Дин Коллинз

Сбруя для жеребца

Stallion’s Trappings, 1933

Весьма любопытное исследование — как образ мыслей одного человека перенимается посредством хирургической операции, и к каким последствиям это приводит.

— И что же вы хотите, профессор Ши, в обмен на полуторамиллионное наследство? Бедный университетский профессор, внезапно разбогатевший, не станет вываливать всё на колени первому встречному, если не рассчитывает получить взамен ценность равную или бо́льшую. Чего же вы хотите?

— Мозг Мортимера Джадда.

Доктор Малаван удивления не выказал. Только вот откуда профессор Ши прознал о его договорённости с Мортимером Джаддом?

Он не стал задавать очевидных вопросов, что слетели бы с губ любого другого, не способного исполнить столь фантастическое требование.

— И что вы будете с ним делать? — вместо этого спросил он.

Профессор Ши подался вперёд с выражением лица одновременно мрачным и трусливым.

— Думаю, мы можем опустить все предварительные экивоки и увиливания обычных людей, доктор Малаван. Я не придаю значения внезапному наследству, свалившемуся на меня от ни разу не виденного дяди, если только оно не купит мне единственную желанную вещь, причём сделать её доступной может лишь ваше научное мастерство.

Неважно, как я узнал о согласии Мортимера Джадда отдать вам свой мозг для экспериментов взамен дополнительных двух десятков лет жизни, обеспеченных вашим мастерством. Неважно, откуда мне известно, что дарованный вами срок жизни истекает. Я не против рассказать вам после, когда соглашения достигнем уже мы.

— Сейчас важны две вещи. Вы можете использовать полтора миллиона для дальнейших экспериментов. Я могу использовать мозг Джадда — яростный, безжалостный, могучий мозг, его инструмент завоевания и подчинения людей, вещей, событий. Я использую его для добычи себе всего, чего не смог обеспечить мой ум учёного.

— Я всю жизнь прожил учёным попрошайкой, окружённым умеренным уважением за эрудицию, но как человека меня совершенно игнорировали и мужчины, и женщины; моя жена презирала меня и помыкала мной; преподаватели и клерки колледжа третировали меня.

Я хочу усадить этого нищего верхом на великий жеребцовый мозг Мортимера Джадда и поскакать к господству так же, как скакал он.

Доктор Малаван приоткрыл рот, но профессор Ши остановил его жестом.

— Я предлагаю вам больше чем полтора миллиона, доктор Малаван. Я предлагаю вам также мой череп в качестве инкубатора, где сей мозг будет питаться и продолжать жить, чтобы вы могли следить за его дальнейшими завоеваниями и изучать их, как вы делали это последние двадцать лет — с тех самых пор, как заключили с Джаддом тот дьявольский пакт.

Разумеется, такой удивительный инструмент власти, установленный и функционирующий под вашим наблюдением, ценнее, чем маринованный в формальдегиде или сохранённый в простом, бездействующем подобии жизни в одном из прочих известных вам растворов.

Доктор Малаван не стал ходить вокруг да около.

— А что насчёт вас? Я знаю больше любого другого живущего о чём вы меня просите; только не знаю одного. Не знаю, где и как ухватить силу, действующую через мозг-инструмент. Вы осознаёте, что, возможно, отказываетесь от своей личности и замещаете её личностью Джадда, если пойдёте на это?

— Возможно! Я согласен рискнуть. Я убеждён, что сохраню моё «Я» после того, как вы вычерпаете мой мозг из черепа и поместите на его место другой мозг. Cerebrum Мортимера Джадда. Вот и всё, что мне нужно. Разместите его в моём черепе, соедините с моим мозжечком и остальной частью мозговой и нервной ткани. У меня есть убеждение — иррациональное, но твёрдое, — что моя личность разольётся, завладеет этим новым, полученным от вас инструментом, и использует его.

Два безумных гения сидели, глядя друг на друга; понимая друг друга.

Малаван заговорил:

— Организуйте перевод денег на мой счёт завтра. Мортимер Джадд официально умрёт в четверг утром. Каким-то образом вы узнали, что я могу проделывать с мозговой и нервной тканью вещи, недоступные никому иному, — вещи, механически и физиологически невозможные с точки зрения официальной науки. Оставим это. Приходите в мой личный лабораторный комплекс в среду в четыре часа дня. У меня есть пара доверенных ассистентов. Мне потребуется их помощь при пересадке.

— Завтра вы получите наследство моего дяди, — кивнул Ши, поднимаясь и беря шляпу, но не протягивая руки для пожатия.

— А вы в четверг утром получите мозг Мортимера Джадда в вашем черепе. — Доктор Малаван ухмыльнулся без тени юмора. — А семья Мортимера Джадда устроит вашему мозгу пышные и дорогие похороны вместе с останками Мортимера Джадда, что я удерживал живыми на пару десятков лет дольше, чем следовало.

* * *

Факультет колледжа прислал цветы в больницу, и делегация навестила профессора Ши, выражая соболезнования по поводу внезапной и тяжёлой болезни.

К счастью, указывали они, такой волшебник, как доктор Малаван, согласился оперировать. В противном случае профессор Ши, несомненно, покинул бы ряды живых.

Профессор Ши дал им выговориться.

И в должное время выздоровел — совершенно.

Уже через неделю после его возвращения на факультет, коллеги осознали тот факт, что в профессора Ши, кажется, вселился новый дух.

На второй неделе прочим сотрудникам факультета пришлось искать себе иной объект насмешек, ибо червяк, каковым ранее был профессор Ши, по всей видимости, отрастил клыки.

Открытая дружба профессора Ши с доктором Малаваном вызывала некоторое осуждение, но старались не слишком её афишировать.

Когда жена профессора Ши, женщина, помыкавшая им более тридцати лет, внезапно подала на развод по обвинению в жестоком обращении — и когда огласили её показания, — на факультете единогласно потребовали его отставки.

Профессор Ши рассмеялся и ушёл в отставку, съехал с кампуса и ринулся в финансовую карьеру, творя чудеса.

Финансисты, дельцы, люди внешнего мира, впервые за двадцать лет вздохнувшие свободно ввиду смерти Мортимера Джадда, обнаружили, что среди них снова рыщет волк, более свирепый, более безжалостный, более подавляющий, чем покойный Джадд.

Его ненавидели так, как никого с тех пор, как умер Мортимер Джадд.

У профессора Ши и раньше было мало друзей. Теперь их не стало вовсе. Его это не волновало; но раз в месяц он отправлялся с доктором Малаваном на уик-энд в лабораторный домик доктора в горах к западу от города.

Доктор Малаван находил живейший интерес в слиянии личностей, обнаруживаемом в своём шедевре.

— Мы ещё выясним, профессор Ши, какая часть личности внутренне присуща работающему инструменту, и какая часть лежит за ним, недосягаемая для моего научного мастерства — на данный момент.

Профессор Ши соглашался, что это возможно.

— Но для меня это неважно, доктор. Можете забавляться размышлениями на эту тему. Я слишком занят, скача на проданном вами жеребце, пытаясь найти предел его силы и свирепости. Пока я не нашёл его.

И с расширением круга разнообразных предприятий профессора Ши рос и ширился круг разорения среди тех, кого он называл «неосёдланными попрошайками» в деловом мире, где он возвысился как титан.

Затем он пропустил уик-энд с доктором.

Доктор Малаван, не звоня и не дожидаясь, поспешил из своего домика в особняк Мортимера Джадда. Профессор Ши поселился там их прихоти, купив дом, едва его состояние выросло до нужного уровня.

Полиция оказалась там раньше доктора Малавана, прихватив людей из офиса коронера.

Доктор Малаван не стал терять времени.

— Убит каким-нибудь деловым врагом? — спросил он первого попавшегося офицера в холле.

— Нет, доктор! Самоубийство! Поздно ночью.

— Как?

— Засунул дробовик в рот, нажал на спуск ботинком и снёс верхнюю часть головы.

— Мотив?

— Трудно сказать. Оставил записку, адресованную вам. Мы не можем понять, что он имел ввиду. Она там внутри, у шефа.

Доктор Малаван не взглянул на покрытое простынёй тело, но попросил разрешения увидеть записку. Прочёл.

— Гм-м-м! Несомненно! Двадцать лет как-никак! — пробормотал он, обращаясь скорее к самому себе.

Помощник коронера взял записку из рук доктора Малавана и вновь принялся ломать голову над нацарапанной бессмысленной строкой.

«Я более не мог выносить его воспоминаний».

Тиа Таширо

Скучая по Елене

Missing Helen, 2025

Когда Марк сказал, что женится на твоём клоне, ты на автопилоте ответила «поздравляю» — так обычно и говорят, когда друг сообщает о помолвке, а ты к тому же обещала остаться друзьями после развода.

Ты изучала его лицо, его пальцы, сминавшие складки на брюках. Брезгливая усмешка проползла в уголок твоих губ — ты и не заметила. Марк — бедняга Марк — выглядел чужим в этой гостиной, где когда-то вы жили вместе. Утонувшим в ободранном диване второй свежести — наверняка ты купила его в припадке мелочности, вышвырнув прежний. Он сидел перед тобой в костюме, тронутые сединой волосы лихо зачёсаны назад (когда-то это тебе нравилось) и понимал: ты видишь в нём ребёнка, напялившего взрослую одежду.

— Ничего страшного, если тебе потребуется время, чтобы это переварить, — сказал Марк.

Ты лениво откинулась на стойку, одарив скупой улыбкой. Вылитая Елена Троянская — как он называл тебя ранее: царственная, прекрасная, силой воли заглушившая собственное потрясение.

— Всё нормально, — ответила ты, а потом, запнувшись: — А я уж думала, ты пришёл просить почку или вроде того.

Он заметил, как твой взгляд метнулся к кончику пластыря, торчащего из-под рукава, — скрывая хвост татуировки в виде рифовой акулы. Трещина в твоём фасаде безразличия. Проблеск твоего подлинного «я». Парная татуировка волной взбегала вверх по внутренней стороне твоего запястья — органичный изгиб точечных штрихов. Вы сделали их на пятую годовщину, когда он устроил сюрприз — поездку в Австралию, пытаясь вдохнуть жизнь в обвисшую кожу вашего брака.

Акулу, вдохновившую на татуировки, вы увидели во время погружения с инструктором над некогда белёсым участком Большого Барьерного рифа. Достижения морских регенеративных технологий позволили восстановить достаточно полипов, и коралл начал оживать — вверх сквозь толщу воды тянулись багряные и оранжевые ветви. В восстанавливающейся экосистеме сновали рыбы.

Увидев серую спину акулы, рассекающую океан, переливающуюся на солнце, вы оба выдохнули в регуляторы струю воздуха. Ты сказала тогда, что эта акула — доказательство того, что ваш вид, возможно, не облажался не так уж сильно, как казалось тебе.

Какое воспоминание: акула, рыбы, риф.

— Прямо как наш брак, — пошутил он позже в беседке. — Возвращается к жизни.

По-твоему, подходящая история для ревности невесты — хотя ты и не знаешь, что он уже всё ей рассказал. Уже обнажил ваши общие истории, твои недостатки — всё, чтобы развеять сомнения. Он честный человек, а честность привлекает. Когда-то ты это знала. Наверняка.

Пластырь — напоминание. Ему уже назначили время, на следующей неделе татуировку сведут — задолго до свадьбы.

* * *

Ты продала права на своё клонирование через неделю после того, как добилась юридической эмансипации, — тебе только исполнилось шестнадцать, и ты была на мели. Точно так же, как ты подготовилась к эмансипации — нашла бланки, собрала доказательства отсутствия заботы и наличия словесных оскорблений, подала документы в суд, — ты вычислила лучший сайт для продажи своего генетического материала.

Сайт назывался «Ангелы авансом». Множество профилей людей всех возрастов — сплошь удачные фото. (Некоторые помечались жёлтыми баннерами — подозрение на ретушь от ИИ: детектор сайта улавливал следы улучшений, неразличимые для человеческого глаза. Чтобы снять с себя ответственность за вводящие в заблуждение снимки, «Ангелы авансом» указывали: проверка достоверности фотографий перед покупкой — обязанность посетителей.) Профили сопровождались результатами вступительных тестов, знаками зодиака, любимыми блюдами на завтрак — всякой всячиной, что, как казалось людям, поможет их снимку привлечь придирчивых (и, желательно, богатых) будущих родителей.

Раньше существовали такие же сайты для покупки яйцеклеток или спермы. Яйцеклетка — от звезды баскетбола; образец спермы — от финалиста Пулитцеровской премии. Такие сайты до сих пор пользовались популярностью, но были сопряжены с риском. Ты не знала наверняка, что получишь. Глина могла затвердеть в какой угодно форме.

«Ангелы авансом» предлагали обожжённый сосуд. Ты точно знал, какого ребёнка получишь.

Годы спустя, объясняя всё Марку, ты сказала, что этот шанс был лучшим. Ты знала, что хороша собой — в удачные дни, когда прыщи не захватывали лоб; умеренно спортивная (внеклассные тренировки позволяли не торчать дома); и, что важнее всего, умная. Максимальные баллы за предуниверситетские тесты, а ты едва перешла в одиннадцатый класс.

Ты загрузила свои результаты и отшлифовала профиль задолго до шестнадцатилетия. Фотографию сделала на телефон лучшей подруги Ронит на фоне пустой стены школьной библиотеки, среди заплесневелых учебников истории и устаревших научных фолиантов. Согласно правилам, не указала фамилию, подписала снимок просто: Елена. Как только позволил возраст, нажала кнопку «Отправить».

Первое предложение поступило через два дня.

Ты его не приняла, хотя от мысли о деньгах чесались пальцы. У тебя имелся только один шанс: юридически ты могла продать права на себя лишь раз в двадцать лет — попытка решить проблему чрезмерного клонирования и создать разрыв между поколениями. Предложение выглядело хорошим, но ты подумала: если профиль ещё немного повисит, можно выручить больше. Ты была сообразительной даже тогда, даже в юности.

Ждать было трудно. Ты жила у Ронит дома, и, хотя её родители тебе нравились, не могла избавиться от страха, что однажды утром они проснутся, решат, что запасы сострадания на ближайшее будущее выбраны, и выставят тебя за дверь.

На третье утро после публикации ты проснулась и увидела три предложения и повышение ставки от первой пары. Одно из них, после короткого собеседования, покрывало двухгодичное обучение, если родители Ронит останутся добры к тебе, или давало крышу над головой, чтобы дожить до конца школы, если нет.

Ты не стала испытывать судьбу. Просто нажала «Принять» и закрыла свою продажу.

* * *

Марк из тех мужчин, что смеются без оглядки, помнят имя официанта и дают щедрые чаевые, ходят к психотерапевту раз в год — как некоторые проверяют тормоза в машине: просто чтобы убедиться, что механизм всё ещё работает гладко. Опрятен и организован. У него заботливые родители. Он — находка.

