«Каталог наших грехов не внесен в монументальную книгу записей святого Петра, но хранится у нас в мозгу. Чтобы найти ключ, потребуется – вполне возможно – только бригада невропатологов».

Живой классик английской литературы, лауреат Букеровской премии и непревзойденный мастер литературной мимикрии, вновь и в последний раз приглашает читателя в свой стерильный и одновременно пугающе интимный лабораторный кабинет. Известный своей способностью препарировать тончайшие материи — от франкофилии в «Попугае Флобера» до зыбкости воспоминаний в «Предчувствии конца», — в книге «Исход(ы)» Барнс обращается к своей «лебединой песне», теме конечности бытия и ненадежности нашего «я». Это произведение, находящееся на стыке мемуаристики, эссеистики и автобиографического романа, представляет собой невероятно чуткое исследование памяти и смертности. Барнс, словно опытный патологоанатом, вскрывает механизмы, посредством которых наш мозг конструирует личность, и показывает, как хрупок этот конструкт перед лицом биологических сбоев. Тема произведения — это не просто умирание или болезнь, но онтологический ужас перед тем, что мы есть лишь сумма биохимических реакций и случайных воспоминаний.

Предметом повествования в «Исход(ах)» становится анатомия человеческого сознания, зажатого в тиски между прошлым, которое мы постоянно переписываем, и будущим, которое неумолимо сокращается. Сюжетная канва, если этот термин вообще применим к столь фрагментарному тексту, строится на двух китах: теоретическом осмыслении феномена памяти и практическом столкновении с неизлечимым диагнозом. В первой части нарратор погружает нас в мир медицинских курьезов и нейропсихологических парадоксов. Через призму статей из «Британского медицинского журнала» и историй о пациентах с поражениями таламуса, он исследует феномен АЗЕСМ — «автобиографической запомнившейся естественно-спонтанной мысли». Мы знакомимся с мужчиной, чей инсульт вызвал «каскад пирогов» — хронологически точное воспроизведение всех вкусовых ощущений жизни, и с трагической фигурой мнемониста Ш., описанного Лурией, для которого невозможность забыть стала проклятием.

Во второй части холодная теория сменяется пугающей практикой, где главный герой, суррогат автора, сталкивается с собственной телесностью: рутинное обследование простаты и дерматологические проблемы внезапно оборачиваются диагнозом миелопролиферативного новообразования, т.е. рака крови. Действие разворачивается на фоне начала пандемии COVID-19 и локдауна, что создает эффект двойной изоляции: социальной и экзистенциальной. Конфликт здесь носит внутренний, психофизиологический характер: это борьба «Великого Аз есмь» (сознания, личности) с «предательством» собственной биологии, с костным мозгом, который решил вести свою, смертоносную игру. Это хроника перехода из статуса здорового человека в статус пациента, приговоренного жить с болезнью «до скончания века».

Барнс полемизирует с романтическим представлением о прустовской «мадленке» как о ключе к истинной сущности. Он утверждает, что наша память — это мастерская фальсификатора, где «деградация и приукрашивание» идут рука об руку. Посыл произведения глубоко стоический и лишен религиозных иллюзий: никакого Страшного суда, скорее всего, не будет — его заменяет суд нейрологический, тот самый список наших грехов и упущенных возможностей, который хранится в синапсах и может быть высвобожден случайным повреждением мозга. Барнс пытается донести мысль о том, что абсолютная память — это не дар, а ад, способный привести к самоубийству, и что наше благословение — в способности забывать и редактировать собственную жизнь. Перед лицом смертельного диагноза единственным утешением остается искусство (даже мрачное, как фильмы Бергмана) и интеллектуальная честность перед самим собой.

Оригинальное название «Departure(s)» (которое можно перевести как «отправление», «уход», «отбытие» или, как в этом переводе, «Исход») является многозначной метафорой. Первое, это эвфемизм смерти — окончательного ухода, к которому готовится протагонист, получив диагноз «неизлечимо, но контролируемо». Второе, это «отклонение» (departure from the norm) — медицинская аномалия, будь то пациент, курящий через трахеостому, или мутировавшие клетки крови самого героя. Третье, множественное число «(s)» указывает на вариативность этих исходов: это может быть уход в болезнь, уход в глубины памяти (как в случае с АЗЕСМами) или уход от реальности в спасительную амнезию. Скобки в названии подчеркивают необязательность, случайность и множественность вариантов финала человеческой жизни. Смысл названия в том, что любой «исход» — это не точка, а процесс отслаивания человека от привычного мира.

