Что, если вместо Гоголя «Шинель» написал бы Лесков? Во-первых, повесть начиналась бы с предисловия, где рассказчик объясняет, что сейчас он перескажет реальный случай, который ему поведал знакомый, который услышал его от служившего вместе с Акакием Акакиевичем чиновника, который был личным свидетелем всей истории и от лица которого и будет в дальнейшем идти повествование. Повесть бы состояла из нескольких глав, в которых Акакий Акакиевич постепенно приближался бы к покупке шинели, и каждая из которых завершалась бы словами рассказчика «Но бедный Акакий Акакиевич ещё не знал, какой ужасный случай произойдёт с ним, как только его мечта осуществится», распаляющими воображение читателя. Наконец, в последней главе Акакий Акакиевич покупает шинель, и её отбирают на улице. Конец. Дальше следует явно приписанный постфактум эпилог, где Акакий Акакиевич становится набожным христианином.

В чём смысл этого небольшого мысленного эксперимента? К сожалению, у Лескова есть какой-то антиталант к созданию сюжетов, и в особенности концовок. Иногда они предсказуемые, иногда — глупые. Лесков виртуозно владеет языком и забавно шутит, что делает сам процесс чтения весьма приятным, но в конце часто оказывается, что вся его языковая изобретательность пошла на службу неинтересного сюжета, который ещё и заканчивается чёрт знает как.

Очерк о реальном происшествии, свидетелем которого был молодой Лесков. Собственно, жанр произведения лучше всего характеризуется как «быль», и с этим же связаны две основные его проблемы. Основная история, вокруг которой завязан сюжет, банальна до скукоты. Лесков всячески пытается нагнать интригу и постоянно пытается развеселить читателя шутками и историческими анекдотами, но в конце концов сюжет произведения слишком примитивен и предсказуем. Собственно, эта простота сюжета и обилие реальных имён и убеждают меня в том, что описываемые события действительно имели место быть. С другой стороны, рассказ увенчивается эпилогом, который настолько литературно-фантастичен (а также характерен для художественных рассказов Лескова), что закрадывается подозрение, что автор его выдумал. Таким образом, мы имеем худшее из двух миров документальной и художественной прозы: скучное и предсказуемое тело сюжета, привязка которого к реальным событиям не позволяет фантазии и языку Лескова развернуться, и «литературная» концовка, которая резко подрывает веру в правдивость описанного.

«Мой бред осуществился: я владел женщиной.»

Квинтессенция декадентства. Это произведение настолько эротично, насколько вообще можно быть эротичным, не описывая при этом гениталии и половые акты. Понятно, что по меркам фригидной дореволюционной литературы это фактически порнография. И, как и полагается порнографии, книга НЕ ОЧЕНЬ. Весь творческий импульс ушёл на провокативность, которая в наш век выглядит жалко и скучно. Разрываемый религиозными и любовными муками герой как будто заглянул сюда из романа Достоевского, но авторам незнакомы ни такт, ни многообразность Достоевского. Говорить о какой-то философии здесь просто смешно. Протагонист — бесхарактерный немощный нервозный интеллигент. Вероятно, это автокарикатура скрывающихся за псевдонимами «Ленский» и «Муравьёв» братьев Абрамовичей. Самая интересная часть романа — описание чего-то вроде дореволюционного стрип-клуба. К сожалению. без подробностей, ибо зашедший туда главный герой сначала долго болтает о философии и отношениях, а потом, увидев хоровод из голых людей, окончательно сходит с ума и с криками сбегает в монастырь. Читается это всё как пародия.