Ты ничего этого о нём не знала, когда он впервые переехал в твой город. Ты ещё до окончания школы отказалась от двухгодичного обучения — прагматизм победил мечты о колледже — и поступила учеником электрика по программе, специализирующейся на обслуживании ботов. Ты делала успехи и почти завершила обучение. Больше всего тебе нравилось распутывать мудрёные неполадки, ставить диагноз неисправному боту — словно врач пациенту.

Старшая сестра Камаля, одного из твоих друзей на программе, училась в колледже с Марком. Когда Марк переехал сюда, этой дружеской ниточки хватило, чтобы он стал одним из немногих незнакомцев, время от времени мелькавших на ваших нерегулярных посиделках. На том первом барбекю ты его почти не заметила — очередной смешливый незапоминающийся парень; его взгляд легко скользнул по тебе, когда он предложил перевернуть бургеры.

Но он тебя заметил. Наблюдал, как ты наблюдаешь за людьми — внимательная, насторожённая, вклинивающаяся в разговор с вовремя отпущенной шуткой или язвительным комментарием. Ты двигалась сквозь вечеринку, будто это тест, и его можно сдать на отлично.

Было ещё несколько встреч — ты пропускала одни, он другие, — где нити ваших жизней могли, но не сплелись. Он раздобыл твой номер через Камаля и написал первым. Пригласил выпить.

Ты добралась до бара на крыше раньше него, и когда он перехватил твой взгляд с другого конца зала, как раз вытирала вспотевшие ладони о ткань цветастого платья. Из-под него выглядывал тяжёлый чёрный ортопедический ботинок.

— Извини за опоздание. Парковка, — сказал Марк. Кивнул на гипс. — Отличный выбор обуви на вечер.

Ты выдавила смешок — или он вытянул из тебя искренний; пожалуй, нечто среднее.

— Правда? Авария с ботом. Неблагодарная железяка сломала мне ногу.

— А я решил, что просто задаёшь моду.

Ты пошевелила пальцами, торчавшими из ботинка.

— Не лучшее впечатление для первого свидания?

— Напротив. — Марк подхватил меню с пустого столика. — Я впечатлён подвижностью твоих пальцев.

Следующий твой смех был искренним. Без оговорок.

Ты нравилась ему и ранее, но тот смех поймал его сердце и уже не отпускал. А ты — ты за свою жизнь побывала на уйме первых свиданий. Тщательно выбирала маски, что позволят пройти сквозь каждое из них незадетой. Слишком хорошо знала, что не стоит доверять остроумию и красивым лицам. Одна из тех парадоксальных женщин, что, жаждая любви, возводят волнорезы, чтобы не впустить её.

Но Марк оказался настойчив. Прилив и отлив ласковой привязанности — от первого свидания ко второму, третьему, четвёртому, пока ты не перестала считать. Пока он не размыл твои стены. Пока ты наконец не впустила его.

* * *

Когда Марк попросил тебя выйти за него, три года спустя после того, как медленно втянулся в ухаживания, ты села на траву посреди парка и заплакала. Ты едва могла прохлюпать согласие сквозь слёзы.

— Обещай мне, — наконец выдавила ты, улыбаясь, с соплями, стекающими из носа. — Обещай мне. Теперь только мы.

Радостный ответ — и горькое послевкусие твоей манипуляции. Скорее всего, ты не это имела в виду. Ты так долго была одна; вполне понятно, что ты вцепилась в первого человека, захотевшего тебя так же, как ты его. Репей за носок, за ткань коготок, вцепившийся ребёнок. И всё же.

— Конечно, родная, — сказал Марк, и его счастье плескалось через край. Он клюнул на твою приманку; не мог не клюнуть. Опустился рядом на колени, подминая траву, надел кольцо тебе на палец, стирая твои слёзы. — Конечно, я обещаю. Не зря это считается клятвой, верно? Теперь только мы, Елена. Пока смерть не разлучит нас.

* * *

Твоя свадьба: церемония. Кольца, клятвы, Камаль с речью. Ты любила родителей Марка почти так же сильно, как саму мысль о том, чтобы аккуратно, без швов вписаться в их семью — в свою собственную семью. Помогало смягчить жжение от пустоты твоей стороны гостей.

Твоя свадьба: празднество. Банкет, танцы, номер для новобрачных. Ты не настаивала, но бросила один из своих взглядов, и он сделал заказ, не задумываясь о вашем бюджете. О бюджете своих родителей.

Марк не знал, на что подписывается.

Твоя свадьба: не стоит на ней задерживаться.

* * *

Ты всегда придавала значение деталям — от природы, не от воспитания. Когда вы с Марком только начали встречаться, ты выпытывала подробности его прежних отношений. Их было несколько; одни продлились год, пока у партнёра не случился кризис и он не покинул приличное общество ради коммуны с нулевым углеродным следом.

Ты лестью выуживала описания его первых свиданий: оборванные на старте, ночные разговоры, как бывшие вели себя рядом с ним. Возможно, ты хотела увидеть, отчего угасли те вероятные варианты будущего; но скорее хотела, чтобы он успокоил твои страхи, перебрал для тебя грани и недостатки тех людей, доказал, что они никогда ему не подходили.

Возможно, нехорошо говорить, что ты была неуверенной в себе, или слишком психотерапевтично — предполагать, что осадок твоего детства отравляет вкус новой любви. Но ты бы призналась себе в этом. Ведь ты яростно независима во всех остальных частях жизни — от финансов до ботов и айкидо в девятнадцать.

Марк оказался единственным, кто заслужил твою опору. Получил доступ в твоё внутреннее святилище. Твоя уязвимость стала даром.

Мило на первых порах. Просто часть отношений во время помолвки, свадьбы — то, с чем он смирился: постоянные сообщения, звонки, заверения в любви. Твоя тревога сочилась сквозь брак.

И медленно, медленно разъедала.

Марк — такой добрый, открытый, готовый учиться — осознал, что не понимает тебя.

Это пришло медленно, как прежде приходила любовь. Он работал в сфере адресной рекламы — ему нравилось думать, что способен понять, способен достучится до человека, любого человека. Но твои маленькие травмы — и что он давно научился обходить, и что возникали неожиданно, — создали из брака минное поле. Когда-то он не возражал, пока ещё не привык к твоему уму, к твоим вспышкам смеха. Когда они ещё не утратили блеск.

Марк — он никогда не тревожился о том, что будет делать, если над головой внезапно не окажется крыши. Марк, чьи родители осыпали его любовью — страховочная сетка под канатом его карьеры, случись ему упасть. Марк, не продававший свой геном ради лучшей жизни.

Вину за крах вашего брака можно разделить. Это Марк отстранился, не стал затрагивать твои начинавшие раздражать привычки. Он бросал в проблему деньги и время вместо слов — роскошные отпуска и длинные выходные, приправленные пустой болтовнёй.

Раз или два — может, больше — ты спрашивала, не случилось ли чего.

— Такое чувство... — Ты ковыряла пожухлый салат на тарелке, отодвигая в сторону вялые листья, — или, возможно, то был лосось, твой любимый, уже наполовину съеденный. — Как будто мы просто разминулись, что ли. Не на одной волне. Ты это чувствуешь?

— Нет, — рефлекторно буркнул Марк, и отступать стало неловко. Поэтому он вгрызся в бургер. Слишком жирный, с уныло свисающим расплавленным американским сыром. Он жевал, прикидывая, как бы объяснить, что нужно всё менять, но, проглотив, выдавил совсем иное: — Всё в порядке, Елена. Давай возьмём чего с собой. Мы опаздываем на экскурсионный автобус.

Трудные темы, да. Прости; он не умел иначе.

* * *

Казалось бы, тебе стоило вспомнить о своём клоне.

Но не выходило. Ты знала — смутно, — что она где-то в городе, в достаточно большом городе, чтобы «Ангелы авансом» не волновались о случайной встрече. «АА» соблюдали строгий запрет на контакты, часть обширного договора, что ты подписала, принимая предложение. Клон мог связаться со своим генетическим донором по достижении совершеннолетия, но обратное строжайше запрещалось.

Тебе было всё равно. Проданные стволовые клетки едва сохранились в памяти, клон казался абстрактным упражнением. Ты нуждалась в деньгах. Клон стал способом их получить — куда менее инвазивным, чем продажа куска печени или сдача плазмы по выходным.

Где-то в городе жила другая ты — иная, младшая, но ты знала, что ваши жизни никогда не пересекутся.

* * *

Вручив документы на развод, Марк ожидал, что ты заплачешь, или попросишь ещё немного подождать, или станешь умолять его передумать.

Вместо этого ты пролистывала бумаги на планшете пальцами уверенными и мозолистыми, достойными мастера-электрика. Когда ты добралась до конца документа, то позволила камере планшета отсканировать твоё лицо, подтверждая личность.

— Елена... — начал он, но ты просто нажала «Подписать» и отправила свой брак в небытие.

Повернулась к нему. Глаза твои блестели — достаточно заметно, —единственный признак, что ты задета.

— Всё нормально, Марк, — сказала ты. — Думаю, мы оба знали, что этим кончится.

Покрутила большим пальцем обручальное кольцо — как всегда, когда лгала, — и тут же себя одёрнула. Сняла его и аккуратно положила на стойку, на экран планшета.

(Красивое кольцо — от его прабабушки, усеянное натуральными алмазами. Два изящных сапфира обрамляют камни покрупнее. Золото. Идеально сидит.)

— Прости. — Он почесал в затылке, растерявшись от твоей покладистости. — Я... ну, ты...

— Не стоит объяснять. — Ты укрылась за улыбкой. — Давай просто будем вежливы друг с другом, ладно?

— Я бы хотел остаться друзьями, — сказал он неуверенно. — Мне будет тебя не хватать.

— Конечно, конечно.

Он понял. Что-то надломилось; что-то сдвинулось.

В твоём святилище больше не было места для него.

* * *

Где-то полгода спустя он скачал одно из дурацких приложений для знакомств по совместимости. Заполнил продвинутую анкету и подождал, пока ИИ-движок переберёт прочих пользователей. Получил подборку из десяти профилей для ознакомления.

Марк застыл на профиле номер шесть, охваченный дежавю. Девушка на фотографии улыбалась с приоткрытым ртом, обнимая одной рукой кого-то за кадром. Он почти услышал её смех.

На снимке значилось: Элейн. Приложение указало уровень совместимости — девяносто семь процентов.

Он написал, ничего не ожидая. Сперва собирался упомянуть о совпадении — повод посмеяться, безумная история. Он и не думал о новых отношениях. Ему не нужна ещё одна ты.

Просто после того, как он списался с девушкой в приложении, после встречи, после того, как он точно знал, что сказать, чтобы между ними пробежала искра...

Твой бывший муж передумал.

* * *

Твой клон — взрослый человек, недавняя выпускница, у неё всё отлично. После того как Марк рассказал тебе о помолвке, старые раны, должно быть, открылись вновь. Он ушёл дальше; ты — нет. Должно быть, ты достала планшет и обшарила его соцсети, отыскала её пометки, словно по хлебным крошкам добралась до её страниц. Видимо, нашла её фото с дружеских вечеринок, как она целует его в щёку, как работает из любимой кофейни на удалённой стажировке, полученной сразу после колледжа.

О, Елена, должно быть, ты проделала всё это, потому как две недели спустя ты появляешься в той самой кофейне, и серебряные колокольчики на двери звенят, когда ты её толкаешь, и я вижу тебя прежде, чем ты меня.

Я замираю, передо мной ноутбук, раскрытый на какой-то скучной статье из тех, что приходится редактировать всем стажёрам, дожидаясь чего поинтереснее. Ты приподнимаешь подбородок, вдыхаешь аромат кофе, убираешь за ухо прядь волос. Я видела фотографии — мой осторожный киберсталкинг после рассказа Марка о тебе, — но всё ничто по сравнению с тобой во плоти.

Я — не ты. И я — ты. Твой клон, твоя тень, твоё генетическое эхо. Ты — это я в другой жизни. Мы — альтернативные вселенные друг друга.

Ты отворачиваешься от двери, дождь поздней весны бисером повис на волосах, и встречаешься со мной взглядом.

Разница между нами — в шестнадцати годах, но я могу выразить её в нескольких словах. Гусиные лапки в уголках глаз. Помада, короткая стрижка, наряд — всё столь же строгое и неприступное, как твоя осанка. Острые глаза, умные глаза, мои глаза. Елена Троянская, — приходит на ум прозвище, данное Марком.

Я сглатываю, напоминая о недостатках, отсутствующих у меня: твоих неуверенностях, твоих травмах, твоём возрасте. Я — лучшая версия тебя, и я выпрямляюсь, когда ты подходишь, кладу руку на столик так, чтобы было хорошо видно кольцо. Бриллианты, сапфиры, золото. Сидит идеально.

Я ожидаю атаки.

Вместо этого ты улыбаешься. Между передними зубами — щербинка, как у меня до брекетов в средней школе.

— Привет, — говоришь ты. — Элейн? Не против, если я присяду?

Я указываю на пустой стул с другой стороны столика, не закрывая ноутбук.

— Прошу.

Мне не нравится, как ты держишься, эта лёгкая уверенность. Она противоречит описанию Марка, — подрагиваниям в лице, трещинкам твоих слабостей.

— Ты обручена с Марком Брандтом, верно? Приятно познакомиться. Я Елена. Хотя, думаю, ты и так знаешь.

— Марк сказал мне.

— Я так и думала. — Ты откидываешься назад, забрасывая ногу на ногу. — Он бы мне сказал, если бы я спросила. И я, разумеется, спросила бы.

Несколько слов — и в них вся я. «Разумеется, я бы спросила» — как делала я всегда. Долгие вечера с Марком я выпытывала о тебе, о вас двоих. Задавала вопросы, сыпавшие соль на мои ревнивые раны: первое свидание, свадьба, медовый месяц. Я всё равно спрашивала, а Марк отвечал. Какие-то детали — от него, какие-то — дорисованы воображением, и вместе они складывались в историю тебя.

Я знаю все твои трещинки.

— Тебе нельзя со мной связываться, — говорю я. — Я твой... — «клон» вязнет во рту.

— Ты, безусловно, достаточно взрослая, — отвечаешь ты. — И, насколько я понимаю, это случайная встреча. Я тебе не писала, не преследовала. — Пожимаешь плечами. — Я просто... здесь. Хочу поговорить. Это так ужасно?

— Ты хочешь поговорить о Марке.

— Нет, — говоришь ты, — я хочу поговорить о тебе, Элейн. — Ты быстро роешься в сумочке и достаёшь два шоколадных трюфеля в зелёной фольге — мои любимые, с мятой. Протягиваешь мне один.

— Нет, спасибо. Не беру конфет у незнакомцев.

Ты разворачиваешь оба и кладёшь в рот.

— Знаешь, я никогда тебя не забывала. Думала о тебе постоянно. Гадала, где ты, чем занимаешься. Кем становишься.

— Не верю. — Я должна была знать, что разговор начнётся со лжи. — Марк говорил, что ты обо мне не вспоминала. Ни разу, только рассказала в начале, что я существую.

