Я не любил Гессе и до того, как прочитал «Демиана», а теперь моё мнение о нём стало ещё хуже.

Какой у книги сюжет? «Демиан» – это роман взросления, «роман воспитания». Мальчик из хорошей семьи испытывает тягу к миру за пределами «хорошего», впутывается в этом мир, его спасает какой-то юный мыслитель Демиан, и дальше мальчик всё больше и больше погружается в идеалы этого мыслителя и всё дальше отходит от представлений о правильном своей семьи и общества в целом.

Титульный Демиан мне постоянно напоминал Анасуримбора Келлхуса из «Князя пустоты» – не только тем, что он, подобно дунианину, мог читать людей, но и тем, как он использовал это, чтобы давить на них, как ему вздумается, и убеждать их в самых противоестественных и бесполезных вещах. (На самом деле, я готов даже поверить, что «Демиан» напрямую повлиял на Бэккера или хотя бы на Фрэнка Герберта.) Единственное отличие в том, что Демиан, похоже, верил в то, что говорил. Но лучше от этого не становится – скорее наоборот. В «Князе пустоты» хотя бы было понятно, ради чего Келлхус занимался «софистикой». Подпав под влияние Демиана, главный герой не стал по-настоящему развиваться: он всего лишь стал думать и размышлять обо всём и ни о чём.

Достаточно спросить себя: а как вообще изменились взгляды героя к концу романа по сравнению с его началом? – чтобы увидеть всю итоговую бессмысленность происходившего. Действительно, а во что он теперь верит? Он всего лишь считает себя особенным, считает себя человеком, видящим больше и знающим больше, чувствующим мир глубже, чем те, кто ходят по пивным – но разве это хоть как-то качественно поменяло его жизнь и его поступки? Можно сказать, что он принял свою тягу к «тёмной стороне жизни», но в чём вообще проявляется эта тяга? Да ни к чему – главный герой как был простым школьником-студентом, так им и остался, не считая короткого периода разгула, который он сам в конце концов стал считать если не ошибкой, то пройденным этапом. На самом деле всё, чего хотелось герою – считать себя особенным, смотреть свысока на нравственный закон прочих людей (и этого он, конечно, достиг). К этому сводится и вся экзистенциалистская любовь к «осознанности», а Гессе — явная их предтеча. Даже Раскольников, убив старуху, совершил более личный акт, чем творил главный герой этой книги в свои наиболее «освобождённые» моменты. Конечно, кому-то, как главному герою, эта осознанность дарует успокоение – но, когда смотришь со стороны, легко понимаешь, что это успокоение ничем не отличается от успокоения пьяницы. От того, что ты «сознаёшь» свою жизнь, твои поступки никак не поменяются. Только, конечно, если сказать это таким экзистенциалистам, ты их спокойствие разрушишь. Чувствую себя немного плохо от того, что занимаюсь именно этим в этом отзыве, но что поделать?

Однако у меня есть и хорошие слова в адрес «Демиана». В тех местах, где Гессе не разводит философствований, роман даже увлекательный. Мне понравились некоторые образы, и было интересно узнать, что станет очередным толчком для главного героя, как его путь пересечётся с путями Демиана в очередной раз. Однако мою надежду, что роман закончится низвержением глупости, как книга из следующего абзаца, Гессе не воплотил. И ещё «Демиан» короткий: чем менее растянута книжка с таким низким уровнем интеллектуальной ценности, тем лучше.

Из всех писателей, которых я читал, Гессе мне кажется наиболее близким даже не к экзистенциалистам, а к Виктору Пелевину. То же самое бесконечное пустословие, банальное и поверхностное, та же самая любовь к буддизму, причём не к действительно значимым составляющим этого по-настоящему продвинутого для времени своего рождения мировоззрения. Конкретно эту же книгу хочется сравнить с «Волхвом» Фаулза. «Демиан» – это «Волхв», в котором Николас уехал с Фраксоса задолго до «суда», уверенный, что он «просветился» и «всё понял», хотя на самом деле он не понял ничего.