Публикация этой брошюры в обязательном порядке сопровождается предисловием какого-либо уважаемого еврея-литературоведа, который объясняет ситуацию: после волны погромов, прокатившихся по стране после убийства Александра II, российские евреи посовещались и приняли решение найти выдающегося публициста, который бы написал статью в их защиту. Выбор их остановился на Лескове, известном своими многочисленными рассказами и статьями на еврейскую тему, где он крайне нелестно отзывался о кагале и откровенно издевался над иудеями, но всё-таки относился к ним относительно жалостливо и призывал к христианскому сочувствию в их адрес (что, разумеется, никак не помешало ему прослыть антисемитом). Будучи честным человеком и настоящим гуманистом, Лесков загорелся идеей и написал памфлет в защиту гонимого еврейства, в котором один за другим развенчал все популярные антисемитские мифы. Текст был напечатан анонимно в количестве 50 экземпляров для чтения правительственной комиссией и не поступал в продажу, после чего затерялся. К счастью, в годы Революции известный специалист по еврейскому вопросу и создатель «Еврейской энциклопедии» Иуда Израилевич Гессен (!) случайно нашёл рукопись и узнал почерк Лескова, после чего книга была издана тиражом в 60 000 экземпляров в 1919 году с фамилией Лескова на обложке. Также где-то когда-то был обнаружен личный экземпляр оригинального издания, на котором Лесков подписал: «Эту книгу написал я, Николай Лесков». И чистовик рукописи, и авторский экземпляр брошюры были переданы в архив, но, к сожалению, там потерялись, да и сама статья была снова предана забвению на более чем полвека, пока не была вторично обнаружена и опубликована в годы Перестройки. В общем, потрясающая история. Помимо очевидных вопросов, связанных с заказом евреями статьи в свою защиту у писателя-антисемита и чудесным обретением и таинственной пропажей автографов, тут есть и мелкие каверзности. Например, в написанном за несколько лет до предполагаемой публикации этой брошюры рассказе «Владычный суд» Лесков недвусмысленно намекает на то, что он в курсе того, что «Иудейские письма к г. Вольтеру» — это мистификация. Но в «Еврее в России» он не просто рассматривает их некритически, но и использует в качестве одного из ключевых аргументов в пользу российских евреев. Наверное, самая лестная возможная трактовка этого несоответствия — это то, что Лесков «отработал заказ» (ведь не с пустыми руками к нему пришли еврейские просители). Этим же можно объяснить и пламенный филосемитизм и однобокость сочинения: худшее, что автор себе позволяет сказать о евреях — это что они не идеальны, но при этом всяко лучше русских, которые их всячески безвинно притесняют. Можно, наверное, найти и другие объяснения, но я оставлю их на вашей совести (ну или можете поискать в гугле статью некоего Глеба Тропина — она не очень хорошо написана, но по убедительности ничем не хуже обсуждаемого текста).

Читать эту брошюру имеет смысл, если вам интересна проеврейская пропаганда второй половины XIX века.

Эпоха между Наполеоновскими войнами и Крымской войной была странной, а в ретроспективе — полумифической. При Александре I в России родились первые европейцы и стали носиться по бескрайней азиатской равнине, раздавая всем подряд тумаки. Их неимоверная энергичность уравновешивалась абсолютной бестолковостью. Их жизни были в два раза ярче и в два раза короче. Спустя полвека, когда Толстой писал «Войну и мир», для уже сформировавшегося нововременного русского человека современники Наполеона воспринимались так же, как для древнего грека — герои гомеровского эпоса. При Николае I балаган начали постепенно сворачивать, а неуёмную энергию направлять в полезное для страны русло, но на полноценное обуздание непутёвого поколения поэтов-гусаров и декабристов-петрашевцев ушло всё его царствование. Лихие приключения Печорина, его амурные похождения, перестрелки с кавказцами, дуэли — это буквально обычная жизнь среднестатистического русского дворянина тех лет. В чём-то его жизнь героя авантюрного романа даже скучнее жизней реальных Пушкина и Лермонтова. Но так как Печорин — литературный персонаж, то мы имеем возможность познакомиться с ним поближе, как с живым человеком, а не героем статьи в энциклопедии. И сразу становится понятно, что писательский талант — это, конечно, хорошо, но близко знакомиться с Лермонтовым как человеком у нас нет никакого желания.

Сборник составил Феликс Кривин — цитата — «русский (советский, украинский и израильский) писатель». В общем, уже смешно, начало многообещающее. И открывается книга неплохим рассказом Достоевского «Крокодил», в достаточной мере соответствующим заявленной теме сборника: «Крокодил» — это юмористический фельетон (правда, неоконченный), а Достоевский — серьёзный писатель (правда, с такой характеристикой дотошный литературовед мог бы поспорить). Главное — пока смешно. К сожалению, это ненадолго. Дореволюционная половина сборника в основном составлена из наивной социальной сатиры тех времён. Квинтэссенцией её беззубости является рассказ Станюковича «Смотр» — очень растянутый анекдот с длинным и преувеличенно серёзным введением и панчлайном в виде

и получилось несмешно. Вообще, смешно получилось только у Достоевского, Лескова (но его «Левшу» и так все знают) и Андреева (в пьесе «Монумент» он успешно совместил дореволюционную социальную сатиру с советским литературным хулиганством). Это в первой, дореволюционной части сборника.