— Не все мысли я выпускала, не всё ему выкладывала. — Ты сминаешь конфетную фольгу в блестящий шарик и кладёшь на стол. — Слишком личное. У меня не имелось другого выхода, когда я продала свои... когда я продала права «Ангелам авансом». Но знать, что ты где-то есть, это всё равно что... книга, начатая, но так и не дописанная. Оборванная нить. — Твой взгляд перехватывает мой, и впервые я вижу в нём колебание. Тревогу. — Мне и в голову не приходило, что он свяжется с тобой.

И тут, в кофейне, сидя напротив версии себя через шестнадцать лет, я ощущаю, как во мне кристаллизуется уверенность.

Сама не замечая, я отзеркаливала язык твоего тела. Считывала подсказки в ритме дыхания, в движении пальцев, в том, как ты предложила мятные конфеты и как съела их сама. Пусть жизнь и опыт рассекли нас надвое, я читаю тебя так же легко, как саму себя.

Ты говоришь правду.

Я закрываю ноутбук.

— Я тоже о тебе думала. — Мои руки на столе подрагивают. Едва заметно. Заставляю их замереть. — Тебя нет ни в одной соцсети. Я проверяла.

— Да, нигде. Я... С моими биологическими родителями было непросто. Поэтому я и гадала, среди прочего. Мне хотелось знать, была ли ты...

— Любима? — произносим мы одновременно.

Я подтягиваю к себе кофейную кружку и обхватываю ладонями, хотя та пуста — чтобы занять руки, наверное. На мгновение становится стыдно за беспорядок на столике: несколько салфеток небрежно разбросаны рядом с надкусанным бубликом с лососем, сиротливо лежащим на тарелке. Я протягиваю руку и поправляю их.

— Прости. — Я смеюсь, но ты наверняка слышишь фальшь. — Наверное, так нечестно. Ты не знаешь меня. А я знаю тебя.

— Ты знаешь обо мне, — поправляешь ты. «От Марка» — остаётся непроизнесённым.

— А есть разница?

— Хм. — Ты тянешься и щёлкаешь по краю тарелки, указывая на бублик. — Лосось?

— Ага, — говорю я, осмелев. — Наш любимый.

Ты морщишь нос — точь-в-точь как я, решившая возразить.

— Может, твой и любимый. Я однажды отравилась просроченным лососем. С тех пор на дух не переношу. — Ты легонько толкаешь тарелку ко мне и откидываешься на спинку. — Но ты права: я тебя совсем не знаю. Я даже твоих родителей вживую не видела — только короткий видеозвонок через «АА».

— Ну, мама с папой всё ещё вместе, — хмыкаю я. — Они вообще не говорили о тебе, пока я росла. Но это нормально. У меня есть старший брат, тоже из «АА», и они заплатили за его гены столько же, сколько за мои, — чтобы никто не чувствовал разницы. Что одного хотели больше, чем другого. В общем, ему тоже ничего не рассказывали. О его... эм... оригинале.

Уголок твоего рта ползёт вверх.

— Я их не виню, — спешу добавить я. — Просто хотели, чтобы мы знали: они считают себя нашими родителями, и точка. И да, отвечая на твой вопрос: я была любима. Я любима.

— Хорошо, — говоришь ты с улыбкой. Настоящей улыбкой. — Я рада.

Не знаю, стоит ли рассказывать дальше. О том, как мама с папой познакомились на теннисном корте и до сих пор иногда играют, хоть его беспокоит бедро, а её колени уже не те. Что мой старший брат Дэвид учится на юрфаке, а я пытаюсь пробиться в журналистику, а папа этого не понимает, но всё равно на каждый день рождения дарит годовую подписку на журналы. Как мама читает мои внештатные статьи и устраивает со мной мозговые штурмы, если я оказываюсь в тупике.

Ты хотела для меня этого? Хоть чего-то из этого?

Я тереблю уголок салфетки.

— Я не... Прости. Если это не то, что ты хочешь слышать. — Наверное, ты сейчас сравниваешь свою семью с моей. Я, наверное, бережу старые раны.

— Нет, — ты приглашающе взмахиваешь рукой. — Пожалуйста. Расскажи мне, кто ты, Элейн.

— О. Хм. Ладно. — Дыхание перехватывает. Почему-то хочется произвести на тебя впечатление. — Не знаю, с чего начать. Одна моя подруга любит устраивать «забег по кошельку» — рассказываешь истории обо всём, что найдётся в сумке или бумажнике, такой способ познакомиться поближе. Или, может, рассказать о шрамах? — Я показываю на тонкую линию там, где волосы расходятся, — призрак старой травмы, бегущий от виска вдоль скальпа. — Получила в шесть лет, когда упала с лестницы. Рассекла голову. Крови — море. Мама ехала со мной в скорой.

Ты склоняешь голову, слушаешь, впитываешь. Я несусь дальше. Стараюсь не думать — просто даю себе вылиться наружу.

— Или о теннисе. Огромная часть моей жизни — я играла в школе, как и родители, заняла второе место на первенстве штата в младших классах, продолжала в колледже, пока не растянула связку колена на выпускном. А оценки всегда в точку — хотя ты и сама знаешь. Мы обе бьём в точку, правда, Елена? Я бы сказала, что это у меня от тебя, но, может, мы обе взяли это от твоих родителей — твоих биологических, в смысле. — Я почти жду, что это слишком резко, но твоё лицо не меняется. Может, твои отдалившиеся родители теперь — далёкая эпоха твоей жизни?

До меня доходит, что я пытаюсь проложить путь к главному — к человеку, что нас связывает. Тебя и меня. Поэтому дальше:

— Или рассказать о бывших. Первая влюблённость в старшей школе — я была её свидетелем на учебном суде. Безответная шутка. Она отнеслась деликатно, и со временем чувства угасли. А потом парень, с десятого класса до самого колледжа, — в первом семестре мы попробовали общаться на расстоянии, но всё сошло на нет. — Тот бывший написал песню о расставании — и назвал конец наших отношений «последней искрой заряда в севшем аккумуляторе». Я ненавидела точность этой строчки. — В общем, долгое время одни интрижки, пока не появился Марк.

По твоему лицу пробегает боль, ты быстро пытаешься её скрыть, но я держусь взятого курса на честность. Такое чувство, что бегу под гору, разгон слишком большой, чтобы затормозить.

— И знаешь, Елена, сначала я думала, что Марк — неудачник. Мои подруги тоже так считали. Старый для меня. Понимаю. Но в приложении он выглядел... обаятельным, и я позволила ему уговорить меня на свидание. И химия возникла. Ты подтвердишь.

Но всё равно собиралась его бросить, пока он не написал, что хочет кое в чём признаться. И рассказал о тебе.

Я опускаю взгляд на ноутбук и сглатываю, поглаживая ладонью его серебристую поверхность.

— Я никогда не произносила этого вслух. Но... я согласилась увидеться с ним вновь не из-за него. А из-за тебя. Мне... хотелось знать. И чем больше он рассказывал, чем больше я о тебе узнавала, тем яснее понимала. Почему он любил тебя. Почему мог полюбить меня.

— Ты — лучшая версия, — говоришь ты тихо. — Я, только без багажа.

— У всех есть багаж, — возражаю я. — Думаю, просто с моим ему удобнее.

Ты смеёшься — неожиданно для нас обеих, — и мгновение спустя я смеюсь вместе с тобой. Два голоса, сплетённых в один.

— Я представляла себе этот момент, — признаюсь я. — Встречу с тобой. Поэтому никогда не выходила на связь. Думала... думала, выйдет как собака, уставившаяся на своё отражение. Что мы окажемся слишком похожи, и меня это напугает, и я всё время буду на тебя лаять, а ты никогда меня не простишь.

Ты улыбаешься, и гусиные лапки в уголках глаз становятся заметнее.

— Ты закончила лаять?

Ты — разгаданная загадка. Рассеявшийся туман. Ты не мифическая фигура, навязывающая моей судьбе свою волю. Если у тебя и была такая власть, то лишь потому, что я дала её тебе сама. Елена Троянская, рисовавшаяся в моём воображении. Образ, созданный Марком — и им же подточенный, когда он упирал на твои недостатки.

Тихие, уютные звуки кофейни кружат вокруг нас. Ты проводишь рукой по волосам, заправляя за ухо выбившуюся прядь — не мой жест, в отличие от некоторых других. «Елена» — думаю я, пытаясь собрать тебя в голове заново, наложить эту версию тебя поверх нарисованной Марком. Ты достаточно похожа, чтобы понимать меня, и достаточно иная, чтобы оставаться собой — и оставить меня собой.

— Я закончила лаять, — говорю я. — Мне... о многом нужно подумать. Но спасибо. Что пришла. И выслушала.

Ты тянешься и накрываешь мою руку своей. Странное зеркальное отражение — мы касаемся друг друга впервые. Твоя ладонь мозолистая, как я и представляла, и кожа морщинистее, но размер, форма пальцев, ногти? Идеальное совпадение.

Наши взгляды встречаются.

— Спасибо, Элейн, — говоришь ты и легко, один раз, сжимаешь мою руку, прежде чем отдёрнуть свою. Мне чудится или ты и вправду медлишь, прежде чем отпустить? — Было приятно услышать твою историю.

* * *

В следующие недели после встречи с тобой я замечаю перемены.

Начинаю оставлять сообщения Марка непрочитанными на часы, потом на дни. Забрасываю подготовку к свадьбе. Ускользаю от ласк — ныряю вниз, когда он пытается поцеловать меня в губы. Не знаю, как сказать, что всё уже не то, — что всё, что между нами было, растаяло, словно сахарная вата на языке.

Он не заговаривает об этом. Я знаю, что и не заговорит, — в конце концов, ему понадобились годы, чтобы созреть до развода, — так что просить о встрече приходится мне. Мы договариваемся увидеться у Джованни. Публичное место, ресторан без воспоминаний о первых свиданиях или предложениях: нейтральная полоса.

— Прости, Марк, — говорю я в конце ужина и возвращаю кольцо его прабабушки. Бриллианты, сапфиры, золото. Начало жать.

— Элейн...

— Всё в порядке, Марк, — говорю я. — Думаю, мы оба знали, что этим кончится.

Я не говорила с тобой с самой кофейни. Но теперь, кажется, понимаю. Марк — обаятельный, честный, красивый Марк — просто моя связь с тобой. Я убедила себя, что это нечто большее. Пока ты оставалась загадкой, меня тянуло к Марку и его историям о тебе. Словно я могла через них познать себя — увидеть проблеск собственного возможного падения, собственных сил, собственных радостей. Чары, свитые в мантру: Елена Троянская.

Встреча с тобой развеяла эти чары.

Эта история — не о Марке.

И никогда не была.

* * *

Вот как я это представляю, Елена:

Ты увлечённо копаешься в боте, когда звякает планшет. Ты поднимаешься на ноги, морщась: ноет спина. Стоило бы заняться растяжкой. Берёшь планшет и смотришь на сообщение, прошедшее через контактный сервис «Ангелов авансом».

«Ваш клон приглашает к общению!»

Официальное приглашение: этой заявкой я освободила тебя от последних обязательств перед «АА». Можешь принять или отклонить мой запрос — даже заблокировать. Ты не обязана соглашаться. Может, ты утолила любопытство, когда убедилась, что у меня было хорошее детство, хорошая семья.

Протянув руку первой, я предлагаю не оливковую ветвь — вражды между нами нет, — но открытую ладонь.

Мне всё думается: может, имелась и другая причина вспоминать обо мне все эти годы. Может, ты пыталась убедить себя не надеяться, что я выйду на связь, — потому что вместе с этой надеждой пришла бы и другая. Долгое время моё существование являлось для тебя самым близким подобием семьи во всём мире.

Не думаю, что ты стала бы взваливать это на меня. Не стала бы ожидать, что узы между нами значат больше, чем двойные спирали и твоё лицо, отражённое в моём. Но случившееся в кофейне оставило дверь приоткрытой. Для любопытства. Для возможности.

Вот как я это представляю, Елена: твой палец зависает над планшетом. Ты переминаешься с ноги на ногу; ноет старый перелом. Ты делаешь выбор.

Щёлкаешь «Отказать» — и всё. Ты получила завершение. Я просто история для Ронит, или Камаля, или каких-то других друзей, о ком Марк никогда не рассказывал.

Или щёлкаешь «Принять» — ещё раз — и подписываешься на какое-то начало.

Тиа Таширо — мультирасовая писательница в жанрах научной фантастики и фэнтези, родом с тихоокеанского северо-запада. Днём занимается когнитивистикой, ночью пишет, а между делом балуется витражами и жонглированием, хотя и не одновременно. Финалистка премий «Hugo» и «Astounding Award», её рассказы публиковались в «Clarkesworld», «Uncanny», «Apex» и «Diabolical Plots».

Джонатан Нолан

Memento Mori

Memento Mori, 2001

Что отрезвляет так, как пуля!

Герман Мелвилл, «Шайло. Реквием»

Твоя жена вечно говорила, что ты и на собственные похороны опоздаешь. Помнишь? Её любимая присказка — ведь ты был таким растяпой: вечно опаздывал, вечно всё забывал, ещё до того случая.

Прямо сейчас ты наверняка гадаешь, успел ли на её похороны.

Ты успел, можешь не сомневаться. Вот и снимок — приколот к стене у двери. Фотографировать на похоронах не принято, но кто-то — врачи, наверное, — понимал, что ты не запомнишь. Снимок увеличили, добротный такой, здоровый, и прилепили прямо у двери, чтобы ты обязательно натыкался на него каждый раз, вставая выяснить, куда она подевалась.

Что за парень с цветами на снимке? Это ты. И чем ты занят? Читаешь надпись на памятнике, пытаясь сообразить, на чьих ты похоронах, — точно так же, как читаешь сейчас, пытаясь понять, зачем кто-то прилепил снимок рядом с дверью. Только какой смысл читать, если всё равно не запомнишь?

Её нет, нет навсегда, и тебе, должно быть, очень больно от такого известия. Поверь, я знаю, что ты чувствуешь. Ты точно сам не свой. Но дай себе пять минут, может, десять. Возможно, продержишься целых полчаса, прежде чем забудешь.

Но забудешь — я гарантирую. Потом пара минут — и ты направишься к выходу, снова примешься искать её и сорвёшься, наткнувшись на снимок. Сколько раз тебе нужно узнать эту новость, чтобы какая-то другая часть твоего тела, заменив разбитый мозг, начала помнить?

Бесконечное горе, бесконечная ярость. Всё это бесполезно без направления. Может, ты и не можешь понять, что произошло. Не поручусь, что сам понимаю. Антероградная амнезия. Так гласит табличка. Болезнь «ни-хрена-не-помню». Твои догадки не хуже моих.

Возможно, ты не в силах понять, что случилось с тобой. Но ты ведь помнишь, что случилось с НЕЙ? Врачи не хотят говорить об этом. Не отвечают а мои вопросы. Считают, что человеку в твоём состоянии не следует слышать такое. Но ты помнишь достаточно, правда? Помнишь его лицо.

