Р. А. Лафферти «О эти белёные стены»

Думаю, что лучше, чем Нил Гейман о творчестве Рафаэля Лафферти не сказать: гений своего жанра.

Американскому католику-долгожителю без прав на вождение (сколько история знает по-своему эксцентричных и как минимум необычных писателей и мыслителей католиков: Толкин, Честертон, Энском, Вулф и др.) была уготована специфическая судьба в литературном пространстве русскоязычной части мира: крупные издатели писателя (почти) не издают. Издание сборника Лафферти в массовой печати — это скорее исключение, чем закономерность. Тем не менее отечественный самиздат радует переводами и публикацией почти всего творчества мастера в малой форме, лишь совсем немного зайдя на территорию формы крупной.

Тем не менее даже к такому сильному творцу, как Рафаэль Лафферти, точнее к выбору книги за его авторством для покупки и прочтения, я подошел с предельной тщательностью, т. к. и гении не всегда «гладко стелют». И выбор сборника «Утро великого дня», составленного и напечатанного «Зарей» (качественно переведенного М. А. Литвиновой), оказался сделан мною наиболее удачно из всего множества возможных миров, о которых так любит повествовать американский фантаст. Хотя бы потому удачен, что для сообщества фантлаба в каком-то смысле данный комплекс историй — терра инкогнита, где ни оценок, ни отзывов, ни классификаций еще не водилось. Поэтому, что называется, заполним белые пятна.

И вот с чего начнем применительно к «О эти беленые стены». Как и к остальной прочитанной к настоящему моменту половине рассказов из сборника, я указал в жанрово классификаторе в графе «Сюжетные ходы» такой элемент, как «Болезнь, эпидемия, пандемия». Возможно, у второго и далее читателей обозреваемой новеллы, подобный шаг в ее классификации вызовет вопросы. И отзывом далее я попробую оправдать сделанный выбор.

«О эти беленые стены», как и многие другие рассказы сборника, так или иначе тематически перекликаются в наличии религиозной сюжетной подоплеки. Видимо, в не самом далеком будущем для автора в момент написания произведения, мир вступает в эпоху нового мракобесия:

«Все это было похоже на взрыв разума: самые умные люди мира внезапно раздвинули границы высокой астрологии и связали свои судьбы с настенными письменами — надписями, рисунками и предсказаниями. Вскоре настенные письмена стали неотъемлемой частью жизни, общепринятым и узаконенным явлением... Двенадцать знаков зодиакального круга давным-давно доказали свою незыблемую истинность. Двенадцать предсказателей белых стен — двенадцать царей высокогорья — взошли на вершину мира, чтобы сбрасывать в пропасть тех, кому это суждено. Они стали реинкарнацией двенадцати колен Израилевых, воплощением двенадцати планет, двенадцати апостолов и двенадцати небесных знамений»

Этот мир буквально сошел с ума в лучших традициях литературы абсурда и сюрреализма. В нем светские и просвещенные люди с удовольствием окунаются в омут ядреного нью-эйджа, в котором астрологи-граффитисты с операционно удаленными или замещенными участками мозга, модифицированными имплантами в умноженных конечностях чертят изо дня в день заковыристые и (или) плохо срифмованные строчки. В свою очередь за этим действом наблюдают миллионы людей по всей планете, ведомые, которые делятся на фанатов тех или иных пророков-маляров. Поклонники пророчествующих вандалов бросают работу, готовы, после получения и собственной интерпретации предсказания, бросить семью, пойти на глупый или дурной поступок и даже убить(ся). С последнего, с самоубийства Маджа Гиллигана, и начинается сам рассказ:

«Мне конец, — простонал Мадж. Третьим пророком оказался Живоглот.

- Ты все-таки прочитай послание, — потребовала Эванджелина. — Может, там ничего такого?

Но надпись на стене гласила:

Помажься миррой, с миром попрощайся,

И за коробку с завтраком хватайся.

Для миллионов зрителей это сообщение ровено ничего не значило, но для Маджа Гиллигана оно стало фатальным.

- Остается только следовать предсказанию, — жалобно проскулил Мадж. Он знал, что у его сынишки Хиеро в коробке для завтраков лежит нож для вскрытия вен — именно его имел в виду Живоглот.

[...]

Мадж Гиллиган поспешно вышел и помазал голову миррой. Потом взял из коробки Хиеро нож, вскрыл вены и умер.

- Я же говорила, будет тот еще денек, — констатировала Эванджелина».