Вторая половина составлена из рассказов советских писателей. Очевидным нонсенсом является наличие в сборнике «Собачьего сердца» Булгакова. Если уж так хотелось его включить в ряд «серьёзных писателей», то можно было бы выбрать очевидно юмористическую пьесу вроде «Зойкиной квартиры» или «Ревизора с вышибанием». Оставшаяся советская часть сборника легко делится на три темы: 1) Юмористический взгляд на события Гражданской войны; 2) Еврейский быт; 3) Взяточничество, алкоголизм и мракобесие русских. К рассказам первого типа относятся «Одиннадцатая трубка» Эренбурга (я пролистал после первой пары страниц, потому что стало мерзко) и «Комендант Пушкин» Лавренева. «Комендант Пушкин» рассказывает историю красного командира по фамилии Пушкин, который не знает Пушкина.

Наблюдательный читатель может заметить, что это не похоже на юмористический рассказ, но я бы посоветовал такому читателю сменить перспективу, с которой он оценивает книгу. Юмор рассказа, очевидно, заключается в том, что в нём красный командир умеет читать.

Точно такая же смена перспективы может помочь вам понять рассказ другого «серьёзного писателя» Исаака Бабеля — «Король». Это короткий рассказ о свадьбе рыболюдей в Иннсмуте. В начале упоминается, что в город прислали нового начальника полиции — белого протестанта, который хочет навести в Иннсмуте порядок. Далее следует длительное сочное описание свадьбы амфибий, их танцев и магических ритуалов, подаваемых им угощений, блестящей одежды жрецов Дагона и глубоководных гостей.

Это действительно очень неплохой рассказ в жанре ужасов, но составителю сборника он почему-то показался смешным. Дальнейшие три рассказа Бабеля я тоже брезгливо пролистал, но это мне не особо помогло, потому что после них в сборнике нет ничего ни смешного, ни хотя бы интересного за исключением вышеупомянутого «Собачьего сердца». В отличие от дореволюционной, советская сатира абсолютно верноподданическая и направлена всегда сверху вниз: писатель-коммунист обличает паразитов и антисоветских недобитков (впрочем, потом уже само утверждение о наличии насекомых в СССР стало контрреволюционным, и сатира была направлена вовне советского общества), а кто не смеётся — тот предатель Родины. Часть рассказов не содержит даже намёка на шутки. Завершают сборник два рассказа Паустовского, которые по странному совпадению оба посвящены еврейской теме. Сюжет первого такой: Юмор серьёзных писателей.

Микрокосм русского интеллигента и его отношения к миру.

1) Взять в голову бессмысленную идею, отдаться ей с пылом религиозного фанатика и слезами на глазах;

2) Полезть куда не стоит и получить по башке;

3) Побежать к начальству с безумной просьбой и получить от ворот поворот за глупость;

4) От злости начать бросаться на случайных прохожих, сделать целью своей жизни месть начальнику/генералу/царю, в идеале — принести себя в жертву ради социальной справедливости.

Сложно избежать сравнения с галевским СЖИМом, хотя тут в основном поэзия и классика, а у Норы — современная проза и фантастика. Но, в целом, книга Чуковского интереснее с фактографической точки зрения за счёт научного подхода, большого количества цитат и серьёзного жизненного опыта. И Корнейчуков, и Гальперина родом из Одессы, но первый родился в 1882 году и успел поучиться в царской гимназии (пусть и не окончил её), побывать корреспондентом за границей, пообщаться с писателями Серебряного века, а саму книгу он начал писать в 1918 году и закончил (в связи со своей смертью) в 1968. Галь родилась в 1912 году и получила советское образование. Это люди разных миров. С культурной точки зрения это сравнимо с разницей между англичанином и украинкой. Конечно, обе книжки по-своему хороши, и Галь, пардон за каламбур, элегантнее, но Чуковский однозначно интереснее с профессиональной точки зрения. Впрочем, правоверный коммунизм приводит его к комичным результатам — он на полном серьёзе уравнивает великих европейских поэтов с какими-то узбекскими сказителями, тратит целую главу на анализ переводов Тараса Шевченко, отчитывает русских, которые при переводе грузинского поэта оскорбили честь джигита упоминанием шашлыка, с восторгом цитирует перевод письма Татьяны на киргизский (Оцените, как волшебно звучат эти строки:

) и занимается прочим советским маразмом, от которого как раз и оградила себя Галь, зарывшись в Сэлинджера и Хемингуэя. Впрочем, у большинства читателей советской литературы должна быть развита система фильтрации подобного белого шума.