Вот почему я пишу тебе. Бесполезно, возможно. Не знаю, сколько раз тебе придётся это прочесть, прежде чем ты прислушаешься. Не знаю, даже. как давно уже ты заперт в этой комнате. И ты не знаешь. Но есть плюс в забывчивости — ты забудешь списать себя в безнадёжные.

Рано или поздно ты захочешь что-то с этим сделать. И когда захочешь, тебе придётся просто довериться мне, потому что я единственный, кто может тебе помочь.

Эрл открывает один глаз за другим, упираясь взглядом в вереницу белых потолочных плит, прерванную приклеенным прямо над головой рукописным плакатом — достаточно крупным, чтобы прочесть с кровати. Где-то звонит будильник. Читает плакат, моргает, перечитывает, оглядывает комнату.

Белая комната, подавляюще белая — от стен и занавесок до покрывала и казённой мебели.

Будильник звонит на белом столе под окном с белыми занавесками. Тут Эрл, вероятно, замечает, что лежит поверх белого покрывала. Уже в халате и тапочках.

Он откидывается и снова читает плакат, приклеенный к потолку. Там корявыми печатными буквами сказано: ЭТО ТВОЯ КОМНАТА, ЭТО БОЛЬНИЧНАЯ ПАЛАТА. ТЕПЕРЬ ТЫ ЖИВЁШЬ ЗДЕСЬ.

Эрл поднимается и оглядывается. Комната великовата для больницы — пустой линолеум тянется от кровати в трёх направлениях. Две двери и окно. Вид из окна помогает мало: несколько деревьев в центре аккуратно подстриженного газона, обрывающегося полоской двухполосного шоссе. Деревья, не считая вечнозелёных, голые — ранняя весна или поздняя осень, то ли одно, то ли другое.

Каждый дюйм стола завален стикерами, блокнотами, аккуратно составленными списками, учебниками по психологии, фотографиями в рамках. Поверх всего хаоса — наполовину разгаданный кроссворд. Будильник венчает стопку сложенных газет. Эрл нажимает кнопку повтора и достаёт сигарету из пачки, приклеенной скотчем к рукаву халата. Хлопает по пустым карманам пижамы в поисках зажигалки. Роется в бумагах на столе, быстро проверяет ящики. В конце концов находит коробок кухонных спичек, приклеенный скотчем к стене у окна. Прямо над коробком приклеен ещё один плакат. Кричащие жёлтые буквы: СИГАРЕТА? СНАЧАЛА ПРОВЕРЬ, НЕТ ЛИ УЖЕ ЗАЖЖЁННЫХ, ДУБИНА.

Эрл смеётся над плакатом, прикуривает и глубоко затягивается. На окне перед ним скотчем приклеен ещё один лист линованной бумаги с заголовком «ТВОЁ РАСПИСАНИЕ».

Оно расставляет часы, каждый час, по блокам: с 22:00 до 8:00 обозначено как «ЛОЖИСЬ СПАТЬ». Эрл сверяется с будильником: 8:15. Судя по свету за окном, сейчас утро. Проверяет часы: 10:30. Прижимает часы к уху и слушает. Заводит и выставляет стрелки по будильнику.

Согласно расписанию, весь блок с 8:00 до 8:30 помечен как «ПОЧИСТИ ЗУБЫ». Эрл снова смеётся и направляется в ванную.

Окно в ванной открыто. Размахивая руками, чтобы согреться, он замечает пепельницу на подоконнике. Сигарета на краю пепельницы ровно тлеет длинным столбиком пепла. Хмурится, тушит старый бычок, заменяет новым.

На зубную щётку уже выдавлена капля белой пасты. Кран кнопочного типа — порция воды при каждом нажатием. Засунув щётку за щеку, Эрл водит туда-сюда и открывает аптечку. Полки заставлены порционными упаковками: витамины, аспирин, антидиуретики. Ополаскиватель для рта тоже порционный — примерно рюмка голубой жидкости в запаянном пластиковом пузырьке. Только зубная паста обычного размера. Эрл сплёвывает пасту в раковину, замещает ополаскивателем. Кладя зубную щётку обратно, замечает крохотный клочок бумаги, зажатый между стеклянной полкой и стальной задней стенкой аптечки. Он выплёвывает пенную голубую жидкость в раковину и нажимает кнопку, чтобы смыть. Закрывает аптечку и улыбается отражению в зеркале.

«Кому нужны полчаса для чистки зубов?»

Бумажка сложена до крохотных размеров со всей тщательностью любовной записки шестиклассника. Эрл разворачивает и разглаживает о зеркало. Там сказано:

ЕСЛИ ТЫ ВСЁ ЕЩЁ МОЖЕШЬ ЭТО ПРОЧЕСТЬ, ЗНАЧИТ, ТЫ ГРЁБАНЫЙ ТРУС.

Эрл тупо таращится на бумажку, потом читает снова. Переворачивает. На обороте написано:

P. S.: КОГДА ПРОЧТЁШЬ, СПРЯЧЬ ОБРАТНО.

Эрл снова читает обе стороны, сворачивает записку до исходных размеров и засовывает под тюбик с зубной пастой.

Пожалуй, тогда-то он и замечает шрам. Начинается прямо под ухом — неровный, толстый — и резко исчезает под линией волос. Эрл поворачивает голову и косит глазом, прослеживая ход шрама. Ведёт по нему пальцем, затем опускает взгляд на тлеющую в пепельнице сигарету. Внезапная мысль охватывает его, и он рвётся из ванной.

Его останавливает дверь в комнату: ладонь уже на ручке. Два снимка приклеены к стене у двери. Внимание Эрла сперва цепляет МРТ — глянцевая чёрная рамка с четырьмя окошками в чей-то череп. Маркером снимок подписан: ТВОЙ МОЗГ. Эрл разглядывает. Концентрические круги разных цветов. Различает большие сферы глаз, за ними — две доли мозга. Плавные извилины, круги, полукружия. Но прямо в середине головы, обведённое маркером, вгрызающееся от затылка, как личинка в абрикос, находится что-то другое. Искажённое, изломанное, но безошибочно узнаваемое. Тёмное пятно в форме цветка, прямо в середине его мозга.

Он наклоняется посмотреть на второй снимок. Фотография мужчины с цветами, стоящего над свежей могилой. Мужчина склонился, читает надгробие. На мгновение всё выглядит как зеркальная комната или начало эскиза бесконечности: человек склонился, глядя на человека поменьше, что склонился, читая надгробие. Эрл долго смотрит на снимок. Возможно, он начинает плакать. Возможно, просто молча глядит на снимок. В конце концов добирается обратно до постели, падает, смыкает веки, пытается заснуть.

Сигарета ровно тлеет в ванной. Микросхема в будильнике завершает отсчёт до десяти, и он снова начинает трезвонить.

Эрл открывает один глаз за другим, упираясь взглядом в вереницу белых потолочных плит, прерванную приклеенным прямо над головой рукописным плакатом — достаточно крупным, чтобы прочесть с кровати.

Нормальной жизни у тебя больше нет. Ты должен понимать. Как у тебя может быть девушка, если ты не помнишь её имени? Детей не заведёшь — разве захочешь, чтобы они росли с отцом, их не узнающим. И на работе точно не удержишься. Не так много профессий, где ценится забывчивость. Проституция, разве что. Ещё политика, точно.

Нет. Твоя жизнь кончена. Ты покойник. Всё, на что рассчитывают врачи, — научить тебя быть меньшей обузой для санитаров. И домой тебя, вероятно, никогда не отпустят, где бы тот ни был.

Так что вопрос не в том, «быть или не быть», потому что тебя нет. Вопрос в том, хочешь ли ты что-то с этим сделать. Важна ли для тебя месть.

Для большинства — важна. Несколько недель они строят планы, плетут интриги, принимают меры, чтобы свети счёты. Но ход времени подтачивает первоначальный порыв. Время — вор, разве не так говорят? И время в конце концов убеждает большинство, что прощение — это добродетель. Удобно, что трусость и прощение на определённом расстоянии выглядят одинаково. Время крадёт решимость.

Если времени и страха недостаточно, чтобы отвратить людей от мести, то ещё имеется власть, мягко качающая головой и говорящая: «Мы всё понимаем, но ты покажешь себя с лучшей стороны, если это отпустишь. Возвысишься над этим. Не опустишься до их уровня. И к тому же, — говорит власть, — если ты попробуешь выкинуть какую-нибудь глупость, мы запрём тебя в маленькой комнате».

Но ты ведь уже в маленькой комнате, не так ли? Только толком не запертой и даже не очень-то охраняемой, потому что ты калека. Труп. Овощ, что, вероятно, и пожрать, и посрать забудет, если кто-нибудь не напомнит.

А что до хода времени — ну, к тебе он теперь не очень-то относится, правда? Всё те же десять минут, снова и снова. Так как же ты можешь простить, если не можешь запомнить, что требуется забыть?

Ты, наверное, был из тех, кто отпускает, да? Раньше. Но ты уже не тот человек. Даже не наполовину. Ты — доля, ты — человек на десять минут.

Конечно, слабость сильна. Это первичный порыв. Наверное, ты бы предпочёл сидеть в маленькой комнате и плакать. Жить в ограниченной коллекции воспоминаний, бережно полируя каждое. Половина жизни, пришпиленная к картону и убранная под стекло, словно коллекция экзотических насекомых. Тебе бы хотелось жить за этим стеклом, правда? Законсервированным в желе.

Ты бы хотел, но не можешь, да? Не можешь из-за последнего экспоната твоей коллекции. Последнего воспоминания. Его лицо. Его лицо и твоя жена, смотрящая на тебя в ожидании помощи.

И, может, сюда ты и удалишься на покой, когда всё закончится. В свою маленькую коллекцию. Тебя снова запрут в другой маленькой комнате, и ты сможешь прожить остаток жизни в прошлом. Но только если в руке у тебя будет зажат клочок бумаги, с записью, что ты до него добрался.

Ты знаешь, что я прав. Ты знаешь, что предстоит много работы. Может показаться невозможным, но я уверен: если каждый из нас сделает своё дело, мы что-нибудь придумаем. Но у тебя мало времени. У тебя, по сути, всего примерно десять минут. Потом всё начинается заново. Так сделай что-нибудь с отпущенным тебе временем.

Эрл открывает глаза и моргает в темноте. Звонит будильник. Он показывает 3:20, и лунный свет, льющийся в окно, означает, что сейчас раннее утро. Эрл шарит рукой в поисках лампы, едва не опрокидывая её. Комнату заливает жёлтый свет лампы накаливания: окрашивает металлическую мебель в жёлтый, стены — в жёлтый, покрывало — тоже. Откидывается и смотрит вверх, на вереницу жёлтых потолочных плит над головой, прерванную рукописным плакатом, приклеенным к потолку. Читает плакат два, может, три раза, моргает, оглядывая комнату вокруг себя.

Пустая комната. Казённая, пожалуй. Стол у окна. Там пусто, если не считать надрывающегося будильника. В этот момент Эрл, вероятно, замечает, что он полностью одет. Под простынями на нём даже ботинки. Он выбирается из постели и идёт к столу. Ничто в комнате не говорит о том, что здесь кто-то жил или хотя бы заглядывал, — разве что редкие обрывки скотча там и сям на стене. Ни снимков, ни книг, ничего. В окно видна полная луна, сияющая над аккуратно подстриженной травой.

Эрл нажимает кнопку повтора будильника и с минуту разглядывает два ключа, приклеенных скотчем к тыльной стороне ладони. Ковыряет скотч, одновременно обыскивая пустые ящики. В левом кармане пиджака находит пачку стодолларовых банкнот и письмо в запечатанном конверте. Проверяет остальную часть комнаты и ванную. Обрывки скотча, окурки. Больше ничего.

Эрл рассеянно теребит бугристый шрам на шее и движется обратно к кровати. Ложится и смотрит вверх, на потолок и приклеенный к нему плакат. На плакате значится: ВСТАВАЙ, УХОДИ ПРЯМО СЕЙЧАС. ЭТИ ЛЮДИ ПЫТАЮТСЯ ТЕБЯ УБИТЬ.

Эрл закрывает глаза.

Тебя пытались научить составлять списки ещё в начальной школе, помнишь? Тогда твоим ежедневником служила тыльная сторона ладони. И если задания смывались под душем — что ж, значит, они не выполнялись. Никакого направления, говорили они. Никакой дисциплины. Вот тебя и пытались заставить записывать всё где-нибудь понадёжнее.

Конечно, твои учителя из началки уссались бы от смеха, если бы смогли тебя увидеть. Потому теперь ты стал точным продуктом их уроков организованности. Ты даже отлить не можешь, не сверившись с одним из списков.

Они были правы. Списки — единственный выход из этой передряги.

Такова правда: люди, даже обычные, никогда не являются просто кем-то одним с одним набором качеств. Всё не так просто. Все мы во власти лимбической системы, электрических облаков, дрейфующих сквозь мозг. Каждый человек разбит на двадцатичетырёхчасовые фракции, а потом ещё и внутри этих отрезков. Ежедневная пантомима: один человек передаёт управление следующему — закулисье, набитое старыми халтурщиками, требующими своего выхода в свет софитов. Каждую неделю, каждый день. Разгневанный человек передаёт эстафету хандрящему, а тот, в свою очередь, — сексоголику, интроверту, болтуну. Каждый человек — толпа, сплочённая бригада идиотов.

В этом трагедия жизни. Потому что каждый день каждый человек на несколько минут становится гением. Моменты ясности, озарения — называй как хочешь. Тучи расходятся, планеты выстраиваются в аккуратную линию, и всё становится очевидным. «Надо бы бросить курить», например, или «вот как можно быстро сколотить миллион», или «так вот же ключ к вечному счастью». Такова горькая правда. На несколько мгновений нам открываются тайны вселенной. Жизнь — дешёвый салонный трюк.

Но потом гений, мудрец, вынужден передать управление следующему по списку — скорее всего, тому, кто просто хочет поесть картофельных чипсов, — и озарение, блеск, спасение вверяются идиоту, или гедонисту, или нарколептику.

Единственный выход из этого бардака, конечно, — принять меры для контроля за всеми твоими идиотами. Взять сплочённую бригаду за руку и повести их. Лучший способ для этого — список.

Это как письмо самому себе. Генеральный план, составленный способным увидеть свет, — с шагами, достаточно простыми, чтобы остальные идиоты поняли. Следуй шагам с первого по сотый. Повторяй по необходимости.

Твоя проблема, возможно, немного острее, но по сути та же.

Как та фишка с компьютером, «Китайская комната». Помнишь? Парень сидит в маленькой комнате и выкладывает карточки с буквами на непонятном языке, выкладывает по одной букве за раз в последовательности, следуя чужим инструкциям. Карточки должны составить шутку на китайском. Парень, конечно, не говорит по-китайски. Он просто выполняет инструкции.