Суициды близких по странной лудоманско-астрологической прихоти сосуществуют в рассказе с невозмутимыми реакциями Эванджелины — главной героини, центрального персонажа «О эти белесые стены». Ее не отталкивает покрытый налетом мистики кровавый хаос повседневности; не даром все же это повседневность, в которой уже давно живет этот странный дивный и новый мир. В другом месте писатель метко замечает кое-что важное и о нашей повседневности: «надо признать, ошметки тела на стене перестают восприниматься с волнующей остротой, если их видишь каждое утро». «Великое интуитивное искусство» стало чем-то настолько же обычным, как современные массовые коммуникации для нас, с бесконечным потоком шортсов, сериалов и подкастов. В конце концов, самоназванные пророки «считались звездами мирового уровня». Лишь немногие «неведомые люди» здесь утверждают, что все эти стены с письменами — несусветная глупость. Почти как климатические «пессимисты» сегодня, они полагают о всем этом бедламе следующее:

«Ведомых они называют безумцами, которые подрывают нормальное функционирование социума своим воинствующим невежеством. По их словам, промышленность уже полностью разрушена из-за того, что слишком много бездельников целыми днями глазеет на стены. А значит, скоро начнется нехватка продуктов и вообще всего необходимого. И действительно, так и случилось, но у ведомых всего хватало с лихвой. Они жили по своим правилам и обладали властью. И правда: кто станет спорить с тем, у кого в руках печенье с предсказанием?»

В этом рассказе Лафферти особенно метко, умело и почти акрабатически балансирует между серьезностью этическо-социальной катастрофы описываемого мира, тончайшим гротескным юмором и эксзитенциальным ужасом. Интеллектуальный хоррор, черная комедия и социальная критика объединяются в сцепке нескольких диалоговых строчек. Вот еще один яркий, на мой взгляд, пример оного — настоящего автожанрового слога:

»- Выкладывай, что тебе нужно и во что мне это обойдется [сказала Виолетта].

- Как и все ведомые, я обычно даю, а не беру. Вспомни, когда твои розы выглядели особенно великолепно — после того, как ты похоронила мужа в розарии! [ответила Эванджелина].

- Как не помнить... покойник подарил розарию три года роскошного цветения. Вклад моего мужа в эту землю просто неоценим!

- Знаешь, мой муж умер полчаса назад. По-моему, он сделал дурацкую ошибку, но это был его свободный выбор. И вот я подумала, а что, если...

- Боюсь, твой муж слишком едкий, Эв. Мне он всегда таким казался. Избыток кислоты вреден для роз.

- Ну что ты, Ви! Он вовсе не едкий!

- Разве у него не потели ладони? Разве он не был азартный игрок? А это, как известно, два главных признака кислотности организма.

- Ну что же мне теперь делать с его телом? Что же делать? — разрыдалась Эванджелина.

- Я готова тебе помочь, Эв, но мне нужна уверенность. Вот если ты принесешь спарвку о том, что он не насквозь едкий и кислотный... тогда, конечно, я разрешу тебе похоронить его в моем розарии».

«О эти белесые стены» — один день из жизни мира после конца света. Неудачный день Эванджелины, который завершился удачей. Насколько это вообще возможно на такой бренной земле. Точнее, это мир после конца Просвещения, когда наука вновь вернулась к магии, астрологии и прорицанию, создав синтез фэнтези и сай-фая в реальности. Все перевернулось, как в бахтианском карнавале: ведомые — это господа, а не рабы, а неведомые — самые жалкие слуги. Тотальное мракобесие (сопровождающееся такими цитатами, которые я попросту не могу привести ввиду законодательства), темное просвещение, право на самоубиение, крах техногенной цивилизации и двенадцать пророков-граффитистов — обыденность, которая в чем-то проникает со страниц рассказа и в будни нашего мира. Мракобесие квантовых мистиков и политиков-популистов, вечная война и ее привычные ужасы, распадение семьи и обесценивание жизни — разве наши собственные стены уже не замулеваны сбывшимися мрачными предсказаниями? Вся надежда лишь на то, что один из нынешних безумцев на троне сотрет свой предыдущий убийственный пост и напишет другой, обнадеживающий и возвращающий сотни миллионов неведовых в мир-до-этого. В конце концов, разве стены из рассматриваемого рассказа сильно отличаются от новостных лент и, что еще лучше, от постинговых лент запрещенных и разрешенных мессенджеров? А их отбеливание тогда...

«Через несколько часов снова придут мойщики и побелят стены — навстречу новым предсказаниям и новому прекрасному дню».

П.С. В «Первых и последних людях» Стэплдона так же есть одна из рас постлюдей, которые генномодицифированы для прорицания, и это тоже ни к чему хорошему не приводит...