Текст дышит холодной, рассудочной тревогой. Барнс мастерски передает чувство остранения, ферфремдунгсэффект, когда герой наблюдает за собственным телом как за чужим объектом, из которого выкачивают кровь или в который вводят иглы. Даже окруженный врачами, любимой женщиной (Р.) или книгами, человек остается один на один со своим таламусом и костным мозгом. Ирония и черный юмор (например, эпизод с врачом, проверяющим простату, или просмотр фильмов «Травля» и «Кризис» во время локдауна) служат защитным механизмом, попыткой заговорить страх небытия. Особенно остро ощущается контраст между высокой культурой (цитаты из Пруста, Ницше, упоминание Ле Карре) и унизительной физиологичностью медицинских процедур (палец в заднем проходе, биопсия гребня тазовой кости).

«Исход(ы)» Джулиана Барнса — это блестящая, хотя и пугающая проза — проза, вербализующая страхи, которые мы обычно загоняем в самые темные углы подсознания. Барнс напоминает нам, что мы — лишь временные гости в собственных телах, и делает это с элегантностью викторианского джентльмена, стоящего на краю могилы.

«... война — это заговор стариков против молодых.»

«Колокол по Хэму» Дэн Симмонс

Есть легенды, высеченные в граните, и есть люди, из которых эти легенды высекают. Эрнест Хемингуэй всю жизнь старательно работал и резцом, и молотом, превращая себя в несокрушимый монумент — охотника, солдата, писателя — мужчины. Но что, если взять этот монумент, оживить его, влить в него несколько дайкири и бросить в самое пекло Второй мировой, где пули настоящие, а слова не спасают от предательства? Именно это делает Дэн Симмонс в своем романе «Колокол по Хэму». Он приглашает нас на Кубу 1942 года, где воздух густой от жары, интриг и сигарного дыма, и показывает, как великий «Папа» Хэм, уставший от роли пассивного наблюдателя, решает создать собственную, абсолютно дилетантскую шпионскую сеть, чтобы доказать миру и самому себе, что он все еще способен на что-то.

Куба, пропитанная зноем, ромом и паранойей, кишит нацистскими шпионами, двойными агентами и американскими наблюдателями. Эрнест Хемингуэй, проживающий на своей знаменитой вилле «Финка Вихия», решает, что не может оставаться в стороне от мировой бойни. На свои деньги и с помощью разношерстной компании из рыбаков, пьяниц, проституток и баскских беженцев он организует любительскую шпионскую сеть, цель которой – выслеживать немецкие подводные лодки в Карибском море. Однако то, что начинается как патриотическое приключение с налётом авантюризма, быстро перерастает в смертельно опасную игру. Хемингуэй и его «фабрика» случайно натыкаются на следы настоящего, серьезного заговора, в котором замешаны не только гестапо и адмирал Дёниц, но и верхушка ФБР в лице самого Эдгара Гувера. Таким образом, конфликт в романе носит двойственный характер. На внешнем уровне это классическое противостояние шпионского триллера: эксцентричный одиночка Хемингуэй против безжалостных и эффективных разведок Третьего рейха и собственной страны. Но на внутреннем, более глубоком уровне, это поединок между мифом и реальностью, между романтическим образом войны, который создал себе писатель, и ее грязной, кровавой и двуличной изнанкой.

Главная идея, помимо создания очередного триллера, заключается в деконструкции мифа о Хемингуэе. Автор не пытается очернить своего героя или, наоборот, возвести его на пьедестал, а стремится показать живого человека за бронзовым памятником. Хемингуэй писателя — это весьма противоречивая личность: он мужественный и по-детски наивный, гениальный и невыносимо тщеславный, проницательный и ослепленный собственным эго. Симмонс показывает, как писатель, привыкший конструировать реальность в своих книгах, пытается применить те же законы к настоящей жизни. Даже величайший человек, столкнувшись с безличной и циничной машиной государственной власти и войны, оказывается всего лишь пешкой — это доказывает печально известная биография Эрнеста Миллера Хемингуэя. Симмонс исследует трагедию человека действия и художника, чьи идеалистические представления о чести и доблести разбиваются о прозу реальной шпионской работы, полной лжи, бюрократии и подлости.

