд Стэнфорд.

Доктор откровенно рассмеялся.

— Неудивительно, что вы поняли, где его искать!

— Неудивительно, — согласился Слейд. — Просто, не так ли?

— И почему же вы сразу так не сказали?

— Не хотел спугнуть вас раньше времени. Вы были не очень-то сговорчивы, как помните, несмотря на цепочку следов, ведущую прямиком к вашей двери. Совершенно очевидно, что вы спрятали нашего беглеца, и я рассудил, что, как только шум утихнет, вы поможете ему выбраться из страны. Поэтому я промолчал, но установил наблюдение. Проходили недели, месяцы, а он не подавал признаков жизни. В конце концов пришлось признать поражение. Больше я ничего не мог поделать.

— Могли бы обвинить меня в соучастии, — задумчиво произнёс учёный.

— А доказательства?

— Хм. Понятно. И вы до сих пор считаете, что я приложил руку к исчезновению Стэнфорда?

— Со всем уважением, сэр, но да, — убеждённо ответил Слейд.

— А не мог ли он ёпройти по снегу спиной вперёд, как я тогда предположил, и забраться на подходящее дерево?

— Нет, сэр, — немедленно отверг эту идею Слейд. — Мы досконально изучили отпечатки. Никаких следов движения задом наперёд не было; равно как и никаких следов, уводящих от дома. Стэнфорд всё это время должен был находиться внутри.

Между собеседниками повисло молчание; каждый был занят своими мыслями. Слейд, в чьей памяти поражение сидело занозой, прокручивал это дело в голове столь часто за последние двадцать лет, что оно превратилось в навязчивую идею. Должно же быть разумное объяснение — и всё же не находилось никакого! Что же до доктора Томпсона, он размышлял о той ночи, когда Арнольд Стэнфорд постучал в его дверь.

Арнольд, как всегда, попал в беду и, как обычно, умолял о помощи. Первым порывом доктора было отказать в какой бы то ни было поддержке, как он поклялся после предыдущей истории. Но Арнольд находился в столь плачевном состоянии и так очевидно обессилел, что доктор смягчился, и оставил беглеца до утра. Так он узнал, что непутёвый родственник застрелил сообщника, застав при попытке сбежать с общими деньгами. По счастливому стечению обстоятельств, дела он проворачивал под вымышленным именем. Всё, что ему требовалось, — это достаточная сумма денег...

— Вы сочтёте меня неразумным, если я спрошу, что сталось со Стэнфордом? — наконец нарушил молчание Слейд.

Доктор Томпсон, резко возвращённый к реальности, заколебался.

— Вряд ли неразумным, Слейд. Но есть... затруднения, — неубедительно закончил он.

— Затруднения?

— Поверьте, — взмолился учёный, — и вполне реальные!

— Но позвольте...

— Хорошо! — резко перебил доктор Томпсон. — Вы спрашиваете, что сталось со Стэнфордом. Ответ прост: я не знаю!

На лице Слейда отразилась смесь недоверия и скепсиса.

— Не знаете! — запротестовал он. — Но разве вы не?..

— Да, да, я помог ему и спокойно в этом признаюсь. Он пришёл просить денег — много денег, — в чём я ему отказал. Но сделал ему предложение. Я сказал, что, посодействовав в одном из моих экспериментов, он заодно избежит последствий своих проступков. Да, имелся определённый риск, о чём я должным образом сообщил, так что сперва он и слышать ничего не хотел. Но положение становилось отчаянным, и он в конце концов решился.

— Что же за эксперимент такой? — заинтересовался Слейд.

— Я предпочёл бы не обсуждать.

Разочарование и досада на лице Слейда говорили красноречивее тысячи слов — настолько, что учёный поспешил остановить готовый хлынуть поток возражений.

— А что вам вообще известно обо мне и моей работе? — осведомился он.

— Не слишком много, — признал бывший сыщик. — Я, конечно, знаю, что вы знаменитый физик и на вашем счету немало важных открытий. Но не возьмусь утверждать, что знаю или понимаю в чём именно они заключаются и что означают.

— Что ж, по крайней мере, честно.

— Именно так, сэр.

— Не сомневаюсь, Слейд. Вот в этом и трудности, ибо многое в моей работе объяснимо лишь на языке заумных математических формул.

Слейд выглядел озадаченным.

— Пожалуй, что так, сэр, — почтительно согласился он. — Но какое отношение это имеет к исчезновению Арнольда Стэнфорда?

— Самое прямое, Слейд, самое прямое.

— Но я постараюсь понять! — отчаялся Слейд.

Доктор Томпсон с сомнением взглянул на сыщика.

— Вот что я вам скажу, — он решился на компромисс. — Дайте мне слово, что ни под каким видом не обмолвитесь никому об увиденном, и я покажу вам, что случилось со Стэнфордом.

— Даю вам слово, сэр!

— Достаточно. Демонстрация, разумеется, потребует визита в мой дом. Скажем, на следующей неделе?

— Вы не могли бы завтра, сэр?

— Сожалею, об этом не может быть и речи. Из Дувра я поеду прямиком в Лондон и доберусь до Пенни-Оук лишь после предстоящих выходных. Договоримся на вечер вторника?

Вот так и вышло, что бывший инспектор уголовного розыска Слейд снова очутился на месте безуспешных поисков двадцатилетней давности. Тут всё изменилось мало или не изменилось вовсе, и давно забытые воспоминания нахлынули на сыщика, пока он шагал по длинной аллее. Мысленным взором он вновь увидел единственную цепочку предательских следов на снегу, ведущих прямо к парадной двери дома — и там обрывающихся. Неужели он и впрямь сейчас узнает, как добыча ускользнула, казалось бы, в никуда? Ему пообещали демонстрацию, и, надо полагать, он сможет довериться показаниям собственных чувств...

— Здесь, — доктор Томпсон прервал размышления Слейда, — находится главная лаборатория. Эксперимент проводился именно тут.

Слейд выжидающе огляделся, но не заметил ничего примечательного, чего не заметил в прошлый визит. Лаборатории и мастерские, числом три, занимали всё пространство подвала. И эта конкретная комната выглядела почти так же, как и остальные, — путаница верстаков, сложных приборов и бутылок. Должно быть, подумал он, тут сотни бутылок...

Наконец его взгляд задержался на странном сооружении у стены в дальнем конце комнаты. Он помнил, и в прошлый раз оно стояло там, в точно таком же положении. И ещё припомнил, как осматривал тогда, не догадываясь о предназначении. Широкая стеклянная труба около трёх футов в диаметре и по меньшей мере шести футов в высоту. Труба стояла, опираясь на низкий постамент, накрытая большим шаром полированной меди, откуда торчал целый лес фарфоровых изоляторов и путаница проводов. Сыщик вопросительно повернулся к хозяину, и тот кивнул.

— Именно оно, Слейд! Разглядите хорошенько, пока я приведу нашу жертву.

Слейд приблизился к машине без особой надежды. Прежняя загадкой, таковой и оставалась. Он предположил, что это, вероятно, некая электрическая машина, но как средство укрытия Стэнфорда... Он поднял голову и прислушался. Показалось, что он слышит собачий лай. И он не ошибся, ибо мгновение спустя звук повторился, громче прежнего. Затем вновь появился доктор Томпсон, ведя на поводке крупного и свирепого на вид пса.

— Вы ведь не причините ему боли? — забеспокоился Слейд. Собак он любил.

— Полагаю, что нет, — коротко ответил физик.

Он подвёл животное к основанию машины и нажал выключатель. Прозрачные стенки трубы разошлись, и стало очевидно, что она состоит из двух полукруглых створок, соединённых сзади шарнирами. Доктор бережно поставил пса на основание и снял поводок. Затем, после касания второго выключателя, стенки трубы сомкнулись, заперев собаку внутри. Пёс принялся яростно лаять, делая отчаянные попытки вырваться.

— Вы точно уверены... — неуверенно начал Слейд.

— Следите за собакой внимательно! — При этих словах физик замкнул ещё один выключатель, и от машины донеслось низкое гудение, сопровождаемое ярким голубым светом, озарившим внутренность трубы. Гул быстро нарастал по интенсивности, а пёс всё прыгал и лаял. Постепенно гул перешёл в тонкий визг, а затем сошёл на нет, в область ультразвуковой неслышимости. Пёс завыл.

И тут заворожённый, вопреки своему скепсису, Слейд заметил странную вещь. Очертания пса становились расплывчатыми, словно животное растворялось в небытии. Он моргнул, но нет, ему не мерещилось. Остался лишь слабый контур — призрачный контур, продолжавший прыгать вверх и вниз, как и прежде. Неуклонно стихал и звук собачьего лая.