Возможно, конечно, что я просто не понял замысел Гессе. Может быть, он как раз и хотел, чтобы мы увидели всю пустоту и околосектанство рассуждений о существовании, предназначении, собственной уникальности, осознанности, бесконечных исканиях и реинтерпретации мифов. Но, если честно, тогда, наверное, не надо было строить всю карьеру на таких романах. Хватило бы и одного. Более того, если замысел Гессе (и В. Пелевина) был в этом, то его, кажется, почти никто и не понял. (Справедливости ради, в конце «Игры в бисер» он прямо пишет об этом – но для интерпретации других его произведений в том же направлении нужны поразительные интеллектуальные кульбиты.) Тем более Ричард Скотт Бэккер и Джон Фаулз справились с этим гораздо лучше – впрочем, может, потому что у них было, от чего отталкиваться.

«Моя кузина Рейчел» -- книга интересная и занимательная. Предыдущие обзоры подробно останавливались на сюжете и атмосфере, и я не вижу смысла повторяться; но одну важную сторону романа, делающую его особенным, явным образом не осветил никто, и мне хочется это исправить.

В целом, романтические истории можно разделить на два вида: те, в которых оба персонажа осознают свою влюблённость сразу или почти сразу, и те, в которых они (хотя бы один из пары) полсюжета мечутся и отрицают свои чувства. «Моя кузина Рейчел» изучает этот второй вид, смотрит вглубь него и достаёт неприглядные, но совершенно разумные следствия из его предпосылок -- или, если пользоваться умными словами, деконструирует его. Перед нами ставится вопрос: кем нужно быть, чтобы так долго не понимать себя, не осознавать, что и зачем ты делаешь, что движет твоими порывами? Каким слепцом нужно быть, чтобы не видеть чужие чувства? Ответ один – нужно быть глупцом. Уязвимым, легковерным глупцом.

Что обычно происходит в историях второго вида? Чаще всего, хэппи-энд. Напряжение сюжета строится на невыясненных отношениях и их развитии, а сами персонажи – в худшем случае т.н. «козлы с золотым сердцем», you can fix them; обычно же оба героя одинаковы в своей неспособности признаться в первую очередь себе. Но Дафна Дю Морье говорит нам: а почему этому глупцу, не способному разобраться в своих чувствах, должен встретиться кто-то подобный? На самом деле первыми на такого глупца попадутся мошенники, которые с радостью воспользуются его слабостями и направят его делать то, чего хотят они – а в конце герой, может, даже скажет им «спасибо». Здесь не дошло разве что до последнего. «Злодеи» оступились, сами оказались недостаточно плохи; но даже тогда главный герой не может забыть Рейчел, и, если верить его словам (пускай есть основания считать его недостоверным рассказчиком, об этом он вряд ли ошибался), так и не женился, даже на Луизе.

Отдельное искусство Дю Морье – удерживать напряжение в сюжете, исход которого в общих чертах нам явно проговаривают, а детали легко предугадать. Мы с самого начала знаем, что всё обернётся плохо; мы с самого начала понимаем, что Рейчел – именно такова, каковой герой считал её до встречи. И тем не менее всю книгу мы (ну или я, с моим пристрастием к роковым женщинам) испытываем надежду, что любовь действительна, и трагедия будет скорее внешней, или хотя бы следствием глубоких, почти невероятных слабостей и «импульсивности», а не относительно холодного расчёта – хотя Рейчел едва ли была чужда жалость, что подтверждает концовка. Сила всякой «деконструкции» в том, что она ставит наши ожидания с ног на голову – и Дю Морье это удаётся несмотря на то, что она всё нам сказала на первой странице. Именно из этого и проистекает сила и убедительность книги – суровая действительность вползает в художественные допущения, но делает это мягко и ненавязчиво. А завершающий штрих этой истории, удерживающий в ней свет – то, что, несмотря на свою деконструирующую природу, она, в отличие от многих деконструкций, совсем не цинична. Её движущей силой является скорее сочувствие и сопереживание; мир не груб и не сух, и даже у отрицательных персонажей бывают добрые порывы. В конце у нас нет ощущения, что автор издевалась над жанром; она лишь увидела его в ином свете, более реалистичном, и представила нам это видение.