Название, которое дали роману русские переводчики, — «Колокол по Хэму» — это настоящая находка, многократно превосходящая по глубине оригинальное «Crook Factory». В нем заключено несколько смысловых слоев. Во-первых, это прямая отсылка к одному из величайших романов Хемингуэя «По ком звонит колокол», что сразу настраивает читателя на нужный лад. Во-вторых, «Хэм» является распространенным прозвищем писателя. Таким образом, название можно трактовать как «Реквием по Хемингуэю». Это не только дань уважения великому автору, но и намек на то, что описываемые события стали для него началом конца, точкой, приведшая в итоге к паранойе, депрессии и трагическому финалу его жизни.

Симмонс с документальной точностью воссоздает атмосферу Кубы времен войны. Липкая жара Гаваны, вкус дайкири в баре «Флоридита», соленый запах океана и густой дым сигар буквально физически ощущается на каждой странице. Эта внешняя расслабленность и тропическая нега создают мощный контраст с нарастающим напряжением и паранойей, свойственными шпионскому жанру. Главный инструмент Симмонса — стиль повествования. Можно было скопировать знаменитую «телеграфную» прозу Хемингуэя, но писатель улавливает ее дух: диалоги лаконичны и хлестки, описания точны и лишены сентиментальности. В текст вплетены реальные исторические фигуры, реальные привычки и высказывания Хемингуэя, что создает мощнейший эффект присутствия и достоверности.

Для чтения этой книги необходимо ознакомиться как с творчеством Хемингуэя, так и с его биографией. Симмонсу удалось почти невозможное: он взял икону, соскреб с нее позолоту и показал под ней сложного, страдающего, но от этого еще более притягательного и живого человека. Это одновременно захватывающий триллер, историческое исследование и глубоко личная драма о том, как война и большая политика перемалывают даже титанов.

Про диких животных говорят, что они жестоки, но самое свирепое животное кажется почти домашним в сравнении с жестокостью человека

Джон Уиндем. Кукушата Мидвича

Джон Уиндем, известный английский писатель-фантаст, чье имя стало синонимом захватывающей постапокалиптики и мастером «комфортной катастрофы», где апокалипсис развивается на фоне повседневности, оставил после себя богатое литературное наследие. Он не гнался за помпезностью космических опер или грубым насилием, а предпочел исследовать границы человечности, то, как мы меняемся под давлением обстоятельств, и куда приводят нас соблазны прогресса. Его стиль характеризуется ясностью повествования, вниманием к деталям и умением создавать атмосферу тревоги, в том числе грамотным подходом к написанию концовок.

В «Кукушатах Мидвича» в тихое английское местечко Мидвич вдруг погружается в загадочный сон, в одно мгновение беременеют все женщины репродуктивного возраста. Похожие, но при этом пугающе нечеловеческие дети постепенно растут, являя собой не только угрозу для окружающих, но и для самой сути человечества. В этом лежит ядро конфликта, который раздирает произведение: конфликт между биологической и социальной идентичностью, между инстинктом и разумом, а еще между двумя видами. Повесть «Чокки», несомненно, дополняющая «Кукушат», исследует похожую тему, где в этот раз все завязано на дружбе мальчика и его воображаемого друга, который кажется слишком умным и взрослым для фантазийного товарища.

Конфликты в обоих произведениях носят в большей степени экзистенциальный характер: герои поставлены в ситуации, которые заставляют их пересматривать свои взгляды на мир и свое место в нем. Уиндем, кажется, хотел сказать нам, что наша самая большая угроза может таиться в том, чего мы совсем не ждем. Чужеродная интеллектуальность, невидимая рука времени или технологий, может легко лишить нас того, что мы привыкли считать человеческим. Это, если подытожить его основной мотив. В «Кукушатах» природа «инкубатора» является катализатором страха перед инородным и потенциальной потерей контроля, ведь нельзя знать наверняка, какую игру ведет разум в нетипичном человеке. «Чокки» же убирает это понятие «чужой» в тень, выставляя на свет дружбу мальчика, доверяющего инородному влиянию и слушает мудрые советы своего вымышленного товарища, которого на самом деле никто не видит.