Слейд напряг зрение и слух. Он уже не различал ни малейшего следа животного, но казалось, что он ещё слышит слабый и далёкий вой. Затем исчез и он. Будто загипнотизированный, Слейд продолжал вглядываться в уже пустую трубу с пляшущим в ней голубым светом.

Чары разрушил доктор Томпсон, резко выключив ток. Голубой свет вспыхнул в последний раз и погас. Затем, по нажатию выключателя, прозрачные стенки раздвинулись. Слейд, внезапно ожив, подбежал и сунул руку в проём, словно ожидая нащупать нечто, невидимое глазу. Но труба действительно была пуста. Собака исчезла.

Изрядно потрясённый, Слейд выпрямился и повернулся к учёному.

— Как это? — выдохнул он.

Доктор Томпсон усмехнулся.

— Я обещал вам демонстрацию, Слейд, — не объяснение.

— Но вы не можете оставить меня так, неспособным поверить собственным глазам! Что за адская машина? Что именно она делает?

— Вам стоит выпить, — ответил доктор. — Пойдёмте наверх, в библиотеку.

Оказавшись там, Слейд с готовностью принял виски с содовой и, подкрепившись, возобновил атаку.

— Следует ли мне понимать, что Стэнфорд... исчез, как эта собака, и что с тех пор вы о нём ничего не слышали и не видели его?

Физик кивнул.

— Да поможет небо ему — и да простит меня! — благоговейно пробормотал он.

— Но разве вы не можете повернуть процесс вспять и вернуть его? — предположил Слейд.

— Боже правый, любезный! Чем я, по-вашему, занимаюсь эти двадцать лет? Но всё бесполезно. Всё, чего я достиг, — бесконечная череда неудач. Я работал всё это время... Время! — воскликнул он с жаром. — Видит Бог, лучше бы я никогда с ним не играл!

— Играли со временем? — недоумение Слейда возросло.

— Да, с абсолютным Временем — Временем с большой буквы. Каково ваше представление о времени, Слейд? Полагаю, вы считаете его просто бессмысленным набором секунд, минут, часов, дней? Не думаете о нём в терминах световых лет и не измеряете колебаниями космических лучей?

Глаза бывшего полицейского блеснули.

— Я ничего не знаю о времени, — признался он, — кроме того, что оно, говорят, идёт вперёд!

— Течёт — вот верное слово, Слейд, течёт. Представьте его как огромный, неторопливый поток, бесконечной протяжённости, объемлющий вселенную и неведомо куда текущий. Но текущий, тем не менее, — ровно, размеренно. И по спокойной глади плывут вниз по течению вы, я и миллионы нам подобных. В блаженном неведении мы воображаем себя хозяевами своей судьбы, способными направлять события в угоду нашим целям. Но события не случаются с нами, Слейд. Это мы случаемся с событиями. Наш мир опыта — просто обширный человеческий дрейф от одного происшествия к другому.

Доктор Томпсон сделал паузу, затем продолжил более сдержанно:

— Вы, вероятно, недоумеваете, зачем я всё это рассказываю. Существуют точные математические объяснения, но вам их не понять. А действие этой машины, Слейд, — его невозможно отрицать! Я создал её с определённой целью: вызвать возмущение — рябь, если угодно, — на поверхности потока Времени. Если моя теория верна, такое возмущение произведёт рассинхронизирующее воздействие на всё, что находится от него в непосредственной близости. Иными словами, некий объект будет смещён из событий «сейчас» и, как следствие, либо вновь переживёт уже прошедшие события, либо преждевременно столкнётся с событиями, что ещё не случились. В любом случае, он исчезнет из настоящего и не будет существовать в нём. Вы следите за мыслью?

— В самом общем смысле, — мужественно кивнул Слейд. — Но продолжайте!

— Такова теория. И если она верна, то возможно, вызвав компенсирующее возмущение, восстановить синхронизацию. Это я и имел в виду, убедив Арнольда Стэнфорда принять участие в эксперименте. Хотя к тому времени я ещё не вернул ни одно из исчезнувших животных, я не сомневался, что это осуществимо. Потребовались бы, разумеется, определённые расчёты и настройка машины в соответствии с ними. Естественно, такое дело за минуту не проверишь. Но я объяснил ситуацию шурину, и он решил рискнуть.

— Что же пошло не так?

— Я не уверен, Слейд. Но полагаю, что мне удалось вызвать не рябь, а круговорот. Следовательно, Стэнфорд затерян в прошлом, не в будущем. Похоже, машина порождает встречное течение, бегущее вспять основному потоку, что, как вы понимаете, может привести лишь к круговому движению и образованию воронки...

Учёный почти шептал.

— И если, как я теперь полагаю, действие машины приводит к образованию вихря в потоке Времени, то Стэнфорд последние двадцать лет переживает бесконечный круговорот событий. Хуже того, он обречён терпеть ужас вечного возвращения во веки веков, ибо теперь он уже настолько далеко от текущих событий, что я не могу даже надеяться спасти его.

— И какую последовательность событий, по-вашему, он переживает? — спросил Слейд с выражением, близким к благоговению, на честном, обветренном лице.

— Несомненно, события, непосредственно предшествовавшие эксперименту. Как он ускользнул от вас, его долгая битва с метелью, его приход сюда и вхождение в машину. Он обречён переживать всё это снова и снова, во веки веков!

— Боже милостивый! Что за участь!

— И обрёк его на это я! В тысячу раз лучше, если б вы его поймали, — пусть даже чтобы повесить.

— Повесить? За что?

— Как за что? За убийство мерзавца-сообщника. Вы ведь за это его искали, не так ли?

— Но тот малый не был мёртв! Пуля из пистолета Стэнфорда лишь череп ему оцарапала. Он упал оглушённый, истекая кровью, как свинья. Мы только хотели допросить Стэнфорда. И мы бы настигли, если бы не эта проклятая метель...

Беглецу, в затянувшейся агонии борьбы, казалось, что он немыслимые века сражается с метелью. Время потеряло для него всякий смысл: он просто брёл в отчаянии, утопая по пояс в гигантских сугробах мягкого снега. Один раз он и вовсе скрылся с головой, внезапно провалившись в незаметную под снегом канаву. А танцующие, кружащиеся хлопья всё падали и падали, окутывая удушающей пеленой…

Грейс М. Кэмпбелл

Закон гор

The Law of the Hills, 1930

К старости я стал легковерен. Эта история просто не могла случиться. Не в этой стране, и не в наше время. И всё же — верьте мне или нет, как угодно — говорю вам, я видел всё сам.

С тех самых пор, как Кен Грэхем впервые вошёл в мою аудиторию, я мечтал, чтобы у меня был такой сын. Шли годы, моя привязанность к нему росла, и я начал грезить, что однажды он займёт моё место и завершит коллекцию минералов, что принесла известность и мне, и этому старому заведению.

А почему бы и нет? Окончив с отличием наш университет, юноша два года проучился в лучших европейских, а затем ещё год проработал в полевых условиях. Что требовалось ещё? Дёрнуть за нужные ниточки марионеток нашего факультета — и добиться его назначения доцентом минералогии.

Итак, я дёрнул за ниточки, и назначение состоялось. Но он ответил странным, бессвязным письмом, умоляя об отсрочке.

Я ничего не мог понять. Возможно, ветреная девчонка, ставшая его женой в Норвегии, предпочла директора рудников с пятью тысячами годовых доценту с вдвое меньшим жалованьем. Бестолковка! Неужели она не видит, что я собираюсь отдать ему свою кафедру?

Я вынул из стола фотографию, присланную из Норвегии, и мои подозрения рассеялись.

Безусловно, избранница Кена Грэхема чужда пошлой корысти. Милое, неиспорченное юное лицо с тонкими, изящными чертами. И всё же — странный намёк на дикость! Пушистый ореол белёсых волос! Зоркие, глубоко посаженные глаза! Резко очерченные скулы! Она так похожа на существо прекрасное, но дикое.

Довольно! Что за выдумки ревнивого старика?

В конце концов я решил поехать к ним. Отыскать и привезти обратно. Мой старый каменный дом достаточно велик, чтобы мы все были в нём счастливы — если счастье вообще возможно. Старики порой самонадеянны, и я твёрдо решил провести остаток своих дней рядом с юношей, кого полюбил как сына.

Когда я сошёл с поезда, мне подсказали, где его найти. Уже стемнело, но он всё ещё должен быть у себя в конторе, сказал мне курьер.

— Работает как вол, этот Грэхем. Ни минуты покоя не знает с тех пор, как погибла его жена. Ужасная история! Волки растерзали её и Луи Баржона в одну ночь, всего несколько недель назад. Страшное горе — страшное горе.

О, мальчик мой! Мой бедный, бедный мальчик!

Подходя к дому по дорожке, я увидел за окном без занавесок: голова упала на руки.