В твоей ситуации есть очевидные отличия, конечно: ты вырвался из комнаты, где тебя держали, так что всё предприятие должно быть портативным. И парень, дающий инструкции, — тоже ты, просто более ранняя версия. А у шутки, что ты рассказываешь, — что ж, у неё ударный финал. Я просто не думаю, что кому-то она покажется очень смешной.

Такова идея. Всё, что тебе нужно делать, — это следовать своим же инструкциям. Словно взбираться по стремянке или спускаться по лестнице. Один шаг за раз. Прямо по списку. Просто.

А секрет любого списка, конечно, в том, чтобы держать его в таком месте, где непременно на него наткнёшься.

Он слышит жужжание даже сквозь сомкнутые веки. Настойчивое. Тянется к будильнику, но не может пошевелить рукой.

Эрл открывает глаза и видит крупного мужчину, склонившегося над ним. Мужчина поднимает взгляд — раздражённый, — затем возвращается к работе. Эрл оглядывается. Слишком темно для кабинета врача.

Боль захлёстывает мозг, заглушая остальные вопросы. Он извивается, пытаясь вырвать предплечье — словно огнём горящее. Рука не двигается, но мужчина награждает его очередным хмурым взглядом. Эрл ёрзает в кресле, пытаясь заглянуть поверх головы мужчины.

И шум, и боль исходят из пистолета в руке мужчины — пистолета с иглой вместо ствола. Игла вгрызается в мясистую внутреннюю часть предплечья Эрла, оставляя за собой дорожку вздутых букв.

Эрл пытается перестроиться, чтобы лучше видеть, чтобы прочесть буквы на руке, но не может. Откидывается и смотрит в потолок.

В конце концов татуировщик выключает шум, протирает предплечье Эрла куском марли и отходит вглубь комнаты, отыскивая брошюру с советами на случай инфекции. Может, позже он расскажет жене о парне и его маленькой записке. Может, жена убедит его позвонить в полицию.

Эрл смотрит вниз на руку. Буквы вздымаются над кожей, слегка сочась. Они тянутся от ремешка часов Эрла до самого сгиба локтя. Эрл моргает, глядя на послание, перечитывает снова. Аккуратные маленькие печатные буквы: Я ИЗНАСИЛОВАЛ И УБИЛ ТВОЮ ЖЕНУ.

Сегодня у тебя день рождения, так что я припас небольшой подарок. Я бы просто купил тебе пива, но кто знает, чем бы это кончилось?

Так что вместо пива купил тебе колокольчик. Кажется, мне пришлось заложить часы, чтобы его купить, — но на кой чёрт тебе вообще часы?

Ты, наверное, спрашиваешь: «Почему колокольчик?». Вообще-то, я подозреваю, ты будешь задавать себе этот вопрос каждый раз, когда найдёшь колокольчик у себя в кармане. Писем стало слишком много. Слишком много, чтобы ты каждый раз копался в прошлом, желая узнать ответ на какой-нибудь мелкий вопрос.

Вообще-то это шутка. Розыгрыш. Но думай об этом так: я не столько смеюсь над тобой, сколько вместе с тобой.

Мне хочется думать, что каждый раз, когда ты достанешь его из кармана и удивишься: «Откуда у меня колокольчик?» — какая-то часть тебя, какой-то осколок твоего разбитого мозга вспомнит и рассмеётся, как я смеюсь сейчас.

К тому же ты знаешь ответ. Ты выучил его раньше. Так что, если подумаешь, поймёшь.

В прежние времена люди были одержимы страхом быть похороненными заживо. Вспомнил? Медицина ещё не достигла нынешнего уровня, и люди нередко просыпались в гробу. Поэтому богачи оснащали гробы дыхательными трубками. Маленькие трубки, выходящие наверх, сквозь землю, чтобы, если кто-то очнётся, кислорода ему хватило. Надо полагать, они проверили и поняли: кричать через трубку можно до хрипоты, но она слишком узкая, чтобы передать сколько-нибудь слышный звук. Недостаточно для привлечения внимания. Тогда через трубку протягивали бечёвку к маленькому колокольчику, прикреплённому к надгробию. Если мёртвый возвращался к жизни, ему оставалось лишь звонить в свой колокольчик, пока кто-нибудь не придёт и не откопает его.

Я сейчас смеюсь, представляя тебя в автобусе или, может, в закусочной: ты лезешь в карман, находишь маленький колокольчик и гадаешь, откуда он, зачем он тебе. Может, даже позвонишь.

С днём рождения, дружище.

Не знаю, кто придумал решение нашей общей проблемы, так что не знаю, поздравлять тебя или себя. Признаться, пришлось сменить образ жизни, но, как бы то ни было, решение элегантное.

Ищи ответ в себе.

Звучит как цитата с поздравительной открытки. Не знаю, когда тебе это пришло в голову, но снимаю шляпу. Не то чтобы ты понимал, о чём, чёрт возьми, я толкую. Но идея гениальная, честно. В конце концов, всем остальным нужны зеркала, чтобы напоминать себе, кто они. Ты — исключение.

Маленький механический голос делает паузу, затем повторяет снова: «Время 8:00 утра. Это автоматический звонок». Эрл открывает глаза и кладёт трубку. Телефон стоит на изголовье из дешёвого шпона, оно тянется за кроватью, загибается к углу и заканчивается у мини-бара. Телевизор всё ещё включён — бесформенные пятна телесного цвета бубнят друг на друга. Эрл ложится обратно и с удивлением видит себя — старше, загорелого, с редеющими, словно солнечные протуберанцы, волосами. Зеркало на потолке треснуто, серебро в складках тускнеет. Эрл продолжает разглядывать себя, поражённый увиденным. Он полностью одет, но одежда старая, местами сильно протёртая.

Эрл привычно ищет часы на левом запястье — но их нет. Переводит взгляд с зеркала на руку. Рука голая, загар ровный, словно он никогда и не носил часов. Цвет кожи однородный, если не считать сплошной чёрной стрелки на внутренней стороне запястья, указывающей вверх, в рукав. Он разглядывает стрелку какое-то время. Возможно, он уже не пытается её стереть. Закатывает рукав.

Стрелка указывает на предложение, вытатуированное вдоль внутренней стороны руки Эрла. Эрл читает предложение раз, может, два. Ещё одна стрелка виднеется там, где предложение начинается, и указывает дальше вверх по руке, исчезая под закатанным рукавом рубашки. Он расстёгивает рубашку.

Глядя вниз на грудь, он различает формы, но сфокусироваться не может, и тогда смотрит в зеркало над собой.

Стрелка ведёт вверх по руке, переходит через плечо и спускается на верхнюю часть торса, заканчиваясь изображением мужского лица, занимающего бо́льшую часть груди. Лицо крупного мужчины, лысеющего, с усами и козлиной бородкой. Лицо характерное, но, как полицейский фоторобот, немного неестественное.

Остальная часть торса покрыта словами, фразами, обрывками сведений и инструкций — все написаны на Эрле задом наперёд, правильно — в зеркале.

В конце концов Эрл садится, застёгивает рубашку и подходит к столу. Достаёт из ящика стола ручку, листок бумаги, садится и начинает писать.

Не знаю, где ты будешь, когда прочтёшь это. Не уверен даже, потрудишься ли ты вообще это читать. Думаю, тебе и не нужно.

Жаль, по правде говоря, что нам с тобой никогда не встретиться. Но, как поётся в песне: «Когда прочтёшь записки эти, меня не будет уж на свете».

Мы так близко. Это чувствуется. Столько деталей сложено воедино, выведено по буквам. Наверное, просто вопрос времени, когда ты его найдёшь.

Кто знает, что нам пришлось сделать, чтобы добраться сюда? Должно быть, та ещё история, если бы ты только смог её вспомнить. Но так даже лучше. Наверняка.

Мне сейчас пришла в голову одна мысль. Может, тебе пригодится.

Все ждут, когда наступит конец света, но что, если он уже миновал нас? Что, если главная шутка Судного дня в том, что он уже пришёл и ушёл, а мы так ничего и не поняли? Апокалипсис наступает тихо; избранных уводят в рай, а все остальные — провалившие испытание, — просто живут дальше, ни о чём не догадываясь. Уже мёртвые, бродят туда-сюда спустя долгое время после того, как боги перестали вести счёт, и всё ещё с оптимизмом смотрят в будущее.

Думаю, если это правда, то неважно, что ты сделаешь. Никаких ожиданий. Если не сможешь его найти — это неважно, потому что ничто не важно. А если найдёшь — сможешь убить его, не тревожась о последствиях. Потому что нет никаких последствий.

Вот о чём я думаю сейчас, в этой обшарпанной комнатёнке. Рамки с кораблями на стене. Не знаю точно, но если бы пришлось гадать, решил бы, что мы где-то на побережье. Если тебе интересно, почему твоя левая рука на пять оттенков темнее правой, — не знаю, что и сказать. Возможно, мы долго были за рулём. И нет, я не знаю, что случилось с твоими часами.

И ни имею никакого понятия обо всех этих ключах. Ни одного знакомого. Ключи от машины, от дома, крошечные мудрёные ключики от висячих замков. Чем же мы занимались?

Интересно, почувствует ли он себя глупо, когда ты его найдёшь. Выслеженный человеком на десять минут. Убитый овощем.

Через мгновение меня не станет. Я отложу ручку, закрою глаза, а ты сможешь дочитать, если захочешь.

Я просто хотел, чтобы ты знал: я горжусь тобой. Не осталось никого значимого, чтобы сказать это. А из прочих никто не захочет.

Глаза Эрла широко распахнуты, взгляд устремлён сквозь окно машины. Улыбающиеся глаза. Улыбающиеся сквозь окно толпе, собирающейся на другой стороне улицы. Толпе, собирающейся вокруг тела в дверном проёме. Кровь медленно растекается по тротуару и уходит в ливневую решётку.

Коренастый мужчина, лицом вверх, глаза открыты. Лысеющая голова, козлиная бородка. В смерти, как и на полицейских фотороботах, лица выглядят одинаково. Это определённо кто-то конкретный. Но по правде — это может быть кто угодно.

Эрл всё ещё улыбается телу, когда машина отъезжает от обочины. Какая машина? Кто знает. Может, полиция. Может, просто такси.

Когда машину поглощает транспортный поток, глаза Эрла продолжают сиять в ночи, провожая тело, пока то не исчезает в кругу обеспокоенных прохожих. Он тихо посмеивается про себя, пока машина увеличивает расстояние между ним и растущей толпой.

Улыбка Эрла слегка гаснет. Ему кое-что пришло в голову. Он охлопывает себя по карманам: сперва неторопливо, как человек, ищущий ключи, затем чуть более отчаянно. Возможно, ему мешают наручники. Он выкладывает содержимое карманов на сиденье рядом с собой. Деньги. Связка ключей. Обрывки бумаги.

Круглый металлический предмет выкатывается из кармана и скользит по виниловому сиденью. Эрл в панике. Он колотит по пластиковой перегородке между ним и водителем, умоляя дать ручку. Может быть, таксист не говорит по-английски. Может быть, полицейский не привык разговаривать с подозреваемыми. Так или иначе, перегородка между тем, кто спереди, и тем, кто сзади, остаётся закрытой. Ручки нет.

Машина попадает в выбоину, и Эрл моргает, глядя на своё отражение в зеркале заднего вида. Теперь он спокоен. Водитель заворачивает за угол, и металлический предмет катится обратно, останавливается у ноги Эрла с тихим звоном. Он подбирает и с любопытством разглядывает. Маленький колокольчик. Маленький металлический колокольчик. На нём выгравированы его имя и две даты. Первую он узнаёт: год его рождения. Но вторая дата не значит для него ничего. Совершенно ничего.

Крутя колокольчик в руках, замечает пустое место на запястье, где раньше были часы. Там маленькая стрелка, указывающая вверх по руке. Эрл смотрит на стрелку, затем начинает закатывать рукав.

«Ты бы и на собственные похороны опоздал», говорила она. Помнишь? Чем больше я думаю, тем более банальным это кажется. Какой идиот, в конце концов, вообще спешит к финалу собственной истории?

Да и как бы я узнал, опоздал ли, если уж на то пошло? У меня больше нет часов. Не знаю, что мы с ними сделали.

На кой чёрт вообще нужны часы? Антиквариат. Мёртвый груз на запястье. Символ прежнего тебя. Тебя, верившего во время.

Нет. Не так. Не столько ты утратил веру во время, сколько время утратило веру в тебя. Да кому оно вообще нужно? Кому охота быть одним из тех бедолаг, живущих в безопасности будущего, в безопасности момента после того, как они почувствовали нечто сильное? Жить в следующем мгновении, не чувствуя уже ничего. Ползти по стрелкам часов прочь от людей, сотворивших с ними немыслимое. Верить во враньё, что время лечит все раны, — просто удобный способ сказать, что время нас умерщвляет.

Но ты другой. Ты совершеннее. Время для большинства — три вещи, но для тебя, для нас — лишь одна. Сингулярность. Один момент. Этот момент. Ты словно центр часов, ось, где вращаются стрелки. Время движется вокруг тебя, но никогда не двигает тебя. Оно утратило власть над тобой. Что там говорят? Что время — вор? Но не для тебя. Закрой глаза — и можешь начать всё заново. Вызвать ту самую нужную эмоцию, свежую, как розы.

Время — абсурд. Абстракция. Единственное, что имеет значение, — этот момент. Этот самый момент, помноженный на миллион. Верь мне. Если этот момент повторится достаточно, если ты продолжишь попытки — а ты должен продолжать, — в конце концов ты наткнёшься на следующий пункт из твоего списка.

Чарльз Джон Катклифф Райт Хайн

Мумия Томпсона-Пратта

The Mummy of Thompson-Pratt, 1904

Гаргрейв состоял при колледже Клэр, проживал в казённой квартире и дважды в неделю читал лекции по теоретической египтологии — как правило, перед пустыми скамьями. Один из самых глубоких египтологов своего времени отличался ловким умением все сколько-нибудь интересные сведения оставлять при себе, преподнося публике лишь сушь голой теории. В начале каждого октябрьского семестра послушать его собиралась изрядная толпа. Студент, полагавший, что в Кембридже не худо бы заняться хоть чем-нибудь, о чём не стыдно отчитаться перед родителем или опекуном, пробегал глазами список и обнаруживал теоретическую египтологию — предмет, судя по названию, вполне лёгкого чтива, да ещё способный развлечь. Однако первого же визита к Гаргрейву хватало, чтобы вышибить подобную дурь начисто, и впредь такой студент не тратил времени на царапанье скрипучим пером карикатур на партах в лектории, пока Гаргрейв разглагольствовал об истинном значении случайной царапины на скарабее, а проводил утренние часы в постели, на реке или попросту за покером, как то изначально и задумывалось природой. Лекционные же скамьи оставались пустовать до следующей партии зелёных первокурсников в октябре очередного года.