В этой книге писатель исследует темы страха перед неизвестным, опасности безоглядного принятия нового и важности человечности в мире, где она подвергается испытанию. Он говорит, что мы, как человечество, склонны отвергать всё, что не понимаем, и при этом доверчивы ко всему новому, если это дает хоть какое-то чувство спокойствия. И в то же время Уиндем показывает, как важны любовь и доброта. Несмотря на пришельцев и чудищ, в конечном итоге, во многих произведениях он возвращает нас к теме того, что человеческие чувства имеют силу, что не может не сломать ни захватчик, ни непонятная новая технология. Это пронизывает все произведения сборника, словно лейтмотив.

Название романа «Кукушата Мидвича» — это отсылка к образу «кукушки», птицы, подкладывающей яйца в чужие гнёзда. Она как бы намекает на чужеродное вторжение в мир, который до этого был известен. Название «Чокки», загадочное и интригующее, служит именем друга, но также показывает, что наряду с воображаемым другом у мальчика просыпаются «потусторонние» силы.

Атмосфера тревожного ожидания и неуверенности — фирменный элемент произведений Уиндема, что достигается не только сюжетами с налетом фантастики, но и простым языком и живыми диалогами. Герои просты и понятны, их реакции кажутся читателю логичными и знакомыми, что создаёт ощущение, будто события происходят на самом деле и, главное, — могут случиться с каждым. Подтекст сборника достаточно печален — человечество слишком увлечено технологическим прогрессом и собственными достижениями, и может не заметить нечто опасное и инородное.

Роман и повесть представляют разнообразные вариации одного мотива — неизведанного и столкновения человека с чем-то чужим, не принадлежащим нашей планете. Все произведения демонстрируют талант Джона Уиндема к созданию интересных ситуаций, а главное — дают пищу для размышлений. Не лишенный некоторой наивности, впрочем, как и вся фантастика 50-х — 70-х годов прошлого века, роман и повесть, словно дуэт, всё же увлекает и держит читателя в напряжении. Но больше всего это удивляет тем, что за, казалось бы, выдуманными и фантастическими сюжетами стоят острые темы, такие как ксенофобия, апатия и размытие ценностей современного мира. Иными словами — он бьёт, на самом деле, точно в цель.

Сказав, что этот роман нечто сложное, многогранное, невозможное — невозможно реальное, пробирающее до мурашек, все равно что ничего не сказать. Какую бы часть не читай, все равно будут захлестывать эмоции, а они будут самые разные: от симпатии и сочувствия до отвращения и отвержения.

Так вот, люди-братья, позвольте рассказать вам о книге Джонатана Литтелла “Благоволительницы”. История темная, но назидательная, – настоящая нравоучительная повесть, уверяю вас.

Как подметил один критик, “эта книга — литературная революция, и дело не в том, как она написана, а в том, о чем: она как корабль, груженный историей со всей ее беспросветностью, кровопролитиями, стремлениями, заблуждениями.”

Благоволительницы — это не обычный роман, это эпопея, погружающая читателя в мрачные глубины человеческой души. Литтелл мастерски воссоздает атмосферу Второй мировой войны, показывая её через призму восприятия “другой стороны”, стороны нацистского офицера СС Максимилиана Ауэ. Его повествование – это не просто рассказ о войне, а глубокое исследование природы зла, морали и человеческой психики.

Ауэ, антигерой, не пытается оправдаться перед читателем, что является в современном мире главной чертой многих персонажей в постмодернистской художественной литературе. Ауэ рассказывает свою историю с холодной объективностью, не скрывая своих преступлений и не пытаясь вызвать сочувствие, и доказывает, что хоть и война окончена уже давно, но по-прежнему остаются вопросы: «А усвоен ли урок?»

В этом романе можно найти много вещей: аллюзии, тонкая психология, бессознательное, грань между реальностью и ирреальностью, кровное убийство, инцест, эротический бред, поток сознания, сумасшествие, трагедия, комизм, размышления об антисемитизме и о виновности. Это лишь малая часть того, что можно здесь отыскать.

Литтелл не щадит читателя, описывая сцены насилия и жестокости с пугающей детальностью, что напоминает некий боди-хоррор. С радостью эту книгу можно обозвать как “роман, который трудно читать, но ещё труднее забыть”. Автор направляет читателя по пути философствования о том, что значит быть человеком, и как легко можно потерять эту человечность в условиях войны и насилия. Являются ли герои жертвами обстоятельств, иль у них есть выбор? — Как по мне, это должен решать каждый для себя.