Я постучал в дверь и вошёл.

— Вы, профессор? Вы? Что привело вас сюда?

— Камни, мой мальчик, — солгал я. — Камни. Образцы. Кларк с Десятой мили раскопал любопытную окаменелость — какая-то свинья, говорит он. Утверждает, что юрско-пермская. Слишком уж он её удревнил, конечно, но я приехал взглянуть. Впрочем, всё завтра. Сегодня хочу поговорить с тобой.

— И нет гостя желаннее, — отозвался он. — Входите. Уже поздно, а вы проделали долгий, утомительный путь.

Вот уж точно — чертовски утомительный. Я старею, и тридцать часов по маленькой, захудалой железной дороге это вам не шутки. Но я не собирался отправляться в постель, пока не докопаюсь до сути того, что заставило моего мальчика выглядеть как человек, прошедший Долиной смертной тени.

— Теперь я сплю здесь, — пояснил он, проводя меня в комнатку рядом с кабинетом. — Пристроил несколько недель назад, после того как...

Кен не договорил, а наклонился и поднёс спичку к камину. Большие сосновые поленья запылали, загудели в открытом очаге. Он вскипятил воду, заварил чай и всё время говорил о шахтах, управлении добычей и минералах.

Некоторое время мы курили в молчании, после того как он убрал чашки.

Затем я наклонился и положил руку ему на колено.

— Кен, мой мальчик. Не расскажешь ли старику?

Он вздрогнул и испытующе посмотрел на меня.

— Вы не поверите, профессор.

— Я не шучу, сынок, — ответил я.

Он встал и подбросил в огонь ещё одно сосновое полено. Я смотрел, как пламя лижет его и обвивает. Лицо молодого человека скрылось в тени.

— Вы верите в ликантропию?

— Конечно нет. Её не существует.

— Конечно нет. Её никогда не существовало. И всё же, говорю вам, я видел, как всё случилось.

Неужели мальчик сошёл с ума? Это же древнее английское суеверие времён ведовства и сожжений на кострах. С шестнадцатого века ни один здравомыслящий человек ни в одной стране мира, за исключением разве что России, не говорил о подобных вещах всерьёз. Абсурд!

— Моя жена, — он не поднимал глаз, — почти ничего не знала о своём отце. Говорили, что он погиб в результате несчастного случая на охоте на вторую зиму после женитьбы. Его жена, узнав об этом, умерла от потрясения, оставив новорождённую дочь, всего двух часов от роду. Это всё, что Хильда знала о своих родителях.

Она выросла в старом родовом поместье под присмотром своего деда. Тот страстно любил её, но зорко следил за каждым её занятием и игрой. Старик постоянно противоречил желаниям Хильды. Например, никогда не позволял ей держать питомцев. Возил её в Англию, Францию и Египет, но не разрешал проводить каникулы в горах её любимой Норвегии. Даже когда она поехала в Торгхаттен, её учебный план составил этот непоследовательный старик. Казалось, свою любовь он проявлял, подавляя самые сильные её порывы.

Именно в Торгхаттене я встретил её — и мы полюбили друг друга.

Старый джентльмен принял меня с большой любезностью, когда я нанёс ему визит. Он много расспрашивал о моём происхождении и работе. Я отвечал как мог и не слишком удивился серьёзности расспросов, хотя я чувствовал, что он хочет сказать мне нечто важное, тяготившее его душу. Временами он, казалось, радовался нашему счастью и вместе с нами обговаривал детали свадьбы. Но затем, прямо посреди обсуждения, вдруг вскакивал со страхом на лице и заговаривал так, будто ничему этому не бывать.

Однажды он начал что-то рассказывать о своём сыне, отце Хильды, но осёкся, едва начав.

До самого дня нашего отплытия из Норвегии он оставался для нас загадкой.

Когда поступило предложение от «Микинса и Компании», я колебался, привозить ли молодую жену в столь дикий лагерь. Но Хильда решила, что ей здесь безумно понравится. Всю жизнь она мечтала жить в уединённых местах, взбираться в горы и ощущать вкус свободы. Она умоляла меня немедленно согласиться.

Через несколько дней мы отправились на север, как вы знаете. Я выстроил для неё маленькое бунгало на том холме, прямо через реку. Ещё до того, как заложили фундамент, она уже выращивала вокруг цветы, дикие местные цветы, прежде ей незнакомые, но она пересаживала их и холила с необычайной страстью.

Хильда превратила нашу маленькую хижину в настоящий райский уголок, и не было в мире человека более счастливого, чем она.

Часто она подолгу гуляла одна, пока я находился на шахтах. Часто я возвращался домой и находил на столе записку: сегодня чай на Лысой горе. Она ждала там с ужином, устроив пикник. И все долгие летние дни мы были счастливы так, как я и мечтать не смел.

Потом пришла зима.

Она нагрянула внезапно. Холода установились за одну ночь. Буран, бушевавший три дня, похоронил под сугробами всю округу. Северная зима во всей своей суровости.

Однажды ночью, — тут юноша сделал паузу, тяжело дыша, а лицо его застыло, — однажды ночью мы уютно сидели у камина и читали, как вдруг совсем рядом завыл волк.

Хильда смертельно побледнела и стиснула мою руку.

Я обнял её и посмеялся над её страхом, сказав, что тревожиться нечего и что его величество волк должен быть чересчур дерзок и очень голоден, чтобы осмелиться напасть на человека.

Но мои слова не смогли её по-настоящему утешить, и с того времени она панически боялась оставаться одна, особенно по ночам.

Примерно месяц спустя меня задержали на шахте допоздна, и я отправился домой почти в одиннадцать. Поднимаясь на холм, я снова услышал волков. Вой лесного волка ни с чем не спутаешь, и я взбежал по ступенькам, надеясь, что Хильда не слышала.

В доме не горел свет, и я на цыпочках вошёл в спальню, пытаясь не разбудить, пока не стихнет вой.

Луна светила в окно, и я увидел свою девочку: она скорчилась на полу, вглядываясь в ночь. Казалось, она вся во власти мучительного ужаса и вовсе не замечала моего присутствия.

Я тронул её за плечо. Хильда молниеносно обернулась и на мгновение взглянула на меня с выражением животного страха.

Затем обмякла в моих руках и истерически рыдала, пока не уснула.

Кен порывисто вздохнул и замолчал, забыв о своей трубке.

— Я ничего не мог понять, — продолжил он. — Она не трусиха. В горах есть небольшое озеро, где мы обычно купались, и я видел, как она ныряла в воду с утёса высотой футов двадцать. Так что мучил её не просто страх. Но какой-то более глубинный, невыразимый ужас.

— После той ночи рыданий, Хильда уже не была прежней. Порой она изливала на меня страстную, полную слёз любовь. А иногда становилась рассеянной и погружалась в мрачные раздумья.

Однажды я вернулся рано, но её в доме не оказалось. Я метался в поисках, когда она тихо вышла на тропинку — одна, без шляпы. В глазах застыло выражение, какое я видел лишь в глазах мертвецов, и молча я проследовал за ней в дом, чувствуя, как страх сжимает мне сердце.

В те дни волков слышали часто. Глубокий снег сделал их дерзкими. Однажды они подошли так близко к дому, что я схватился за винтовку, решив преподать хотя бы одному из них урок сдержанности. Но Хильда схватила меня за руки и остановила.

Я знал её нежность ко всему дикому и убрал свою «двадцать вторую» обратно в кладовку.

Когда вернулся в комнату, её там не оказалось. В смутной тревоги искал я её в спальне. Пусто. Но распахнуто окно, а среди деревьев увидел я гибкую серо-белую фигуру — мелькнула в тенях и исчезла.

Не стану вдаваться в подробности той ночи. Всякие ужасы приходили мне на ум: старые норвежские предания, верования горного народа, истории о проклятии, что течёт в крови определённых семей, и о жутких делах, творимых по ночам «волей Нечистого». И ещё я гадал о гибели отца Хильды, и снова и снова спрашивал себя: уж не сошёл ли я с ума?

Внезапно дверь распахнулась, на пороге стояла Хильда — её светлые волосы побелели от пушистых хлопьев снега. Усталая, измученная, лишь украдкой взглянув на меня, она поспешила в спальню и забылась тяжёлым сном до полудня.

После этого она исчезала часто, и, возвращаясь к ночи домой, я уже не знал, застану её или нет.

Юноша замолчал, глядя на огонь. И вновь продолжил.

— Однажды на северной шахте произошёл взрыв, и я отправился туда попытаться наладить работу. Поезд в тот вечер не шёл, и я решил пройти пешком одиннадцать миль, лишь бы не оставлять Хильду одну.

