Прежде, когда я читала впечатливший меня цикл «Кладбище забытых книг», Сафон напоминал мне Умберто Эко, Хорхе Луиса Борхеса и Эдгара По — сразу видно, недаром он учился в иезуитском колледже, а после изучал информатику. Но ранний Карлос Руис Сафон – не совсем такой. Ассоциации, которые возникают при чтении «Трилогии тумана» связаны прежде всего с именами Александра Грина, Стивена Кинга, Нила Геймана. Но сам он признаёт влияние совсем иных авторов: Диккенс, Толстой, Достоевский, Бальзак, Гюго, Харди, Дюма, Флобер. Разношёрстная компания, не правда ли?

«Трилогия тумана» — это три первых крупных произведения, с которых начался путь Сафона в литературе, они принесли ему читательское признание.

Это сборник не связанных между собой сюжетной линией повестей, которые объединяет густая, готическая атмосфера мистики и тайны, надвигающейся угрозы. Сюжет держит в напряжении от начала до самого конца. Повести эти читаются на пике внимания, с неослабевающим интересом, хотя довольно-таки простые и лёгкие, ибо по словам самого Сафона: «...я решил написать такой роман, какой сам прочитал бы с удовольствием в тринадцать-четырнадцать лет и который по-прежнему вызывал бы у меня интерес в двадцать три, сорок три и восемьдесят три года». Недаром его произведения нередко относят к категории crossover fiction (литература для всех возрастов) – эти произведения пишутся для подростков и молодёжи, но одинаково интересны и взрослым благодаря глубине тем и универсальности сюжетов.

Центральные персонажи – это подростки, сталкивающиеся со сверхъестественным злом. Через этот конфликт автор исследует темы взросления, первой любви, дружбы, утраты и морального выбора. За фасадом приключенческой мистики заложены глубокие идеи о влиянии человеческих поступков на самоё реальность, о природе искушения и последствиях сделок с совестью.

Также повести связывает довольно короткий временной промежуток (30-40-е годы прошлого столетия): действие «Владыки тумана» происходит в 1943-м — в приморском городке Испании, куда семья с детьми перебирается от ужасов войны из Барселоны; основное время действия «Дворца полуночи» — 1932-й год, Калькутта; «Сентябрьские огни» — это 1937-й, побережье Нормандии во Франции.

«Владыка тумана» по настроению и месту действия очень напоминает прозу Александра Грина. Море, трое подростков, первая любовь, романтика прибрежного городка, сказочная атмосфера. Затем в эту романтику с неизбежностью летящего по шоссе самосвала вламывается зловещий клоун из сада движущихся скульптур, словно списанный с кинговского в «Оно». Сад скульптур является прообразом лабиринтов Борхеса и более зрелого Сафона, он несёт плотную символическую смысловую нагрузку. Это зловещее место – средоточие главной тайны, здесь можно и вполне физически заблудиться, но главное – духовно: сад ловит героев прежде всего иллюзиями, страхом и необходимостью разгадать головоломку прошлого.

Именно «Владыка тумана» Сафона ближе всего к творческой философии Нила Геймана, особенно к его «Истории с кладбищем» и «Океану в конце дороги» — моим любимым у него произведениям. Тёмное фэнтези, магический реализм, смешение реального и сверхъестественного. Создание тревожной, меланхоличной атмосферы, где магия и угроза существуют на грани обыденного мира. У обоих авторов сюжетная история является метафорой взросления. Столкновение и борьба с древним злом становится инициацией персонажей во взрослую жизнь. Сила «Владыки тумана» — в эмоциональной искренности, ясной морали и в создании цельного, запоминающегося мира.

«Дворец полуночи» — более сумбурный мистический триллер. Его сюжет строится вокруг разгадки мрачной тайны: 16 лет назад в Калькутте погибли родители новорождённых близнецов: Бена и Шир, один военный офицер спрятал детей – девочка выросла под опекой дамы из высшего общества, а мальчик – в сиротском приюте. Товарищи Бена по приюту окажутся вовлечены в происходящее и станут героями книги. Накануне 16-летия близнецов за всеми, кто с ними связан, начнёт охоту загадочный персонаж. Героям придётся многое пережить и испытать, прежде чем удастся распутать страшную, уходящую корнями в прошлое семьи, тайну.

Вторая повесть слабей первой, но тоже весьма увлекательна. А третья – «Сентябрьские огни» — считается самой зрелой в трилогии.