Прямодушные друзья ясно указывали Гаргрейву на столь вопиющий результат, но его манера чтения лекций ничуть не менялась. Он твёрдо держался незыблемой кембриджской теории: университетские лекции существуют не для забавы и не для преподавания нечто полезного; их назначение — образовывать, а это дело совсем иное. «Я вам что, мюзик-холл? — вопрошал Гаргрейв. — Или вы меня принимаете за чёртов интернат?» Прочие члены Совета колледжа Клэр желали, чтобы Гаргрейв принял духовный сан, — тогда от него можно избавиться, выдав церковный приход. Но Гаргрейв отказывался под предлогом религиозных сомнений; а в Кембридже ходили слухи, будто он исповедует веру в древних египетских богов.

В том же колледже, семестром старше Гаргрейва, числился Томпсон-Пратт, демонстратор химии в Кавендишской лаборатории. В Совете Клэр он не состоял и едва ли мог туда попасть. Как он вообще закончил курс Естественных наук с высшим балом — оставалось загадкой. Блестящим умом он не отличался и в студенческие годы чрезмерным чтением себя не изнурял. Завершив обучение, попробовал год учительствовать в школе, возненавидел это занятие и каким-то образом пробрался на освободившуюся должность демонстратора. Завистники утверждали, что получил он её по чистому блату, сам же давал понять, что заслужил сие место своим красноречием.

У Томпсона-Пратта в кармане всегда имелись спички и крепкий табак для всякого нуждающегося, а в паузы во время продолжительных экспериментов, он с бесподобной ловкостью заполнял байками из старых номеров «The Sporting Times». Он считался в некотором роде популярным и получал больше приглашений в гости, чем шло на пользу здоровью.

Гаргрейв ежедневно обедал за высоким профессорским столом в трапезной, затем в профессорской гостиной выпивал два бокала портвейна и съедал четыре грецких ореха, после чего возвращался в свои комнаты в Преподавательском крыле и работал до двух ночи. Томпсон-Пратт квартировал на Грин-стрит, обедал в «Ободе», а вечера проводил за трёхпенсовым покером навылет с четырьмя весёлыми холостяками, засиживаясь до рассвета. С Гаргрейвом он был знаком и откровенно недолюбливал, а Гаргрейв презирал Томпсона-Пратта. Таковы действующие лица и отношения между ними.

Мумию Гаргрейв доставил из Александрии сам, долгим морским путём, на судне пароходства «P&O», и поскольку я оказался на борту и приходился ему ровесником и товарищем по колледжу, он счёл меня законной добычей и изводил соответственно. Я с самого начала объявил, что мумии меня не интересуют ни в малейшей степени — разве что в качестве топлива. Но это ничуть его не смутило; он вдувал мне в уши разговорную мумийную пыль по всему Средиземному морю, через пролив, через залив, и по Ла-Маншу до самого Саутгемптона, где мы причалили. Там, на таможне, я от него ускользнул и надеялся, что на улице его переедет кеб.

Два года спустя я отправился в Кембридж за степенью магистра. Я расплачивался в буфетной, когда меня поприветствовал Гаргрейв.

— Послушай, — сказал он, — загляни ко мне домой, как закончишь все дела в Сенате. Хочу, чтобы ты поприсутствовал при одном опыте.

— Каком ещё опыте? — удивился я. — Надеюсь, без мумий?

— Связано с мумией. Помнишь, ты видел её у меня на пути из Египта.

— Нет уж, спасибо, старина, — сказал я. — Терпеть не могу эту породу. К тому же у меня другие планы.

Он ухватился за рукав.

— Я знаю, что ты их терпеть не можешь, именно поэтому ты мне и нужен. Будешь незаинтересованным свидетелем. Соглашайся. Тебе незачем останавливаться в «Быке». У меня есть свободная кровать, я велю прислуге её приготовить. Кажется, мне в руки попала самая поразительная вещь за всю историю египтологии, и я хочу, чтобы ты присутствовал и подтвердил мои записи.

— Но я не гожусь для ведения записей. Я всего лишь романист и пока не дорос до репортёра. Стенография для меня — потёмки.

— У меня есть фонограф для записи, — возразил он. — Стенографировать бесполезно, даже если бы ты знал язык, а ты его не знаешь. Нынешнее произношение, вероятно, в корне неверно. Ты не разобрал бы и одного слова из десяти.

— Будь добр, прекрати говорить иероглифами.

— Здесь я больше ничего объяснить не могу, — сказал он. — Ты должен прийти и увидеть всё сам, и обещаю, что зрелище будет захватывающим и вполне отвечающим твоим непоседливым вкусам. Не придёшь — будешь жалеть до конца жизни.

— Почему это?

Он начал злиться.

— Увидишь, через год, дурачина, когда выйдет моя книга.

Увидеть в Гаргрейве нечто человеческое, пусть даже потерю терпения, было поистине отрадно.

— Ладно, — кивнул я, — приду, после жерновов Сената и получения права курить на ночных кембриджских улицах, не боясь попасть в лапы к проктору и схлопотать милый штраф в шесть шиллингов восемь пенсов. Бывай, — бросил я и завернул в буфетную — вспомнить со старым слугой студенческие проказы прошлого.

Если бы подвернулось нечто получше, я вполне мог бы забыть об уговоре с Гаргрейвом и отправиться куда-то ещё. Некоторое время назад я провёл в Кембридже три превосходных года в качестве беззаботного студента и был ничуть не прочь ненадолго окунуться в атмосферу былого веселья. Но среди старых знакомых не нашлось никого, кто показался бы хоть сколько-нибудь интересным; теперешние студенты в свете минувших лет выглядели сущими школьниками; да и большая часть моих знакомых состояла, кажется, из слуг, уборщиков да лавочных приказчиков; и за неимением лучшего, после возведения в высокую степень магистра искусств, я возвратил взятые напрокат капюшон, шапочку, мантию и ленты портному и неторопливо направился к лестнице Гаргрейва.

Я вошёл без стука, как водится в Кембридже. Гаргрейв вставлял новый восковой валик в фонограф, и, пока он ковырялся в аппарате, я, оценив профиль его черепа, подумал о том, как бесконечно жаль, что человек с таким великолепным умом растрачивает его столь бесполезно. У стены стоял саркофаг с мумией, освобождённой от покровов. Воздух полнился приторным ароматом благовоний. Я вытащил сигару и закурил.

— Не кури, — сказал Гаргрейв. — Воздух должен быть совершенно чистым.

— Тогда открой окно, — предложил я. — Тут воняет.

— Ты скоро привыкнешь к запаху. Глянь на мумию. Что думаешь?

— Жестковатое вяленое мясо. На мой взгляд — не первой свежести. Однако грудь и руки знатно татуированы.

— Это не татуировка. Взгляни поближе. Это естественный узор верхнего слоя кожи.

— И впрямь. Мистер Менен-Ра — ведь так его зовут? — любопытный зверь.

— Любопытный! Уникальный. Или, по крайней мере, уникален он и его потомки.

— Ну, такие отметины едва ли передались сыну.

— Твои слова. Однако, судя по всему, передались.

— Что, у тебя здесь есть ещё одна мумия?

— У меня есть кое-что получше. У меня есть один из его ныне живущих потомков, и он явится сюда с минуты на минуту.

— Чепуха.

— Увидишь. Ты его знаешь. Томпсон-Пратт, старше нас на семестр.

— Демонстратор из лаборатории?

— Он самый. Прямой потомок этой мумии, как мне удалось выяснить с превеликим трудом.

— И у него есть родовое пятно, или как там оно называется?

— Есть, линия в линию, прыщик в прыщик.

— Он видел твою мумию и решил признать её роднёй?

— Нет. Я обнаружил его отметины задолго до того, как увидел мумию. В следующем семестре после твоего выпуска. Он приходил сюда к декану, но того не оказалось на месте. Спускаясь, Пратт поскользнулся, полетел вниз головой и расшибся до потери сознания. Я услышал шум — кроме меня, тут никого не было. Вышел, подобрал его и принёс сюда. Он лежал так тихо, словно помер, я разорвал рубашку, чтобы нащупать сердце; вот тогда-то случайно и наткнулся на эти отметины. Вскоре я привёл его в чувство, и пока он отлёживался на моём диване, спросил, откуда они взялись.

Он пришёл в жуткую ярость и заявил, что я позволил себе большую вольность.

— Голубчик, — возразил я, — я их не выискивал. Просто наткнулся случайно.

— Проклятие всей моей жизни, — вздохнул Пратт. — Обожаю плавать и не смею купаться на людях. Стоит где появиться — поднимают на смех. Гляди, — он сдёрнул рубашку, показав грудь и плечи. — Разрисован, как пятнистый человек из балагана. Ходячий аттракцион. У отца то же самое, и у деда, и у прадеда. Видимо, семейное проклятие, или нечто в этом роде, только так стыдимся, что даже байки никакой не сложили. — Он взял с меня слово не рассказывать о нём и ушёл. Я больше не забивал себе этим голову. Биология — не моя область, а Томпсон-Пратт в ту пору у меня особого интереса не вызывал.

Ну а затем я, разумеется, продолжил работу, со временем отправился в Египет и раздобыл мумию Менен-Ра. Доставил её домой в пеленах и не разворачивал, пока не добрался. Как знаешь, я приобрёл её с определённой целью, связанной с одной из моих теорий. Но едва я увидел эти отметины, как тут же временно отбросил первоначальные замыслы. Насколько я мог вспомнить, они в точности повторяли те, что носил Томпсон-Пратт.

Вот так странность! Я сидел и размышлял час за часом, день за днём. Уверяю тебя, теории из меня так и сыпались. Наконец я решил, что следует предпринять. Но прежде чем двигаться дальше, требовалось выяснить, в точности ли отметины совпадают с отметинами Томпсона-Пратта. Тот страшно упирался, и должен сказать, что для человека, притязающего на научность, был предубеждён до нелепости. Но в конце концов уступил и позволил сделать снимок. Скажу тебе, всё вышло поразительно: линия в линию, прыщик в прыщик — его отметины совпадали с отметинами мумии.

Что ж, ты скажешь — веское доказательство, но мне хотелось копнуть глубже. Колоссальный труд; на меня работали десятки специалистов по генеалогии; и мне невероятно повезло. Я проследил цепь потомков через Египет, Италию, Францию, Англию, Шотландию и снова Англию без единого разрыва и выяснил с непреложной достоверностью, что Томпсон-Пратт — прямой потомок египтянина Менен-Ра, чью мумию ты видишь вон там у стены.

— А теперь, — продолжил Гаргрейв, — я объясню, что намерен предпринять. — Но не успел. Дверь отворилась, и в комнату вошёл Томпсон-Пратт. С Гаргрейвом он поздоровался довольно сухо, но меня поприветствовал сердечно.

— Привет, старина. Как живётся тебе на свете? Слышал, приехал получать магистра. Долго здесь пробудешь?

— Завтра уезжаю. Зашёл только потому, что Гаргрейв хотел показать мне фокус с мумией.

— Чёрт побери, — Томпсон-Пратт повернулся к хозяину комнат, — вы ведь не рассказывали о… э-э… секрете?

— Никакие секреты не будут разглашены, если ты сам их не выдашь, — изрёк Гаргрейв. — Я просто пригласил его в качестве независимого свидетеля.

— А, понимаю, — сказал Томпсон-Пратт, усаживаясь в кресло. — Но послушайте. Мне, знаете ли, этакий опыт совсем не по душе.

— Во имя науки.

— Науку побоку. — Он задумчиво уставился в камин, а затем повернулся к Гаргрейву. — Послушайте, сэр, если вы собираетесь использовать меня, я намерен получить долю прибыли. Вы утверждаете, что та сморщенная, дурно пахнущая персона в гробу — мой предок, и хотите заставить меня изрекать его мысли. Ну, может выйдет, а может и нет. Но если всё получится, не исключено, что старик сболтнёт что-нибудь из области естественных наук, чего мы ныне не знаем. Есть у меня подозрение, что древние египтяне сильно обгоняли нас в некоторых разделах химии, и если я раздобуду способ изготовления какого-нибудь нового красителя, вроде ализарина…

— Вы получите копию каждого сказанного слова, — пообещал Гаргрейв.

— С фонографа? Да, понимаю. Но ведь это будет на этом, как его… языке иероглифов, так? В смысле, на древнеегипетском.

— Вы сможете следить за переводом по мере его выполнения. Друг мой, я намерен поступить с вами по совести.

— О, ладно, — сказал Томпсон-Пратт. — Не кипятитесь. Просто человек должен блюсти собственные интересы, только и всего; да к тому же сто против одного, что вся затея лопнет.

Гаргрейв стиснул зубы.

— Вы закончили? — осведомился он.

— Да, — Томпсон-Пратт скучающе зевнул. — Приступайте.

Сидя на столе я довольно внимательно наблюдал за происходящим; и мне показалось, что Гаргрейв загипнотизировал Томпсона-Пратта самым заурядным способом. Он говорил впоследствии, что проделал нечто большее, и возможно, так оно и есть; но, во всяком случае, пациент, похоже, заснул, а очнулся совершенно подвластным воле Гаргрейва. Тот велел ему улечься на каминный коврик перед очагом, затем извлёк мумию из саркофага и уложил на тот же коврик, бок о бок с живым потомком. Потом велел мне выйти из комнаты.

— Это ещё зачем? — удивился я. — Ты, кажется, приглашал меня посмотреть на опыт?

— Так и есть. Увидишь, когда придёт время. Но прежде мне нужно сделать кое-какие приготовления, и я не желаю выставлять их напоказ. Ты должен уйти во внутреннюю комнату.

— У меня есть сильное желание вообще уйти отсюда к чёрту.

— Воля твоя, разумеется, но будешь дураком, если уйдёшь.

Что ж, возможно, это не слишком достойно, но я пожал плечами, проглотил гордость и отправился во внутреннюю комнату. Признаюсь, мне стало любопытно, что же будет дальше.

Гаргрейв пошёл за мной и имел наглость запереть дверь за спиной. Итак, я оказался взаперти, а поскольку он, судя по всему, курение недолюбливал, я запалил трубку и наполнил комнату густым дымом.

Однако надо отдать ему должное: он не заставил меня ждать долго. Минуту спустя открыл дверь и сказал:

— Прости, старина, но я должен любой ценой сохранить свои методы в тайне. Заходи.

Я вошёл. Томпсон-Пратт и тот, кто опередил его в смерти на три тысячи лет, лежали бок о бок на каминном коврике, с виду точно так же, как я их оставил.

Смеркалось, лампы не были зажжены, и лишь пляшущий, зловещий огонь камина освещал лица; и когда я всмотрелся пристальнее, меня пронизал жутковатый трепет. Теперь мёртвым казалось лицо Томпсона-Пратта. А за иссохшей маской мумии, несомненно, теплилась какая-то искра жизни. Гаргрейв склонился, прилаживая раструб фонографа над губами мумии, и когда он отодвинулся, я готов был поклясться, что давно омертвевшие конечности дёрнулись. Я вынул платок и вытер лоб. Гаргрейв заметил это.

— Не будь идиотом, — буркнул он. — Бояться нечего. Просто сохраняй хладнокровие и тщательно запоминай всё, что увидишь и услышишь.