В нескольких милях от дома я понял, что меня преследуют волки. Мне, безоружному, ничего не оставалось, кроме как залезть на дерево. Рядом с тропой стоял сломанный дубовый пень. От ветра он не спасал, но я знал, что в случае нужды смогу с него окликнуть утренний поезд с лесом. Так что поспешно вскарабкался наверх.

Не прошло и двух минут, как четырнадцать лесных волков уселись вокруг пня. Вы знаете их повадку: короткое ожидание — не побежишь ли ты, затем полуповорот влево и размеренный марш по кругу вокруг жертвы.

Не знаю, чем бы закончился смертельный хоровод, ведь как раз когда я напрягал всю волю, чтобы противостоять его гипнозу, по железнодорожной насыпи промчалась стройная белая волчица. Словно безумная, металась она внутри круга, а затем умчалась прочь между деревьями, увлекая за собой всю стаю.

Я подождал, пока вой не затих в отдалении, затем на негнущихся ногами спустился вниз и поспешил домой. Хильда ждала у двери. Глаза светились странным блеском, и, как мне показалось, она с некоторым напряжением ждала объяснение моего опоздания. Но я ничего не сказал о своём приключении с волками.

— Несколько ночей спустя после ужина заглянул Луи Баржон. В кои-то веки Хильда казалась почти прежней. Она читала у камина, пока мы с Луи курили.

— Никогда не видел волков такими дерзкими, как в этом году, — сказал Луи. — А белую волчицу видали? Белая, как сугроб, и быстрая, как ветер. Будто из ниоткуда появляется, чтобы примкнуть к стае, и когда она с ними — это сущие дьяволы. Самое прекрасное животное, что я когда-либо встречал, но бьюсь об заклад, так же жадна до убийства, как и вся серая братия.

Хильда уронила книгу.

— Белый волк никогда не убивает, — произнесла она.

Луи обернулся и взглянул на неё в изумлении. Просто девичья сентиментальность к прекрасному дикому созданию? Очевидно, Луи решил именно так, потому что снисходительно усмехнулся и продолжил:

— Ну, может и так. Но народ на неё зуб точит. По ночам выходить небезопасно, так что держи винтовку наготове, парень.

Я вспомнил ночь, когда схватил винтовку. Взглянул на Хильду. Глаза широко раскрыты, ноздри раздувались. Что за чувство владело ею? Моё сердце сжалось.

— А ты её когда-нибудь видел? — снова спросил Луи. Я подумал о серо-белой фигуре, мелькнувшей среди деревьев, и о прекрасном белом звере, что спас меня от стаи всего несколько ночей назад. Но покачал головой в знак отрицания.

— Я видел её дважды, — продолжил он. — Пальнул по ней навскидку и задел правую переднюю лапу. Но, думаю, просто оцарапал — на снегу крови, считай, и не было.

Помимо воли, я взглянул на правое предплечье Хильды. Туго перевязанное. Посмотрел ей в лицо. Её взгляд устремился к затылку Луи, пока тот доставал уголёк из камина для трубки.

Почудилось ли мне, или её губы и впрямь обнажили белые зубы?

Моё сердце словно остановилось. Эта картина навеки врезалась в память. Старина Луи, грубоватый и обветренный, склонился над огнём; Хильда, глядящая на него с какой-то зловещей свирепостью; и я, онемевший от ужаса.

Я молча помог ему подняться, обмотать шею длинным шарфом и выйти в ночь.

Закрыл за ним дверь и поспешно обернулся к Хильде. Слишком поздно. Она исчезла. Заглянул в спальню — пусто, как и во всех других комнатах дома.

Ощущение безысходной трагедии захлестнуло меня. Изо всех сил цеплялся я за свою любовь к ней и молился, чтобы узнать тайну, так не поведанную мне стариком в Норвегии.

Вся моя душа восставала против очевидных выводов, и я в ужасе ждал, что принесёт утро. Кажется, спустя какое-то время я перестал связно мыслить. Разум будто онемел. Я просто сидел и ждал, со странным чувством, что жду не только её возвращения.

Ближе к утру повалил сильный снег. Я подбросил дров в камин и поставил чайник.

Затем снаружи послышался звук: скулёж и тяжёлое царапанье. Я распахнул дверь.

Зовите меня безумцем, если хотите — но там, в снегу, была белая волчица. Она шаталась, вся в крови, и едва смогла втащить заднюю часть туловища в комнату. Прекрасный зверь подполз к моим ногам и потёрся головой о колено, точно собака.

Я взял её голову в ладони, и она посмотрела на меня теми умоляющими глазами, что я так хорошо знал, раз или два лизнула руку и рухнула на пол — мёртвая.

Я понял, что моя девочка никогда не вернётся домой.

Я понял — Боже! неужто такое бывает! — что древний закон гор вступил в силу, древний, страшный закон, гласивший: нет возврата оборотню, хоть раз пролившему человеческую кровь.

Я знал и то, что скажут мне в тот день: старина Луи мёртв; он расправился с половиной стаи, прежде чем до него добрались, но в конце концов его одолели.

И тогда я сказал, что моя жена ушла вместе с Луи, что она отправилась провести день с его женой, помочь со стёганым одеялом. Все были глубоко опечалены и искали повсюду. Но не нашли ни следа её, ни чего-либо ещё.

Той ночью я похоронил белую волчицу под соснами. И волки выли там до самого рассвета.

С тех пор я жду, надеясь вопреки всему, что однажды проснусь и пойму, что был всего лишь безумен.

У меня не хватает духу ночевать в коттедже теперь, но я хожу туда каждый день — взглянуть, не вернулась ли она домой. Но я знаю — как есть Бог на небесах, — что всё смертное моей девочки, покоится там, под соснами, где в прошлом году цвёл её сад.

Целый час Кен сидел так, голова поникла в страдании, от полного изнеможения он уснул прямо в кресле.

Я набросил на него пальто, добавил дров в огонь и сидел, размышляя, размышляя, размышляя в изумлении и ужасе.

Быть такого, конечно, не могло. И всё же я прожил достаточно близко к Матери-Земле, чтобы знать: под небесами хватает такого, что науке и не снилось.

Но доказательство? Мне нужно хоть какое-то доказательство.

Я просидел так до рассвета. Затем сварил парню крепкого кофе, и мы позавтракали, когда он проснулся. Я рассказал ему все новости из старых университетских стенах, признался, что солгал насчёт окаменелой свиньи Кларка, и увидел, как в его глазах вновь зажёгся прежний огонёк.

Затем я незаметно ускользнул.

Теперь мне предстояло всё проверить. Через час я узнаю, привиделся ли парню страшный сон или он стал жертвой дьявольских происков.

Дверь коттеджа не запиралась — ждала возвращения Хильды. Всё осталось, как при ней, без сомнения: рабочая корзинка в углу, раскрытая книга на столе. Но я не задержался там. Я прошёл прямо в сад.

Могила ясно отмечена выжженным крестом на огромной сосне. Я принялся лихорадочно копать и, отбрасывая рыхлый песок, молился, чтобы мне удалось доказать, что мальчику всё лишь привиделось.

И сделал ужасную находку. Руками соскрёб землю, что покрывала обнажённый череп и кости лап. Пальцами разжал длинные ряды зубов и заглянул внутрь.

Господи! Уж не сошёл ли и я с ума?

На острых клыках виднелись крошечные жёлтые ямки, а один из коренных зубов укрывала сплошная золотая коронка.

Олаф Стэплдон

Человек, который стал деревом

The Man Who Became a Tree, 1979

В последние годы жизни Стэплдон экспериментировал с рассказами о сверхъестественном, а эта история о «закоренелом эскаписте» — одна из немногих завершённых. Превращение человека в дерево встречается во многих мифологических произведениях: «Метаморфозы» Овидия, «Ад» Данте, «Сад земных наслаждений» Босха, «Королева фей» Спенсера. Идея альтернативных форм сознания — животных, растительных, даже звёздных — увлекала Стэплдона на протяжении всего творчества. Ранняя попытка создания «древесной» фантазии описана в письме невесте Агнес Миллер, во время Первой мировой войны, когда он работал водителем санитарной машины. Эпизод с «растительными людьми» в «Создателе звёзд» (1937) — самая известная вариация на эту тему, но «Человек, который стал деревом» — наиболее детальное исследование растительного состояния.

День выдался знойный. Тень огромного одинокого бука, властелина поля, манила человека отдохнуть. Тот шёл уже достаточное время и почувствовал, что готов подкрепиться сэндвичами.

Сидя на рыжеватом ковре опавшей листвы и буковых орешков, опираясь спиной о могучий ствол, он смотрел вверх, в прозрачную, пятнистую зелень над собой. Маленькие птицы, словно воздушные мышки, выскакивали и исчезали среди ветвей. Человек положил руку на вздымающийся рядом корень. Мускулистая, гигантская конечность, благодаря коей могучий ствол держался за землю.