14-летняя девушка Ирен с матерью и младшим братом переезжают в небольшой городок во Франции, где мать находит работу экономки у пожилого мастера-кукольника Лазаря Янна, ведущего затворнический образ жизни в огромном тёмном особняке. Дом наполнен невероятными механическими созданиями, работая как слаженный часовой механизм, он напоминает жуткий, зловещий музей. Девушка узнаёт, что предыдущая экономка исчезла, а у мастера Лазаря есть тяжело больная жена, которая никогда не покидает свою комнату. Уже мороз по коже, от одного только описания, да? Но это ещё только начало книги и далеко не все скрывающиеся в ней чудовищные тайны.

Это наиболее зрелая и психологически глубокая повесть трилогии, где фокус смещается с внешнего зла, как во «Владыке тумана», на внутренних демонов персонажей. Но «Владыка тумана» мне всё-таки ближе.

Первая трилогия Сафона, может быть, не такая мастерская, как «Кладбище забытых книг», но не менее атмосферная, а в её чистоте и ясности таится сила и мощный потенциал. Если «Тень ветра» из «Кладбища книг» можно сравнить с симфонией для оркестра, с множеством тем, контрапунктов и сложных гармоний, то «Владыка тумана» — это красивая лёгкая и светлая мелодия, сыгранная на флейте.

Американский журналист и историк, лауреат Пулитцеровской премии Гаррисон Солсбери, во время Великой Отечественной войны работал корреспондентом в Советском Союзе. В январе 1944 года он побывал в Ленинграде, только что освобождённом от блокады. Посещение нашего города потрясло его и сподвигло написать книгу о событиях блокадных дней. 25 лет журналист изучал архивные документы, собирал материал и создавал одно из самых значимых произведений о блокаде.

Первое издание, под названием «The 900 Days: The Siege of Leningrad», вышло на английском языке в 1969 году. На русском книга впервые была опубликована в Нью-Йорке в 1973 году, а в России – лишь спустя четверть века после выхода первого издания на английском – в 1993-94 годах, когда и Советский Союз уже распался. Эта задержка весьма показательна и говорит о дефиците правды на данную тему в СССР (достаточно вспомнить цензурные купюры в «Блокадной книге» Адамовича и Гранина), и этот дефицит, по-видимому, сохраняет свою актуальность и сегодня. Впоследствии «900 дней» Солсбери несколько раз переиздавались в России.

Да, Солсбери не пережил трагедию блокады изнутри, но он воспринял её глубоко и сумел не только передать её масштаб, но и символически осмыслить. Его труд ни в коем случае не заменяет «Блокадную книгу», но во многом её дополняет. Он рассказывает о тех же событиях, с не меньшим уважением и трепетом к переживавшим гуманитарную катастрофу ленинградцам, но всё-таки – под несколько иным ракурсом. Блокадники подтверждали правдивость его описаний.

Известный радиоведущий Виктор Татарский, который десятилетиями вёл передачу «Встреча с песней» и сам прошёл в детские годы через всю блокаду, отмечал аутентичность «900 дней» и даже начитал и записал аудиокомпозицию на основе этой книги. Судить о её значимости можно также потому, что она входит в число изданий Президентской библиотеки.

Чарльз Перси Сноу, английский писатель, учёный и государственный деятель, так о ней выразился: «Ни один другой западный автор не смог бы так хорошо описать эти события».

Серджо Леоне, вдохновившись этой книгой, собирался снять фильм о блокаде. Это было грандиозное начинание, которое и поныне считается одним из самых громких нереализованных проектов. Съёмки предполагались в течение двух лет, бюджет стоил 100 миллионов долларов (по тем временам это было сравнимо с «Терминатором-2». Режиссёр собрал творческий «звёздный» состав: исполнитель главной роли – Роберт Де Ниро, композитор — Эннио Морриконе, оператор — Тонино Делли Колли. Это должно было быть первое масштабное творческое советско-западное сотрудничество в разгар перестройки, которое и планировалось режиссёром как мост между двумя культурами. По трагической случайности, Серджо Леоне внезапно скончался от инфаркта за два дня до окончательного подписания договора.

«900 дней» Солсбери – это документально-художественное произведение – жанр, в котором строгая документальная основа сочетается с приёмами художественной литературы. Историческая хроника, с датами, именами, цифрами, деталями приказов, но не бездушно-сухая, а погружённая в драму людей и их повседневную жизнь. Автор не просто перечисляет факты, а создаёт напряжённое, «пронзительное» повествование. Он так выстраивает материал, чтобы читатель эмоционально переживал происходящее. Даже описывая крупномасштабные процессы, Солсбери фокусируется на конкретных людях. Их истории делают масштабную гуманитарную катастрофу близкой и понятной читателю. Он создаёт целостный и глубокий образ трагедии и подвига.