Он старался говорить спокойно, но при этом, я видел, весь дрожал от возбуждения. Повернулся к мумии и произнёс что-то на незнакомом мне языке, отчётливо выговаривая каждый слог. Я различил слово «Менен-Ра», но больше ничего разобрать не смог.

Ни мумия, ни Томпсон-Пратт не подали виду, что слышали.

Он повторил фразу, варьируя произношение слов, и на сей раз получил ответ.

— Вы должны говорить по-английски, если желаете, чтобы я понимал, — раздался приглушённый, пыльный голос прямо из уст мумии.

Гаргрейв вздрогнул и, кажется, выругался.

— Почему? — свирепо спросил он.

— Потому что я забыл другой — древний язык.

— Если меня разыгрывают, — проговорил Гаргрейв, — то один человек в этой комнате сохранит мои отметины до конца жизни.

Ответа не последовало. Он продолжал:

— Знаешь ли ты своё имя?

— Менен-Ра.

— Где погребён?

— В Фивах.

— Ты не был погребён в Фивах.

— Я был погребён в Фивах, но затем меня собирались перенести в семейную усыпальницу в имении подле Куркура, согласно нашему обычаю.

— Я нашёл тебя в пустыне у оазиса Куркур. В какой гробнице?

— Высеченной в скале, с моими титулами, вырезанными над головой.

— Одного?

— Нет, рядом с четвёркой моих дядей, погибших на войне.

— И все они – полноценные люди?

— Нет, дядя Непо, погребённый последним и потому ближайший ко мне, лишился правой руки по локоть — старая рана.

Гаргрейв прервал расспросы и возбуждённо ударил по столу.

— Всё верно! — вскричал он. — Ни одна живая душа, кроме меня, не знает, как выглядела гробница, никто не может её описать. Но всё совершенно точно. Я сотворил чудо. Душа Томпсона-Пратта вернулась в прежнюю обитель, и теперь мне в точности поведают историю трёхтысячелетней давности, и я передам эту историю современному миру. Когда он заговорил по-английски, я заподозрил обман; но нет — просто естественный ход вещей. — Он потёр руки. — Боже! До чего же всё просто, и я единственный, у кого есть ключ. — Он снова повернулся к мумии. — Менен-Ра, повелеваю тебе: возвысь ныне голос в истории и расскажи о правлении Египта, и о фараоне, и о сокровенной жизни его, и о повседневной жизни, какую вёл ты сам, и о повседневной жизни народа.

И заговорила мумия пыльным голосом. В подлинности происходящего не могло быть сомнений — ручаюсь. Фразеология, бесспорно, принадлежала Томпсону-Пратту, читателю бульварных листков и демонстратору химии Кавендишских лабораторий. Но чувства исходили из древнего Египта, высказанные, как никто из ныне живущих (кроме Гаргрейва и меня) никогда не слышал, — однако поразительно свежо и живо. Даже самый одарённый воображением студент, пропитанный знанием давно умершей страны, не мог такое измыслить. Они были чудесны в своей живой правде. Подлинное откровение.

Но Гаргрейв слушал и чертыхался. Он рассчитывал на исторический трактат, а получал скандальную хронику; он ожидал речей о политике фараонов, а слышал истории об интрижках с их служанками. Ему требовались описания залов совета, а ему сообщали размеры винных лавок. Он заблуждался, воображая, будто все мужи минувшего Египта столь же глубокомысленны и тяжеловесны, как те немногие седобородые старцы, чьи писания сохранились; а когда обнаружил, что на древней земле жили всё те же бесшабашные искатели удовольствий, как и обитающие сегодня в нашей стране, то был готов избить себя в ярости разочарования.

Что до меня, то, слушая болтовню Менен-Ра, я хохотал до слёз, и единственно сожалел — с профессиональной точки зрения — что не смогу в будущем использовать столь бесподобный материал. Я слушал разговоры светского гуляки, жившего в Фивах три тысячи лет назад, и узнавал в подробностях, как именно он растрачивал дни и какими наслаждениями заполнял ночи. Он рассказывал о пари, о попойках, о мимолётных увлечениях и о серьёзных связях. Каждая третья фраза отсылала к давно почившей Хлое — очевидно, Таис своего времени в тех давно сгинувших Фивах. Даже делая скидку на явное пристрастие Менен-Ра, Хлоя, видимо, была дамой поразительных дарований, хоть и официально значилась всего лишь танцовщицей. Великолепное описание! Но в том виде, в каком оно было преподнесено, публикации не подлежало — даже под жёлтой обложкой. И хотя я действительно записал кое-какие подробности для будущих сочинений, думаю, что выдам их за свои. Они совершенно новы, никто не обвинит меня в заимствовании; да и вообще глупо предлагать объяснения непрошеные, тем более невероятные.

Не могу, однако, сказать, что услышал столько, сколько желал. Очевидно, что Менен-Ра после трёхтысячелетнего молчания способен болтать хоть до полуночи. Но уста его могли говорить лишь своё излюбленное. Снова и снова Гаргрейв пытался направить бродягу из давно забытого прошлого на более веские предметы государственной важности, и раз за разом тот возвращался к разговорам о петушиных боях, об игре в кости и о забегах обезьян по сухим берегам Нила; или же говорил нам о Хлое и прочих возлюбленных со свободой, ныне совершенно вышедшей из обихода. Он полнился подобными воспоминаниями. Но никаких иных, более важных, у него не имелось. Менен-Ра жил исключительно ради собственных удовольствий, а за пределами этого круга знал о великих делах своей страны не больше, чем мы, современные жители.

Гаргрейв испытывал его на все лады. Спросил о войске. Менен-Ра пустился в громогласные похвалы своему любимому гладиатору и сообщил последние ставки на предстоящий бой. Гаргрейв попросил какой-нибудь гимн жрецов Осириса, и поблёкший кутила немедля прохрипел застольную песнь, едва не разорвавшую смуглое горло.

И наконец, видя тщетность попыток получить желаемое, Гаргрейв свирепо положил конец дознанию. Прижал большую губку ко всё ещё бледному лицу Томпсона-Пратта, взял с каминной полки зелёный порошок и посыпал губку. Вспыхнуло слоистое пламя, и Томпсон-Пратт вскочил, задыхаясь и отплёвываясь.

— Чёрт побери, Гаргрейв, в какую дьявольскую игру вы тут играли? Зачем меня уложили спать на каминный коврик, рядом со старой образиной? Эй! Послушайте, у вас есть виски с содовой? Срочно виски, ради всего святого. У меня в глотке до смерти пересохло.

Я смешал виски с содовой и подал ему. Пратт жадно осушил половину. Затем вспомнил о тосте. Кивнул в сторону мумии на полу:

— За тебя, старый хрыч, — и опорожнил стакан до дна. — Интересно, что заменяло виски в твои тёмные времена? Бьюсь об заклад, ты выпивал его изрядно, если и впрямь мой предок.

— Ты варвар, — сказал я.

— Знаю, — ответил Томпсон-Пратт, — и провожу время куда лучше, чем — к примеру — теоретический египтолог. Идём в «Обод», пообедаем. Оставим Гаргрейва и дальше ковыряться в моём малоприятном пращуре.

Эдмонд Гамильтон

Убийство в могиле

Murder in the Grave, 1935

Мрачная история о страшном испытании — жуткой ночи в десяти футах под землёй.

Уолтерс лежал в своём гробу в десяти футах под поверхностью земли и смотрел сквозь квадратную вентиляционную трубу на клочок голубого неба. Наверху, у края трубы, показалось лицо Чарли Распера, его менеджера, заглядывавшего вниз, в освещённый электричеством гроб.

— Всё в порядке, Уолтерс?

Уолтерс кивнул.

— Да, всё путём. Как сегодня с посетителями?

Голова Распера качнулась.

— Ух, похоже, ярмарка соберёт в городе хорошую толпу, и нам изрядно перепадёт. Пока что мы идём лучше, чем любой другой аттракцион на ярмарке.

— Почему это «мы»? — хмыкнул Уолтерс. — Живой труп здесь я, не ты. Это мне приходится торчать под землёй целую неделю, пока на меня глазеют.

Но когда голова Распера перестала заслонять небо, Уолтерс улыбнулся. Шикарное дельце, сказал он себе. Шикарное дельце, да ещё лёгкое. Пока остальные ярмарочные артисты впахивали каждый вечер, он просто всю неделю лежал в удобном, тёплом и просторном гробу. И зарабатывал больше любого из них.

Ему всегда хотелось смеяться над глупцами, платившими хорошие деньги просто чтобы поглазеть в трубу на заживо погребённого. Ну, раз им такое нравится, он не против. Он не станет жаловаться, пока получает хорошие деньги за отдых.

Наверху, у трубы, появилось другое лицо — Тессы Морден, жены Сэма Мордена, крутильщик Колеса Фортуны. Она улыбалась ему в трубу. Уолтерс испытал тёплое, приятное чувство, видя улыбку Тессы. Ему захотелось отправиться к Сэму Мордену и рассказать кое-что о них с Тессой — просто чтобы взглянуть, как перекосится его бесцветное лицо.

— Привет, покойничек, — улыбнулась сверху Тесса. — Гляжу, тебя снова закопали.

— А вот прошлой ночью ты меня таким уж покойником не считала, — многозначительно произнёс Уолтерс.

Она от души рассмеялась.

— После целой недели под землёй неудивительно, что ты становишься диким зверем, когда выбираешься.

Её тон внезапно изменился:

— Сэм идёт. Этому болвану наверняка я понадобилась у палатки.

Через мгновение её лицо у верхушки трубы сменилось худым, серым лицом Сэма Мордена. Он моргнул, взглянув вниз.

— Нам пора крутить колесо, Уолтерс, — сообщил он. — Народ собирается.

— Вот и ладно, — мирно отозвался Уолтерс. — Тесса немного надо мной подшучивала.

Когда Морден ушёл, Уолтерс рассмеялся про себя.

«Что бы сказал этот дурак, если бы узнал?» — подумал он.

Уолтерс представил обиженное, недоверчивое выражение лица крутильщика.

Клочок голубого неба у верхушки квадратной трубы начал темнеть, и началась вечерняя суета. Толпу, стекавшуюся на ярмарку, привлекал зычный лай Распера. Уолтерс едва слышал его голос:

— Заживо погребённый, леди и джентльмены! Совершенно живой человек похоронен в десяти футах под землёй! Лежит там день и ночь целую неделю, и только труба соединяет его с поверхностью! Каково бы вам оказаться погребённым на глубине десяти футов…

Одна голова за другой появлялись у верхушки трубы, вглядываясь в освещённый гроб, где лежал Уолтерс и смотрел на них. У большинства на лице выражение смеси любопытства и ужаса. Уолтерс давно привык, и не испытывал к смотрящим ничего, кроме презрения. Глупцы, вот кто они такие. Платить только чтобы взглянуть на него! Зато выбираясь на поверхность он с удовольствием тратил их деньги, — на себя и на Тессу.

Он лежал, время от времени напрягая мышцы, чтобы не те затекали, пока головы наверху появлялись и исчезали. Поток поредел ближе к одиннадцати, а в полночь ярмарка закрылась. Тогда Распер спустил ему по трубе поздний ужин. Когда Уолтер поел и посуду вытянули обратно, они с Распером, как обычно, проверили кнопку в гробу, подключённую к электрическому звонку в палатке менеджера. Всё было в порядке, и Распер пожелал ему доброй ночи.

Уолтерс выключил свет и лежал в гробу в темноте. Сонно-довольный, он смотрел сквозь трубу на квадратный лоскут звёздного неба. Он и не заметил, как задремал, пока его внезапно не разбудил шум наверху.

Сонно открыв глаза, он увидел на фоне ярких звёзд голову человека. Человек тихо хрипел в трубу — достаточно громко для побудки.

— Уолтерс, ты меня слышишь? — тихо позвал голос сверху. — Проснулся?

— Кто там — Распер? — спросил Уолтерс. — Какого чёрта тебе надо?

— Это не Распер, — тихо отозвался голос. — Это Морден, Уолтерс, — Сэм Морден.

Сэм Морден? Уолтерс ощутил мгновенное раздражение оттого, что этот дурак его разбудил.

— Зачем будить меня в такое время? — буркнул он.

По трубе прокатился тихий смех Мордена.

— Неужели не догадываешься, Уолтерс? Ни малейшей догадки?

Холодок пробежал по спине Уолтерса. Неужели Сэм Морден узнал, что он и Тесса… — но нет, конечно же, он не мог.

Раздражённо ответил в трубу:

— Скажешь ты мне наконец, о чём ты?

— Я о происходящем между тобой и Тессой, — прошептал Морден. — Думаешь, я не знал, Уолтерс? Думаешь, не видел улыбок и переглядываний между вами? Думаешь, я не в курсе, что вся ярмарка смеётся надо мной?

— Ты спятил, если думаешь, что между Тессой и мной что-то есть! — возмутился Уолтерс. — Мы просто добрые друзья, и всё. Пойди спроси у неё, она скажет то же самое.

— Нет, она мне не скажет, — мягко произнёс Сэм Морден. — Она больше никому и никогда ничего не скажет, Уолтерс, потому как она мертва.

— Она — что? Ты хочешь сказать, что ты… — Уолтерс, потрясённый, не смог закончить, но Морден справился за него.

— Убил её? Да, Уолтерс, убил. И сам последую за ней. И ты тоже, Уолтерс! Поэтому я и пришёл сюда, прежде чем уйти самому. Ты тоже умрёшь сегодня ночью. Но иначе, чем я и Тесса.

Уолтерс отчаянно давил на кнопку слева от себя — кнопку звонка у койки Распера. Это заставит Распера примчаться, и если безумец наверху повременит…

Сверху по трубе донёсся тихий голос — словно человек мог видеть сквозь темноту гроба и различал, что там творится.

— Если ты пытаешься включить звонок, то попусту теряешь время. Я перерезал провод, Уолтерс. Первым делом.

Уолтерс на мгновение застыл от такого известия. Затем издал громкий крик.

— Распер! — закричал он в трубу. — Распер, на помощь! Морден пытается меня убить!

Внутренность гроба зазвенела отголосками вопля, так что заболели уши.

— Распер, ты меня слышишь?

— Распер тебя не слышит, — тихо усмехнулась тень наверху. — Никто не слышит, кроме меня, Уолтерс. На твоём месте я бы больше не кричал. А лежал бы как можно тише.

— Что… что ты собираешься делать? — пролепетал Уолтерс.

Голос Мордена стал вкрадчивым.

— Ты умрёшь, Уолтерс, но не быстро, от пули, как Тесса только что, и как умру я, когда закончу с тобой. Было бы слишком легко для тебя. Ты умрёшь иначе — медленно, так что у тебя будет довольно времени подумать перед уходом.

Наверху послышался шорох, и напряжённые глаза Уолтерса различили нечто, медленно опускавшееся по тёмной трубе. Смутные очертания напоминали матерчатый мешок, спускаемый на шнурах.

Его опускали, пока он не повис в трубе всего в нескольких дюймах над головой и плечами Уолтерса. Тот вдруг обнаружил, что дышит с огромным трудом, словно грудь стянуло ремнём.