Человек достал из кармана небольшой свёрток с едой. Сэндвичи с сыром и салатом, огурцом и помидором, а также кусок фруктового пирога. Поглощая зелень, он внезапно ощутил смутное волнение: он ест плоть дальних родственников. Улыбнулся и продолжил наслаждаться едой.

Мысль о каннибализме всё ещё крутилась в голове, когда он доел пирог и раскуривал трубку. Сам акт курения показался каннибальским жертвоприношением нечеловеческому Богу.

Человек смотрел, как дым плывёт вверх, к зелёному пологу. Белка, предположительно вторгшаяся из соседнего леса, обнаружила, что путь к отступлению отрезан великим зверем в человеческом обличии, принялась стрекотать и браниться, снуя с ветки на ветку у него над головой. Наконец она пробежала по длинной ветке и хрупкому сучку, согнувшемуся под её весом, добралась по ним до земли у границы кроны и поспешно заскакала к лесу. Где-то стучал дятел. Когда человек выбил пепел из докуренной трубки, птица затихла.

Человек с наслаждением вытянулся во весь рост на коричневом ковре и уставился вверх. Крошечные клочки синего неба казались звёздами на зелёном небе. Он лениво отмахнулся от мошек, зависших тонким облачком над лицом. Затем запустил пальцы глубоко в палую листву, воображая, что пустил корни. Глубокий покой, казалось, окутывал приятно уставшие конечности. Насколько же лучше здесь, чем сидеть на стуле в конторе или пробираться по многолюдным улицам! Он почувствовал: вот так и предназначено ему жить — одному, недвижимо, каждой порой впитывая тихое воздействие природы, подобно тому как дерево впитывает листьями солнечный свет.

Каково это, подумал он, быть деревом? Сквозь дремоту попытался представить возможные черты древесного сознания — если, конечно, дерево вообще обладает сознанием. Возможно, оно обладает ощущениями по всей огромной и сложной поверхности. Когда ветер его раскачивает, оно, вероятно, испытывает внутреннее напряжение. О зрительном восприятии формы оно, видимо, ничего не знает. Но имеет ли оно желания, цели, мысли, в каком-либо смысле?

Размышляя так, человек уснул у подножия дерева. Он не знал, что спит, продолжая думать о дереве, забыв о человеческом статусе. Однако мало-помалу почувствовал, что с ним происходит нечто странное.

Странные ощущения овладели им. Поначалу прерывистые и бессвязные, вскоре его затопили новым опытом, постепенно складываясь в связную картину. Он понял, что ощущения, в сущности, не такое уж и странные. Он узнал давление и тепло. Но знакомые качества казались немного необычными, они сплетались в совершенно незнакомые узоры, несовместимые со знакомыми комбинациями собственного тела. Последние он ещё смутно чувствовал, если прилагал усилия. Он знал, что всё ещё лежит на спине. Он чувствовал мягкую песчанистую землю вокруг пальцев и мошек, жалящих лицо. Но сверх того возникла иная, отдельная система ощущений, становясь всё более навязчивой.

Мало-помалу он смог оценить получаемое знание под влиянием (как он теперь понял) своего участия не только в настоящем, но и в прошлом дерева. С человеческой точки зрения вся жизнь дерева казалась совершенно новой; но на древесном уровне она была знакома и понятна ему благодаря нынешнему разделению прошлого дерева. Так, множество мягких напряжений, периодически возникающих, немедленно опозналось как трепетание тонких веточек и листвы. Возникли тепло и свет. Да, он чётко осознавал свет — как разлитое сияние, не дающее никакой пространственной формы, кроме смутного восприятия общего направления, откуда солнечный свет падал на листья.

Сосредоточивая человеческое внимание на той или иной черте древесного опыта, он смог различить сильные и слабые напряжения и покачивания верхних ветвей, внутренние сжатия монументального ствола. С одной стороны земного основания он чувствовал необычное лёгкое давление на погружённые корни. Человеческий интеллект подсказал, что это вес его распростёртого человеческого тела. Затем внимание привлекло раздражающий зуд на одной из веток. Вероятно, некие древесные паразиты или иная нечисть орудовали под корой. По-человечески очень хотелось почесать зудящее место, но это, конечно, оказалось невозможно. Там и сям на ветвях ощущались подобные раздражения. Одно из них быстро прекратилось благодаря какому-то грубому, но желанному воздействию извне. Возможно, паразитов пожрал дятел.

Через некоторое время волнение листьев усилилось, тепло внезапно исчезло, в свет сильно уменьшился. По-человечески он сделал вывод, что поднялся ветер и солнце закрылось облаками. Затем несколько случайных холодных ударов по листьям с наветренной стороны подсказали, что начинается дождь. Вскоре все его листья принимали ливень подобных маленьких ударов, и бодрящая прохлада распространялась по всей поверхности.

По-человечески он решил, что лучше встать и надеть макинтош; но к удивлению, обнаружил, что забыл, как двигаться. И, что более удивительно, ему было всё равно. Он смутно чувствовал крупные капли, падающие на лицо, но всё труднее становилось обращать внимание на уже столь далёкое человеческое существование. Вскоре он полностью оставил его, ибо всецело отдался переживаниям дерева. Ветер усилился до штормового, и большие ветви яростно раскачивались. Даже могучий ствол испытывал напряжение. И в удерживающих корнях, чувствовалось значительное натяжение. Он заметил неразбериху новых ощущений во всех ветвях — постоянную дрожь в листьях и веточках, человеческий разум приписал её вибрациям, вызванным ударами дождя и ветра. Выходило, что странным древесным образом он слышал рёв бури. Тем временем листья и веточки и даже небольшая ветка оторвались от него, вызвав колющее раздражение, там и сям переходящее в лёгкую боль. Довольно большая ветвь сломалась под напряжением и рухнула на землю. Острая боль отозвалась во всех членах, а корнями он почувствовал глухой удар упавшей ветви о верхний слой почвы.

Проливной дождь барабанил по листьям. С большим усилием он перевёл внимание на распростёртое человеческое тело у подножия дерева и отметил, что одежда промокла насквозь, а по груди и животу струится вода. Но всё казалось неважным. Гораздо важнее исследовать новую жизнь в качестве дерева. В любом случае, он ничего не мог поделать с бедным старым человеческим телом, ибо забыл, как двигать его конечностями.

Буря, должно быть, продолжалась всю ночь, ибо через некоторое время он заметил, что разлитый свет, омывавший листья, полностью исчез. Вместо этого листва кроны подвергалась непрерывной холодной бомбардировке дождевыми каплями. И вот наконец вода проникла сквозь верхний слой почвы к верхним корешкам. Постепенно просачивалась всё глубже и глубже, пока все корни не стали жадно, смеясь (так он про себя сформулировал) пить и пожирать. Странно, какое ошеломляющее богатство предоставляло новое переживание его человеческой ментальности! Он упивался разнообразным пиршеством; пробуя и смакуя каждый кусочек. Земля в одних местах казалась сладкой, в других — кислой, солёной или горькой; в иных он наслаждался сложным сочетанием знакомых вкусов вместе со странными вкусовыми ощущениями, не имевшими названия. Вся почва искрилась ошеломляющим богатством новых вкусов и запахов. На одном небольшом участке, где (как он предположил) некий зверь оставил свой помёт, он отметил необычайно сочное местечко, наполнившее корешки лихорадочной жизненной силой.

Прежде чем буря утихла, слабый свет снова омыл озябшие листья. Гораздо позже свет запылал, и вернулось тепло. Пробуждённые насыщенным соком, листья пожирали солнечный свет. Опыт, совершенно чуждый человеческому сознанию, хотя знакомый через участие в прошлом дерева. Невозможно найти слова для описания нового экстаза. Ближе всего (сказал он себе) жгучее, огненное ощущение крепкого, выдержанного вина. Но ещё и нечто сродни религиозному чувству, — пылкость, менее очевидная при контакте человеческого нёба с алкоголем; глубина «встречи» и удовлетворения, неизвестная ни в каком человеческом опыте, кроме высочайших проявлений личной любви и, возможно (как он предполагал), мистического экстаза.

Одна мысль давно уже мягко повторялась в заточённом в дереве человеческом разуме, постепенно усиливаясь. Хотя он отведал так много из опыта дерева, но до сих пор не обнаружил его самосознания. Осознаёт ли дерево себя, думал он, как единую сознательную индивидуальность или нет? В одном отношении он, казалось, знал о дереве гораздо больше, чем когда-либо о своём человеческом теле; ибо тонко осознавал фундаментальные физиологические процессы дерева, всю его растительную жизнь; тогда как подробности человеческих физиологических событий, конечно, скрыты слишком глубоко для осознания. Не может ли быть, что сознание дерева целиком находится на этой фундаментальной плоскости? На этот вопрос он пока не мог найти ответа.