В отличие от крайне дипломатичной и отстранённо-обезличенной Норы, Чуковский не просто даёт прямые ссылки на все упоминаемые переводы, но и не стесняется ругать не угодивших ему переводчиков. Одним из первых он честит почём зря Бальмонта, а в конце достаётся и Набокову. Тут, конечно, сказывается и типичное советское хамство, но не следует забывать, что Чуковский, Бальмонт и Набоков — это люди одного мира, они ещё до революции были на короткой ноге, так что Корней Иванович — один из немногих советских писателей, кто имел право на подобное панибратство. Также следует учитывать, что «Высокое искусство» дорабатывалось автором с каждым новым изданием, но параллельно обрезалось советской цензурой. Первое полноценное издание книги в том виде, в котором, вероятно, автор хотел бы его опубликовать перед смертью, вышло только в нулевые. Помимо того, книга так и осталась work in progress. Достаточно интересное исследование переводов «Евгения Онегина» на английский (где, собственно, и всплывает Набоков) недописано и проходит как приложение к позднейшим изданиям.

Мой рейтинг обеим книжкам одинаковый, и обе я бы советовал прочитать, но о «Высоком искусстве» я вспоминаю и думаю чаще, чем о СЖИМ. С другой стороны, чтение «Высокого искусства» требует определённого интеллектуального усилия, так что если вы ищете подарок для девушки, то лучше покупайте СЖИМ.

Странная книга. Галковский честно подошёл к заявленной цели и составил сборник именно типичной советской поэзии. Совсем несложно было бы набрать какого-нибудь треша, случайно проваливавшегося в печать, и составить сборник низкокачественной/жестокой/тупой советской поэзии. Но Галковский почему-то не захотел и собрал не плохую, не хорошую, а «среднестатистическую» поэзию. Получилось как-то непримечательно, хотя все рецензии и говорят об этом как о каком-то окне в ад. Ну да, есть полдюжины смешных в своей убогости стихов. Есть те, которые мне понравились. Единственный хайлайт лично для меня — «Встреча на юбилее Пушкина» Дудина, действительно потрясающее своим безумием советское стихотворение.

Типичный представитель русской тюремной чернухи со всеми привычными для ценителей жанра аттракционами: воровская сходка, распитие чифиря, опускание петуха. Основной сюжет — детективное расследование, параллельно развивается недоношенная мистическая история с привидениями. В целом, ощущение как если бы какой-нибудь Акунин наворовал образов (что он всегда и делал, собственно), но потом по какой-то причине не связал их в привычный для него единый крепкий сюжет, а оставил болтаться кое-как и залепил сюжетные дыры инопланетными технологиями. Есть одна сцена со смакованием наркотической темы, где чувствуется рука мастера, но в целом ничего запоминающегося в книге нет.

На мой взгляд, достаточно простое и не особо психоделичное (каким некоторые его представляют) фэнтези. Очевидно влияние мифов народов мира и Стругацких с их советской социальной фантастикой. Сеттинг любопытен, но прост и, по сути, построен на двух вещах, самостоятельная разгадка которых была для меня одним из самых приятных впечатлений от книги:

Достаточно бессмысленная антология. По большей части — беззубо-нравоучительные дореволюционные повести, в том числе две беллетризации одного и того же случая от разных писателей, а половину антологии занимает назидательный роман Боборыкина. Но, как ни странно, пара историй мне запомнилась надолго.

Советский outsider art, интересный по большей части просто фактом своей публикации. Цензор был пьян и случайно пропустил под видом антирелигиозного рассказа лавкрафто-гоголевскую фантасмагорию про фэнтезийных «диковерцев». Миростроение рассказа демонстрирует типичное для шиз-арта смешение всего подряд, что пришло в голову: тут и таёжная экзотика, и советские брошюры о сектантах, и революционная драма, и кровь-кишки, и заграничные путешествия, и сумасшествие героя. Всё это было бы очень любопытно, если бы имело отношение к реальному миру, но по итогу главная мысль, которая остаётся в голове читателя после завершения рассказа — это недоумённый вопрос «Как это опубликовали?» Кровавое мистически-сектантское попурри было бы уместно, появись оно на 40 лет раньше из-под пера недобитого представителя Серебряного века, но в пост-сталинском СССР оно выглядит как курьёзный анахронизм.