Но не только о повседневной жизни ленинградцев говорится в книге. Немалое внимание автор выделяет оценке действий высшего руководства, много пишет о предпосылках случившегося – что-то было неизбежно, чего-то можно было избежать, к чему-то лучше подготовиться. Поступки одних военачальников были разумными и самоотверженными, другие боялись разгневать начальство, что приводило к ещё большим жертвам в городе, хотя можно было обойтись без них. Некоторые трактовки событий, касающиеся стратегических решений советского командования, временами могут отличаться от оценок российских историков.

Я постараюсь не спойлерить, только обозначу, что действие происходит в Институте(=концлагере),

. Практически вся книга – это сплошное насилие. Я лично терпеть ненавижу, когда злоупотребляют несчастьем ребёнка. У книги должна быть очень высокая цель и она должна быть по-настоящему сильным художественным произведением, чтобы детскую слезинку как-то оправдать. Пытки? Ну, не знаю… на совести автора. Пытки от начала до как минимум середины книги на фоне абсолютнейшей дегуманизации персонажей – абсолютно неоправданны, несмотря ни на какие цели.

Если «Институт» и считать динамичным саспенсом, но назвать его увлекательным язык не повернётся, ибо, ну, очень тягостно. Мрак полнейший. Дочитав до середины книги, погрузившись во всю эту чернуху, вдруг выясняешь, что это ещё не ад, потому что следующая часть называется «Ад ждёт». А следующая за следующей – просто «ад». Кинг любит нагнетать, но это даже для него чересчур.

Что ещё раздражает в романе (перед тем, как я перейду ко главному, ибо это пока всё цветочки)? Мир разделён чётко на два цвета: черный и белый.

. Дети хорошие, система, которая их использует – зло. Слишком упрощённо, слишком предсказуемо. И ничего нового, кроме мрака, которому позавидуют даже скандинавские детективщики. Нет ни новизны, ни идейной глубины (или какой-либо ещё). Вторичность и самоповтор – ключевые слова к выбору персонажей и составлению сюжета.

Это профессионально собранный конструктор из проверенных деталей вселенной самого же Кинга (одарённые дети, маленький городок, тотальное зло), который гарантированно будет захватывающим, ибо на нервах, но не ставит новые вопросы и не даёт ответов на старые. Кинг не рискует выйти за собственные рамки. Дело не в потере мастерства, а в потере писательского самоуважения: Кинг выбрал коммерческий вариант литературы, вариант, который хорошо ложится на экранизацию, и не слишком для него важно, что он состряпал профессиональный триллер, где драйв и саспенс намного важнее логики и философии. И вот тут мы подбираемся к главному – к абсурдности и нелепости концепции романа.

По сути цель Института как такового можно легко обозначить фразеологизмом «Стрелять из пушки по воробьям». Гипернатуралистичная жестокость в масштабах микрогосударства в государстве иррациональна и несоразмерна собственному замыслу. Проще говоря, когда вы дойдёте до объяснения, почему и зачем, вы будете плеваться, потому что это почему и зачем окажется ничтожным пшиком.

Чтобы не наспойлерить, но объяснить свою мысль, приведу аналогию: представьте себе некую компанию, которая внедряет сверхсложную систему биометрической идентификации, шифрования и ежедневной смены паролей для всех сотрудников, создаёт целое шпионское агентство, с вербовкой, расшифровкой кодов и круглосуточным наблюдением — всё ради того, чтобы секретный рецепт печенья из офисной столовой не попал к конкурентам. Колоссальная, неоправданная, бессмысленная сложность. Весь сыр-бор из-за пустяка.

Вот что окажется развязкой в «Институте» — то самое печенье и его рецепт. А детское страдание – не глубокая трагедия, а манипулятивный трюк.

Мне совсем не хотелось дочитывать эту вещь, но, во-первых, я надеялась, что всё-таки у произведения окажется какой-то глубокий философский смысл, а Институт будет иметь хоть какой-то намёк – пусть не на оправдание (какое уж тут оправдание?), но разумное прагматичное объяснение (типа весь мир погибнет, если эти дети не пострадают), но увы и ах, даже намёка на это нет. А во-вторых, я надеялась что

В общем, имхо, старик Кинг просто пошёл на поводу у коммерции.

Сюжет сюрный, но много интересных рассуждений на социальные темы. В целом очень неплохо для развлекательного чтения.