Размышляя так о различиях между человеком и деревом, он вспомнил, что его человеческое тело лежит забытым у подножия дерева. С трудом обратил он своё внимание к нему. И обнаружил, что оно в плачевном состоянии. Промокшее и озябшее, при этом пылающее жаром. Сильным жаром. Дыхание тяжёлое и болезненное. Переутомлённое сердце бешено колотилось. Более того, тяжёлая болезнь незамедлительно отразилась на сознании. Он начал бредить. Хлынули мучительные фантазии и галлюцинации из человеческой жизни. В момент просветления он понял, что должен немедленно отвести внимание от умирающего животного, прежнего себя, и укрыться в переживаниях дерева. Бред накатывал снова, но отчаянным усилием сосредоточенного внимания он сумел вырваться в спокойное древесное бытие.

Как ни странно, он не чувствовал сожаления, что навсегда потерял почву под человеческими ногами. Суетливый способ существования всегда его раздражал. На протяжении всех своих человеческих лет он держался в стороне от себе подобных. По натуре он всегда был одиночкой. Тщательно избегал создания каких-либо прочных связей с мужчиной или женщиной. Закоренелый эскапист. И теперь наконец он сбежал навсегда.

Дни сменяли друг друга. Лето перешло в осень. В нарастающем холоде и темноте листья ощущали себя неуютно. Но мало-помалу их чувствительность притуплялась, пока наконец один за другим засохшие хлопья не отделились от древесного тела. С потерей листьев и отступлением соков он лишился большей части восприятия мира. Прежде мучительный холод стал дремотным онемением. Должно быть, он впал в своего рода зимнюю спячку; ибо когда внезапно проснулся, то обнаружил не только смертельный холод во всех членах (кроме хорошо укрытых корней), но и невыносимую, чудовищно тяжёлую ношу на всех ветвях. Он догадался, что такова тяжесть снега. Одна из ветвей сломалась под весом, и весь каркас содрогнулся в агонии. Свежий обрубок, выставленный навстречу морозному ветру, сперва сильно страдал. Но, к счастью, он скоро снова погрузился в зимний сон.

Весна принесла новые переживания. Нарастающее тепло и свет с щекочущим ощущением погнали соки от корней вверх по стволу и ветвям. С подъёмом соков пришло омоложение всего тела и яркость ощущений. Распускание почек, как он обнаружил, представляло сложное переживание: сначала слабое, затем мучительное раздражение, за ним следовал экстатический восторг разворачивания нежных листьев.

Вскоре последовало куда изысканное событие — сексуальное цветение. Как он предположил, женщина в её ежемесячном ритме могла бы пережить его естественнее, чем любой мужчина. Цветение даровало всепоглощающее возбуждение набухания и тоску, лихорадящую всё гигантское тело, вплоть до самых дальних корешков.

И вот наконец он осознал дерево как единую тоскующую самость, сосредоточив внимание в цветках, в неистовом желании и ожидании. Созревшие пестики и тычинки млели от ласки бесчисленных ножек и хоботков насекомых — сватов древесной любви. Тычинки увядали, но завязи, оплодотворённые и набухающие, дарили глубокую и безмятежную радость материнства. По мере того как проходили недели и семена созревали, росло удовлетворение. Когда семена полностью созрели и упали, то всё его древесное существо, так сказать, вздохнуло в свершении и освобождении.

Так, наконец, завершился годичный цикл. Снова шумная осень, зимний сон, напряжённое пробуждение весны.

Год накладывался на год. Он заметил, что для дерева время течёт куда быстрее, чем для человеческого сознания. Жизнь дерева менее насыщена событиями, чем жизнь человека. В некотором смысле она беднее, хотя всё переживается более насыщенно. И поскольку её годы не столь полнятся событиями, то проходят так же быстро, как человеческие месяцы. И потому человек почти мог воспринимать, а не просто осознавать, рост дерева. Ежегодно оно выпускало новые веточки и пробные корешки. С каждым годом великое дерево становилось ещё больше.

Но вот старость принесла в древесину зачатки серьёзной гнили. Целые ветви отмирали и падали.

С течением лет пленённое человеческое сознание всё больше и больше сливалось с сознанием древесным. И всё же сохраняло человеческий интеллект и продолжало аналитически наблюдать за происходящим с деревом.

Именно в старости дерева человек впервые обнаружил иную вселенную древесного опыта, существовавшую всё это время за пределами человеческого понимания. Ему потребовалось изрядно времени, чтобы постичь её значение, но в итоге участие в прошлом дерева позволило осознать, что этот отдельный бук психологически укоренён в жизни соседнего леса и даже далёких лесов. Его человеческое сознание с трудом дотянулось до этой огромной области. Но и это ещё не всё. Ему стало ясно, что, помимо опыта древесной жизни весной, перед ним разворачивался столь же обширный опыт осенних деревьев. Доносился тропический и субарктический древесный опыт. Он смутно участвовал в общем сознании всех деревьев, более того — всей земной растительности.

Сказать это просто; но действительное значение для одинокого человеческого разума в отдельном дереве постигалось с трудом и болью. Подобно новорождённому младенцу, человек должен был сориентироваться в открывшейся вселенной. Ибо дело не только в том, что его захлестнуло подавляющим потоком нового опыта того же порядка, что и опыт отдельного дерева. Не только в том, что на него со всех лесов, прерий и джунглей мира обрушилось больше света, тепла, дождя, холода, напряжения и корневых прощупываний. К счастью, он осознавал лишь случайные и колеблющиеся следы всей огромной растительной жизни. Если бы весь её объём постоянно обрушивался на него, то он, несомненно, сошёл бы с ума. Но образцы, так сказать, проплывали перед его взором исследователя, и с их помощью он выстроил беглый набросок всей жизни земной растительности.

Но это, как уже говорилось, было не всем и даже не самой значительной частью нового опыта. С ним происходило нечто гораздо более основательное, нечто такое, что изолированному и точному человеческому восприятию чрезвычайно трудно уловить. В человеческой жизни он был любопытным, но не слишком понимающим читателем мистиков. Бывали моменты, когда он сам, казалось, оказывался на пороге некоего мистического переживания, но он никогда не мог взойти на этот порог, не говоря уже о том, чтобы переступить его. Теперь он чувствовал, что глубокое соучастие в жизни великого дерева открыло перед ним сферу, гораздо более обширную, куда собственное беспомощное человеческое сознание могло когда-либо проникнуть, и гораздо более обширную, чем просто жизнь всей растительности. Оно привело его (так он сформулировал это для себя) в присутствие Бога. Как будто растения с их менее индивидуализированным сознанием постоянно открыты божественному; как будто все они, до единого, вообще не являются реальными индивидуальностями, а скорее (как он образно выразился) конечностями и органами чувств Бога. Но эта странная «открытость божественному», где так легко соучаствовала вся растительность, оказывалась слишком трудна для аналитического человеческого разума. Выходило, что с помощью дерева он всё-таки ступил на порог, но проникнуть дальше не смог.

Когда наконец пришли лесорубы, пилой и топором перерубив стареющий ствол, сознание человека по крайней мере частично настроилось на более глубокую реальность. Острая боль, хоть и мучительная, всё же вышла терпимой.

Филип Хосе Фармер

Молитва писателя

A Writer's Prayer, 2010

Святой Франциск, передай это, пожалуйста, Богу, Господу, или как там Она, Он или Оно себя называет — Джо, Вирджиния, Большой Ха, Изначальный Разум, неважно. Я не жду, что Ты принесёшь мир на Землю и сделаешь нас всех братьями и сёстрами. Сие противно человеческой природе, каковой её создал Ты. Или Эволюция. В любом случае, мы — Homo sapiens, и таково наше оправдание, сколь бы жалким оно ни было.

Хотел бы я, чтобы исчезли нищета, безумие и насилие, особенно жестокость к детям, а вместе с тем — ещё и политики с гангстерами. Но я всё прекрасно понимаю. С этим Ты ничего не сделаешь, даже если захочешь.

Но, пожалуйста, Господи, не делай снова ЭТО. Я имею в виду: не позволяй 75 страницам набранного через один интервал текста внезапно бесследно исчезнуть из моего текстового редактора. Я выдержал 71 год всего вышеперечисленного и ещё кучу всяческого дерьма. Но больше не вынесу никаких компьютерных глюков, когда половина романа исчезает, будто её проглотил Буджум. Аминь.

Энди Франкхам

Секрет

The Secret, 2006

Примерно восемьдесят лет — таков сегодня средний срок людской жизни, и за эти годы можно пережить столько удивительного. Но достаточно ли? А если ты решишь, что нет? Что тебе требуется побольше времени? Как далеко ты готов зайти, чтобы получить сполна?