Сверху донёсся голос Мордена:

— Знаешь ли ты, что в мешке, Уолтерс? Это смерть, смерть, назначенная тебе. Уолтерс, в мешке — живая гремучая змея. Из шоу заклинателя Барта. Да, я украл её сегодня ночью из палатки Барта именно для тебя. Через секунду дёрну за шнур, мешок откроется, и выпустит змею. Да, туда, в гроб, к тебе! Если будешь лежать очень тихо, она, возможно, ужалит не сразу. Но ты не сможешь лежать неподвижно долго, а когда пошевелишься — она ужалит.

Вот такая смерть ждёт тебя, Уолтерс. А я с радостью приму чистую, быструю смерть. Ты позавидуешь мне, когда будешь корчиться в предсмертных муках. И вот твоя смерть!

На последних словах Уолтерс услышал шевеление мешка. Мгновение спустя раздалось лёгкое шипение, и холодная чешуйчатость скользнула по подбородку и шее.

От осознания замысла Мордена, Уолтерса сковал ужас. Оцепенение удерживало его, пока холодное тело змеи скользило по шее и груди.

Он лежал как замороженный. Через мгновение тяжёлое тело змеи пересекло грудь и затем ненадолго замерло поверх правой руки, вытянутой вдоль бока.

Он не смог бы шевельнуть ни единым мускулом, даже если бы захотел. Он лежал неподвижно, как мертвец, и расширенные глаза смотрели вверх, в трубу, как и за мгновение до того, как мешок раскрылся над ним.

Сквозь тёмную дымку Уолтерс увидел, как мешок вытягивают обратно. Ещё мгновение тёмная голова Мордена виднелась на фоне звёзд — по-видимому, он смотрел вниз. Затем голова исчезла. Морден ушёл. А он остался здесь, в гробу, со змеёй.

Уолтерс, лёжа в полной неподвижности, пытался убедить себя, что всё это лишь кошмар, что он проснётся и со смехом облегчения отмахнётся от ужасного сна. Конечно, просто кошмар! Но тут же почувствовал, как тело змеи снова движется, скользит дальше по правой руке и устраивается между ней и стенкой гроба.

Теперь змея, казалось, двигалась по кругу в пространстве между рукой и стенкой. По-видимому, она сворачивалась кольцами, и отражённые звуки шевеления гремели раскатами грома в ушах Уолтерса. В ноздрях стоял затхлый, горький запах тела рептилии.

Он лежал, неподвижно глядя вверх по трубе на квадрат звёзд, пытаясь выхватить хоть какую-то разумную мысль из безумного вихря кошмаров в мозгу. Ощущение сворачивающегося тела возле руки вытесняло практически всё из сознания, кроме чистого страха, но одна вещь чётко пульсировала в голове.

Он не должен шевелиться. Условие номер один, вопрос жизни и смерти.

Рептилия пока вела себя спокойно — вероятно, привыкнув к прикосновениям человека. Но если он шевельнётся в темноте, свернувшаяся рядом змея ощутит угрозу и ужалит.

Уолтерс лежал, напрягшись всем телом, как в то мгновение, когда змея оказалась в гробу. Правая рука, рядом со свернувшейся тварью, была слегка приподнята, и, несмотря на ноющую боль, он не осмеливался её опустить. Никаких заметных движений.

Что делать? Он попытался спокойно сосредоточиться на проблеме. Сохранять хладнокровие, не поддаваться бессмысленному ужасу, ломившемуся во врата разума. Он должен найти способ спастись от чудовищной смерти, уготовленной Морденом.

Теперь он совсем не думал о Мордене. Не осталось и мыслей о Тессе. Любовь, ненависть, все прочие чувства уступили место страху, рвавшему его изнутри. Ни один человек, ни одна вещь в мире теперь ничего не значили — ничего, кроме змеи, свернувшейся рядом в тёмном гробу.

Он не мог вечно лежать неподвижно, Уолтерс это знал. Рано или поздно придётся пошевелиться. Необходимо найти выход из жуткой ситуации прежде, чем он дёрнется и в него вонзятся змеиные клыки. Но какой выход?

А что насчёт кнопки звонка? Морден сказал, что перерезал провод, и когда он её нажимал, Распер не ответил. Но, может быть, Морден солгал, лихорадочно рассуждал Уолтерс. Может, Распер просто не услышал звонка или вышел из палатки. Или если провод перерезан, возможно, кто-то заметил и починил его.

Конечно, звонок зазвонит, если он нажмёт кнопку сейчас. Это вызовет Распера к верхушке трубы, а Уолтерс тихо позовёт Распера и расскажет о змее. Сверху найдут способ вытащить его отсюда и убить змею, как только узнают. Распер найдёт способ.

Левая рука Уолтерса лежала в нескольких дюймах от кнопки звонка. Он двинул руку к ней. Он намеревался проделать всё бесконечно медленно, но перенапряжённые нервы предали, и первое движение руки вышло рывком. Он тут же замер, похолодев от возросшего ужаса. Змея слегка шевельнулась в своих кольцах.

Минуты неподвижного ожидания. Затем рука снова медленно поползла. Несколько дюймов до стенки гроба казались теперь огромным расстоянием. Наконец пальцы коснулись стенки, проползли вдоль неё к кнопке. Уолтерс почти разрыдался от облегчения, вдавливая кнопку.

Он жал и жал на кнопку. Сейчас звонок, должно быть, надрывается в палатке Распера, а Распер, должно быть, вскакивает с койки, чтобы бежать к трубе. Уолтерс прикинул расстояние между палаткой и трубой. Распер вот-вот явится, и Уолтерс напряжённо ждал его отклика по трубе.

Отклика не было.

«Возможно, Распер решил одеться», — успокаивал себя Уолтерс в лихорадочной надежде. Это задержит менеджера на несколько минут. Он прождал эти несколько минут, левая рука оставалась на кнопке. Но тёмный силуэт головы не взрезал квадрат звёздного неба наверху.

Может быть, Распера что-то остановило — нет, он просто не слышал звонка! Тот не прозвенел! Истина ввинчивалась в мозг Уолтерса, сминая всякое отрицание. Морден действительно перерезал провод, и звонок умер. Уолтерс просто тешил себя надеждами, порождёнными отчаянием.

Надежды на звонок не было — как и надежды, что кто-то услышит его крики из трубы. Он знал — чтобы услышать, нужно встать прямо у верхнего конца трубы. Да и стоит только закричать — змея наверняка встревожится и ужалит.

Может, кто-нибудь случайно заглянет в трубу? Надежда мелькнула и угасла в истерзанном сознании Уолтерса. Кто придёт? Ночью никто никогда сюда не ходил. Кто-нибудь, может, и вспомнит о нём, когда обнаружатся тела Тессы и Мордена. Но найдут их не раньше утра.

Что же тогда делать? Что он вообще может сделать, если первое же движение, вероятно, заставит рептилию ударить немедленно? Уолтерсу казалось, что он лежит неподвижно многие часы, ощущая кольца холодного тела змеи рядом с рукой. Время стало бесконечным, неизмеримым.

Отчаянная мысль пришла в голову: дотянуться и убить змею голыми руками. Она, разумеется, укусит. Но человек не умирает мгновенно от укуса гремучей змеи, точно. Если сразу после укуса выбраться из гроба и получить помощь, он выживет.

Но нет, невозможно. Даже убив змею, он не сможет привлечь внимание тех, кто наверху. Ему всё равно придётся до утра лежать в гробу с ядом в крови, и задолго до утра он умрёт мучительной смертью.

Но и лежать неподвижно до утра рядом со змеёй он тоже не мог. Он должен что-то сделать – и это всё, что он знал. За пределами этой мысли разум пока отказывался функционировать. Мозг настолько затуманился ужасом, что не мог выстроить цепочку мыслей.

И тут Уолтерса осенило. Что, если просунуть левую руку чуть выше в трубу и постучать по стенке? Змею это наверняка не потревожит, ведь звук большей частью уйдёт вверх по трубе. Но такой стук будет слышен наверху любому, кто случайно пройдёт рядом с отверстием трубы.

Он убедил себя, что так и будет. Для трепещущего мозга проблема внезапно свелась к одной-единственной трудности: если он сможет постучать по стенке трубы, его услышат и спасут. Он снова зашевелил левой рукой, медленно поднимая к лицу.

Двигал ею беззвучно, сгибая локоть. Змея рядом не шевелилась, и надежды Уолтерса возросли. Змея спала, наверняка спала! Он ещё вырвется из адской западни.

Он поднёс руку к отверстию трубы над головой. Чтобы завести руку в трубу, пришлось согнуть запястье. Рука вошла в трубу всего на несколько дюймов, пока не помешал сгиб запястья. Попробовал и понял, что может дотянуться сжатыми пальцами до стенки трубы.

Подождал мгновение, потом тихо постучал по стенке трубы. Звук показался Уолтерсу чередой оглушительных ударов грома, расколовших гробовую тишину. Сверху не донеслось ответного звука, и он постучал снова, громче.

Дрз-з-з-з! Резкое, сухое дребезжание змеиной трещотки молниеносно заполнило внутренность гроба. Кольца напряглись у руки Уолтерса, и он почти увидел поднятую голову с разверстыми клыками и жёсткий, торчащий вверх вибрирующий хвост.

Змея снова затрещала. Уолтерс застыл с рукой в трубе. Звук парализовал его полностью. В кошмарном исступлении он ждал, когда гремучая змея нанесёт удар.

Затем почувствовал, как гладкая, вытянутая масса скользнула вниз по правой стороне его тела вдоль дна гроба. Змея, встревоженная и напуганная стуком, двигалась. Уолтерс слышал сухой звук скользящего продвижения. Он лежал в темноте, недвижный, как труп.

Тяжесть змеи внезапно придавила правую лодыжку. Змея плавно скользнула через лодыжку, холод её тела ощущался сквозь тонкий носок. Мгновение спустя он почувствовал её тяжесть и на левой ноге, ниже колена.

На миг змея остановилась, она ощущалась как тяжёлый канат, лежащий поперёк ног. Затем тварь, извиваясь, поползла вверх по левой ноге и бедру к поясу, к голове.

Он лежал всё в том же окаменелом положении: правая рука прижата к телу, левая согнута, а кисть в нескольких дюймах внутри отверстия трубы над ним. Он почувствовал, как змея скользнула вверх мимо пояса на левую сторону груди, поверх лёгкой рубашки.

Там она на мгновение остановилась, затем начала круговое движение. Змея сворачивалась кольцами над сердцем, понял Уолтерс. То ли её тревога улеглась, то ли ей нравилось местечко потеплее. Она закончила сворачиваться и замерла.

С тех пор как змея загремела погремушкой, Уолтерс не делал ни выдоха, ни вдоха. Теперь лёгкие, казалось, горели огнём, он больше не мог не дышать. Медленно выдохнул и так же медленно вдохнул свежий воздух, контролируя изголодавшиеся лёгкие бесконечным усилием воли.

Змею, свернувшуюся на груди, медленное дыхание, казалось, не беспокоило. Он мог, по крайней мере, дышать — и больше ничего не должен делать до утра. Он не должен делать ни малейшего движения, иначе встревоженная змея нанесёт удар. Единственный шанс выжить — лежать замерев до рассвета.

Теперь жизнь напрямую зависела от способности оставаться неподвижным. Он не должен двигаться — он не должен двигаться. Наверняка это возможно — пролежать неподвижно несколько часов, когда на кону сама жизнь.

До утра не могло быть больше четырёх или пяти часов. Он был уверен, что с тех пор, как ярмарка закрылась и Распер пожелал ему спокойной ночи, прошло не меньше двух часов. Может, и больше, может, три или даже четыре. Возможно, он какое-то время спал, прежде чем Морден разбудил его.

Утро может быть гораздо ближе, чем кажется, — сказал себе Уолтерс. Одурманенный мозг, казалось, не мог составить ясного представления о времени. Казалось, что он лежит здесь, в гробу, со змеёй уже дни, недели, годы.

Его кожа сморщивалась, слегка подрагивая. Казалось, тело само по себе сознавало нечто, свёрнутое на нём кольцами, и стремилось съёжиться, отстраниться. Левая рука ныла и пульсировала от неудобного, задранного положения.

Что делает змея? Лежит на его груди в неподвижных кольцах или же в держит в темноте голову поднятой? Если бы он только мог видеть эту тварь, думал Уолтерс. Ужас лицезрения предпочтительнее пребывания с ней здесь, в гробу, на его груди, без возможности увидеть.

Держала ли тварь голову поднятой, слегка покачивая из стороны в сторону, глядя сквозь тьму затянутыми плёнкой глазами? Прямо сейчас змеиная голова, возможно, движется к его лицу, раздвоенный язык выбрасывается и втягивается обратно. Казалось, он видит омерзительную голову и её покачивание в сторону его лица.

Левая рука слегка дёргалась — движение, неподконтрольное мозгу. И вот уже Уолтерсу мерещилось сквозь тьму, как змея, заметив движение, поднимает хвост, раскрывает пасть, обнажая ужасные клыки.

Просто воображение, отчаянно сказал он себе. Нельзя терять самообладание — утро, должно быть, близко. Но рука продолжала слегка дёргаться против его воли, кисть мелко вибрировала внутри трубы.

Кольца на груди шевелились, оживали. Уже не воображение — змея снова встревожилась. Нельзя двигаться, нельзя двигаться! Но рука продолжала дёргаться, и, словно подхватив заразу, левая нога тоже начала дрожать.

Он не мог контролировать их. Тело выходило из-под власти мозга, двигалось, несмотря на предостерегающие шевеления змеи. Ещё мгновение — и оно полностью вырвется из-под приказов мозга и забьётся в диких судорогах. Он понимал, что так и будет, — даже сейчас тело дёргалось всё сильнее и сильнее.

Он погиб! Трещотка загудела резко и громко — ужасное предостережение. А затем с хриплым воплем тело Уолтерса судорожно выгнулось в темноте гроба, и он, обезумев, вцепился в змеиное тело, ощутив острые клыки на своём горле.

Ужас исказил лица Распера и столпившихся вокруг мужчин, едва они заглянули в наспех отрытый гроб — на вывернутое тело Уолтерса, на его мёртвое, искажённое лицо. Его руки всё ещё судорожно сжимали безжизненное тело большой гремучей змеи.

— Боже, что за смерть! — прошептал Распер. — Морден, словно обезумевший от ревности маньяк, убил человека в гробу змеёй.

Барт, заклинатель змей, покачал головой, глядя на мёртвую рептилию.

— Не змея убила его, — сказал он.

Распер и остальные уставились на него.

— Но он мёртв — и вот след змеиных клыков на горле!

Барт кивнул.

— Но убил его не укус — просто не мог. У всех моих змей удалены ядовитые железы, иначе бы я с ними не работал. Естественно, я держу это в тайне. Морден этого не знал, и Уолтерс не знал. Он умер там, в могиле, от одного лишь ужаса.