Сим поднял глаза от книги, когда сын вошёл в кабинет. Закрылась дверь, и они посмотрели друг на друга. Тихо в кабинете, лишь потрескивают угли в камине. Снаружи совсем иначе — бушует ливень, завывает ветер, барабанит по стеклу дождь. Сим осознавал всё только в те короткие мгновения тишины между вздохами — настолько привык к подобной погоде.

— Уверен, что хочешь сделать это сейчас? — спросил он мягко, проведя рукой по белой бороде.

Джейк, так похожий на отца в молодости, кивнул и подошёл к камину.

— Да, — медленно произнёс он. — Ты сказал, что когда мне исполнится тринадцать, я стану достаточно взрослым, чтобы узнать секрет. — Он взглянул на горящие дрова. — У нас и так времени немного.

Сим печально улыбнулся. Сын прав. Максимум через год его не станет. Пришло время Джейку узнать правду.

— Хорошо.

«Дальше — только под горку», — говорили ему люди. Не слишком оригинально, конечно. Разумеется, обществу нравится внушать мысль, что жизнь заканчивается в двадцать, но Грейфорд Симак не понимал, с чего это должно быть так. В прошлом году, когда ему исполнилось двадцать, он чувствовал себя прекрасно. Не старым, в отличие от всех ему известных. Двадцати лет казалось явно недостаточно. Средняя продолжительность жизни людей на Реллиме составляет всего пятьдесят лет, а значит, он скоро станет человеком среднего возраста, миновав свой расцвет. Он целых два месяца отказывался мириться с этой мыслью.

Теперь же, год спустя, он начал понимать её истинность. Он вроде должен праздновать двадцать первый день рождения, но вместо этого тихо стоит в углу, наблюдая за окружающими. Присутствует отсутствуя. Он знает большинство гостей много лет, и возраст уже сказывается почти на всех. Едва перевалили на третий десяток, а время уже вгрызается в них.

— Эй, Грей!

Грейфорд вздохнул и неохотно оторвался от размышлений. Только один человек мог так к нему обратиться, да ещё находить это забавным. Энн Робертс. Вот она виляющей походкой пробирается сквозь толпу, готовая атаковать. Одни из самых целеустремлённых людей, ему известных, потрясающий журналист, а посему можно не обращать внимания на привычку лезть человеку в душу независимо от его настроения.

Он отступил назад — почти незаметно, но достаточно, чтобы уклониться от страстного поцелуя. Вместо этого он получил лишь мимолётное прикосновение к руке, держащей у рта коктейльный бокал с коктейлем. Вторая линия обороны.

— Привет, Энн, — осторожно произнёс он, гадая, какие сплетни сейчас услышит.

— Привет, Грей, дорогой. Должна сказать, впечатляющее собрание. Кто бы мог подумать, что у тебя изрядно друзей? Ведь, кажется, ты работаешь круглые сутки.

Грейфорд прищурился и оглядел комнату. Полно людей — и все веселятся. После нескольких секунд молчаливого выискивания не связанного с работой лица, пришлось признать, что друзей не имеется.

— Что ж, — начал он едва слышно, — кажется, я спустился с горы.

— Не глупи, дорогой, момент знаменательный.

— Правда? — резко спросил он, нисколько не заботясь о выражении лица Энн. Его так и подмывало добавить словам физической реальности — зачем выглядеть так, будто тебя ударили, когда рядом есть некто, готовый сделать всё по-настоящему? — Мне, мать твою, двадцать один, Энн. Двадцать один! — прошипел он.

Энн махнула на вечеринку рукой.

— Я, как бы, в курсе, — и ухмыльнулась, указывая на растяжку над главной дверью. Слова «двадцать один» сползали по склону горы. Очередная любительница поострить.

И что случится, когда он достигнет подножия крутого холма? Страшно подумать. Возможно, он и добился успеха в карьере, но в личной жизни? Он покачал головой и уставился на Энн.

— Сколько тебе лет?

— Восемнадцать, и ты должен бы знать, раз уж посылал мне открытку на прошлый день рождения. — Энн приподняла бровь. — Конечно, если удосужился отправить открытку сам, а не свалить на секретаря... — Энн выразительно хмыкнула.

— Значит, ты понятия не имеешь, каково это — быть двадцати одного года. — С этими словами Грейфорд поставил бокал на ближайший столик и протиснулся к выходу из комнаты.

Внезапно он почувствовал себя ужасно зажатым и несчастным. Пусть себе празднуют; большинство даже не заметили бы, если б он вообще не явился.

Грейфорд стоял на краю обрыва, глядя в долину внизу. Так легко прыгнуть — шагни вперёд, позволь себе упасть. Конец всему, никаких больше переживаний о бессмысленной жизни. Никто о нём не пожалеет. Какой-нибудь иной гений скоро всплывёт и займёт вакансию в Компании. Расходный материал. Как и любой другой человек, живущий на Реллиме. Все здесь служат Компании.

Он слегка повернул голову и посмотрел на лежащую на плече руку.

— Чего ты хочешь, Энн?

Та мягко сжала плечо.

— Того же, что и всегда, Грей. С тех пор как увидела тебя впервые.

Грейфорд нахмурился. Он не уверен, что...

Энн слегка надавила и мягко развернула его к себе лицом.

— Ты прекрасно знаешь, что я имею в виду. Я вижу в твоих глазах. — Она кивнула в сторону обрыва. — Двадцать один — ещё не конец; разве сам позволишь.

Грейфорд сглотнул.

— Что?

Энн улыбнулась.

— Я говорю о бессмертии.

Он печально покачал головой.

— Мне осталось меньше тридцати лет, и это при условии, что я доживу до старости. Бессмертия нет: Компания позаботилась об этом много лет назад.

— Да, Компания. Но они не обязаны контролировать всё, знаешь ли.

Грейфорд опустил глаза.

— Но они контролируют.

— Нет. — Энн прижала ладонь к его груди и, перебирая, словно ножками паука, направила руку к промежутку между пуговицами. Он невольно вздрогнул, когда холодные пальцы коснулись его груди под рубашкой.

— Компания решает, кто с кем образует пару, — прошептал он, чувствуя, что дыхание внезапно перехватило, когда пальцы заиграли с волосками на груди. — Я слишком стар, чтобы меня выбрали... и ты тоже...

Энн подалась вперёд и прошептала прямо в ухо.

— Я никому не скажу.

Сим поднял глаза. Джейк оставался сидеть на месте, не отрывая взгляда от мерцающего огня.

— Она моя мать? — тихо произнёс юноша и моргнул.

Сим попытался понять, что чувствует сын. Джейк никогда не знал, кто его мать, и на то имелись веские причины. Но... Сим поднялся из кресла и пересёк кабинет. Сел на пол перед Джейком, взял руку сына в свои.

Мгновение они смотрели друг на друга, встречаясь взглядами одинаковых сине-зелёных глаз.

— Нет, — печально сказал Сим, — нет.

Грейфорд стоял на задней террасе, наблюдая, как Энн и маленький Рис играют в песочнице. И мягко улыбнулся. Четыре года спустя жизнь обрела больше смысла, чем когда-либо. В ту ночь на краю обрыва, когда Энн предприняла первую попытку с ним сблизиться, он никогда бы не поверил, что всё сложится так. Однако, вот они. Семья.

Последовал один из тех стремительных, шумных романов, полный страсти и желания. Как им удавалось так долго держать всё в секрете от Компании, было выше его понимания. Возможно, он не попадал на радары Компании, потому что работа никогда не страдала. Всё изменилось через два долгих года — Энн забеременела. В тот момент они поняли: пришло время признаться Компании. Законы Реллима запрещали рождение ребёнка вне брака, поэтому пришлось пожениться. Компания в восторг не пришла, но в теле Энн рос ребёнок, и закон требовал его рождения.

И вот теперь они с Энн женаты, родился Рис, обеспечив продолжение рода Симаков. Что может пойти не так?

Он прищурился. Что-то вдалеке. Точка, летящая низко в небе. Опускающаяся ниже. Глаза в ужасе расширились. Транспортный челнок, и из кормы валит дым. Направляется прямо к его дому.

— Чёрт, — прошептал он. Челнок становился всё больше и больше. Он должен двинуться, крикнуть, позвать жену и сына. Но не мог. Открыл рот, чтобы закричать, но слова не шли. Пытался пошевелиться, заставить мышцы работать, но шок происходящего взял верх.

Он только беспомощно наблюдал.

Рис услышал рёв повреждённых двигателей раньше, чем Энн. Ребёнок посмотрел вверх и указал пальцем, улыбаясь матери. Увидев челнок, Энн отреагировала, как любая мать. Бросилась вперёд, закрывая собой сына, надеясь, что если вес её тела вдавит его достаточно глубоко в песок, то он будет в безопасности. Тщетная попытка. Челнок врезался в землю с отчётливым треском, но не остановился. Пропахал вперёд, вздымая вокруг дёрн, нос корабля в нескольких дюймах от земли, как раз достаточно, чтобы врезаться в комочек тел в песочнице. Челнок продолжил движение, к дому: к Грейфорду на террасе. Всё, что он мог видеть, — размазанные остатки его семьи на носу челнока. Выступила одна слеза...

Он смахнул слезу тыльной стороной ладони и шмыгнул носом. Джейк смотрел на него — лицо полнилось чувствами. Сим почти уверен, что Джейк никогда прежде не видел отца плачущим и не знал, как реагировать на такое. Даже при их ограниченной продолжительности жизни тринадцать лет — возраст юный, по крайней мере эмоционально.

Джейк опустил взгляд, потом снова поднял и выдавил:

— Почему ты не рассказал мне раньше?

Сим подавил всхлип.

— Ты был слишком мал.

Печаль сменилась гневом.

— Ты должен был рассказать мне давным-давно, папа! Сказать, что у меня был старший брат! — Вскочил, задрожав всем телом, отошёл от камина.

Сим остался сидеть, наблюдая, как Джейк мерит шагами кабинет.

— Ты должен был сказать мне, — повторил Джейк, остановившись. — У меня был брат, — он явно пытался осмыслить эту новую истину.

— Нет, — сказал Сим, не желая вводить сына в заблуждение. — Нет, не было.

Он открыл глаза, но тут же зажмурился — такой яркий свет вокруг. Несколько мгновений лежал неподвижно, пытаясь вспомнить, где находится и как сюда попал. Ничего не шло на ум. Совсем ничего. Даже собственное имя. Осознавал лишь одно: он существует. Мгновение осознания себя прервал мягкий голос:

— Мистер Симак?

Имя. Видимо, его. Снова открыл глаза, медленнее, стараясь привыкнуть к яркости. Это заняло больше времени, чем ожидалось, но он теперь не жмурился. Свет начал меркнуть, сменяясь странным нависающим очертанием.

— Не волнуйтесь, мистер Симак, ваши глаза ещё привыкнут, но потребуется больше времени. Вы давно ими не пользовались. — Голос и странная фигура, обретавшая причудливые цвета, отодвинулись. — Очень давно, — тихо добавил голос.

«Подожди», — попытался он крикнуть. Но не смог. Изо рта вырвалось лишь подобие хрипа. Фигура снова возникла в поле зрения. Он почувствовал тепло, когда человек наклонился. Откуда оно исходило? Сосредоточился, понимая, что это, видимо, тёплая рука незнакомца где-то на теле. На руке, возможно. Трудно сказать, поскольку он осознал, что не чувствует остального тела.

— Вот так, — сказал голос, — мы приведём вас в чувство. Вы слишком важны для Компании.

Всё разом вернулось. Четыре года воспоминаний прорвались на поверхность. Он крепко зажмурился. Первая робкая попытка Энн на утёсе, тайные отношения, беременность, рождение Риса… Поддержка Компании. Челнок!

Он увидел всё снова. В замедленной съёмке, тянется каждая секунда. Нос челнока врезается в Энн и Риса в песочнице, тела, разлетающиеся, как перезревшие фрукты, от удара о твёрдую поверхность.

Судорожный вдох и он открыл глаза, но, хотя свет уже слепил, видел он по-прежнему плохо.

Его семья мертва. А он каким-то образом выжил.

Слишком важен для Компании? Его спасли. Вспомнил челнок, несущийся к дому. Вспомнил, как в последний момент бросился в сторону, оглушительный грохот, а потом?.. Пробуждение здесь.

— Рис. — Слово вырвалось неожиданно, едва слышным хрипом, но всё же слово.

— А что потом?

Сим открыл глаза, возвращённый из тягостных воспоминаний успокаивающим звуком голоса сына. Вытер слёзы, всё ещё причинявшие боль спустя столько лет.

— Я оправился. Это заняло много времени, долгие-долгие месяцы восстановления. Оказалось, Компания нашла моё тело среди обломков дома — избитое, но поддающееся восстановлению. Подключили лучших кибер-техников. Реконструировали тело, заменили конечности, не подлежащие ремонту. Когда очнулся, я ещё не знал, но четверть моего тела стала кибернетической.

И также не знал, что пробыл в коме четыре года. Четыре долгих года. Компания потратила кучу денег, поддерживая во мне жизнь, используя новейшие препараты, чтобы мой мозг не разжижился.

— Не понимаю. — Джейк, снова уселся у камина. — С какой стати Компании заботиться? Ты нарушил столько правил, им только лучше без тебя и твоих проблем.

Сим улыбнулся. Сын прав, как всегда.

— Именно так. Но они приблизились к крупному научному прорыву, а я лучший их спец по генетике. Они не могли так просто меня потерять. Так я стал их собственностью. — Он опустил глаза. — Или они так думали.

Годами я работал на них, но мысли витали далёко. Да, я оставался лучшим, но мне не хватало интуитивных прозрений, чем я славился ранее. Работа продвигалась лишь немногим быстрее, чем пока я пребывал в коме. Мой разум полнился утратой. Я медленно возвращался в своё состояние до рокового дня на утёсе.

Джейк нахмурился.

— А я тут при чём?

— Что ж, Компания знала причину моей заторможенности. И предложила сделку.

Сим замолчал, заметив, как Джейк сглотнул. Сын всегда слегка опережал, поэтому Сим печально кивнул.

— Да, они создали моего клона.

— Меня.

Это был не вопрос. Джейк вгляделся в Сима пристальнее, чем когда-либо прежде, без сомнения, впервые видя, как сильно похож на отца. Встал, не сводя с Сима глаз.

— Ты солгал мне… сказал, что я твой сын. Но это не так.

Сим поднялся и сжал руку Джейка в своей.

— Нет, это так! Большинство детей — продукт генетического материала родителей. Как и ты.

Скулы Джейка дрогнули, брови сошлись вместе.

— Да… — начал он и свет вернулся в его голубые глаза. — Я…

Сим поцеловал Джейка в лоб. Когда отстранился, то увидел, что мышцы на лице Джейка расслабились.

— Ты особенный, сынок. Для меня. — Он усадил Джейка обратно на пол, и на этот раз сел рядом перед камином. — Суть сделка с Компанией вот в чём, — начал он, не отпуская руку Джейка. Юноше важно понять, что Сим никуда не уйдёт. — Они вырастят клона, будут содержать его… То есть тебя, в контролируемой среде до тринадцати лет. А потом, когда мозг разовьётся достаточно, они перенесут в твой мозг меня всего. Дадут мне вторую жизнь — служить Компании, продолжать работу. — Он вздохнул. — Не на это бессмертие мы с Энн надеялись, но какое-то время оно казалось единственным выходом… Но чем больше я думал, тем больше понимал, что не могу пойти на такое. Настоял, что должен вырастить клона сам. Пообещал, что останусь объективным.

— И теперь пришло время? — голос Джейка дрожал.

— Нет. Джейк, пожалуйста, пойми, это самое важное. Я не смог остаться объективным. Я пытался, но как только взял тебя на руки… Такое крошечное создание, такое невинное. И ты создан из меня. Плоть от плоти моей, кость от кости моей. Чем больше времени проводил с тобой, чем больше наблюдал, как ты растёшь, тем яснее понимал, что не позволю Компании довести всё до конца. Ты ничем не отличался от других детей, делал всё то же, что и они. Обжёг руку о горячую плиту, сделал первые шаги. Я любил тебя, Джейк, с самого начала. Ты не просто мой клон, ты мой сын. Всегда.

Джейк пытался сдержать слёзы, и Сим улыбнулся. Слёзы радости, хотя в глазах Джейка закрадывался страх.

— Но… Компания.

— К чёрту Компанию. Вот почему я тебе всё рассказал. Ты должен бежать, уйти отсюда. Сохранить имя Симаков.

— А ты?

— Я останусь и встречу последствия.

— Но они убьют тебя. Как ты ни важен, они не простят. Папа, ты не можешь остаться.

Сим улыбнулся, когда Джейк назвал его «папой».

— Они не смогут меня убить. Пока ты жив, я не умру.

Джейк хотел ответить, но вдруг кабинет залил яркий свет. Как по команде, они повернулись к окнам.

— Нет, — прошептал Сим.

— Папа?

— Они пришли слишком рано. — Сим наклонился и сжал руку Джейка. Сжал один раз. Отпустив, вскочил на ноги и схватил что-то со стола. Свет снаружи блеснул по серебристой поверхности. Он посмотрел вниз, на сына.

— Они меня не убьют!

И вонзил нож для бумаг себе в грудь.