Иван Михайлович Шевцов «Тля»

Весьма специфический и тяжелый роман о закулисье культурной жизни СССР в пятидесятые-шестидесятые годы. Все события происходят на фоне поисков главных героев художников своего места в искусстве и борьбе против прозападнических настроений и преклонения перед западной культурой среди так называемой богемы. Весьма яркие и запоминающиеся персонажи. Такие романы нужно повторно перечитывать спустя некоторое время после их определенного осмысления.

Как бы это сказать?

«Тля» написана тяжёлым неудобосваримым квазитолстовским языком в духе Леонова и Фадеева, который казался тогда необходимым для романов.

Весь сюжет сводится к противостоянию носителей идей, поэтому не особо интересен. В силу этого читается крайне тяжело, но это же самое можно сказать и об «Оттепели», автор которой, баловень судьбы, сталинский оберпропагандист Эренбург, точно и узнаваемо выведен в образе вождя группировки художников Льва Барселонского, который когда-то жил в Европе, потом вернулся в СССР и теперь изредка радует критиков своей новой работой. Его излюбленный лозунг: «Искусство не знает границ», что сам он понимает своеобразно. Кажется, даже есть намёки на гомосексуальную манерность сибарита Эренбурга. На художников были перенесены черты писательских и окололитературных деятелей, в силу этого они получились узнаваемыми. И для себя самих в том числе. А узнав себя, они обиделись не на шутку.

Уголовные типы, дельцы, прохвосты, как обиженно заметил Андрей Синявский, составляют в романе мощную организацию внутри искусства, этакую всесильную мафию, гласно и негласно управляющую эстетической жизнью страны. Для продвижения себя любимых регулярно устраиваются сговоры-совещания, что делать с той или иной неугодной личностью, как ломать её судьбу.

«Лев Михайлович ждал Осипа Давыдовича именно в это время и по важному делу. Они обменялись понимающими улыбками.

– Хорошая погода, – сказал Иванов-Петренко, энергично подавая Барселонскому теплую руку. Вид у него был бодрый и решительный. – Оттепель!

– Хорошая оттепель, – подтвердил Лев Михайлович, испытующе посмотрев собеседнику в глаза. Осипу Давыдовичу был знаком этот внимательный, выматывающий душу взгляд, но он всякий раз терялся в догадках, чего именно ждет от него мудрый Лев, и, желая угодить ему, Осип Давыдович пообещал:

– Завтра зарвавшийся гений получит хороший подзатыльник.

Барселонский понял, что речь идет о Камышеве, но отнесся к этому пренебрежительно. Он поморщился и вяло, словно отстраняя обещание Осипа Давыдовича, промолвил:

– Камышева можно теперь оставить в покое. Не это сейчас главное. А потом, откровенно говоря, он почти неуязвим и все ваши сплетни о нем не действуют, гаснут, как спички на ветру.

«Ваши сплетни». Это обидело Осипа Давыдовича. А разве он, Лев Барселонский, не участвует в травле Камышева, Машкова, Еременки? Разве не от него исходят все замыслы? Почему же он хочет отмежеваться?

Барселонский понял свою оплошность, но слово – не воробей… Он взял гостя под руку и с нарочитой заботливостью сказал:

– Погода действительно стоит отменная. И напрасно вы глотаете газы в Москве. Сидели бы на даче. Скучно? В таком случае перебирайтесь ко мне. Здесь воздух целебный.

– А дела московские? Ради них есть смысл жертвовать и воздухом.

– Да, конечно, жертвовать сегодня, чтобы иметь его завтра и навсегда, этот чистый здоровый воздух, – согласился Барселонский.

Они хорошо понимали друг друга. Здесь они были взаимно откровенны и могли называть вещи своими именами».

Они экономически преуспевают, строят роскошные дачи, пьют коньяк, тогда как прочие художники бедствуют, влачат по преимуществу нищенское существование и занимают на жизнь деньги у благоденствующих космополитов. Последние, оказывается, проникли во все поры о6щества, завели покровителей, добились высоких постов, влиятельного положения. Разорвать их сети трудно, почти невозможно. Шевцов точно подметил, что при этом содержание космополитских картин строго идейно, не придерёшься.

«Слыхал, они тоже за социалистический реализм, за его неограниченное многообразие, за свободу творчества! Знаю я, какой они свободы хотят! Им нужна свобода расправы над инакомыслящими, свобода командования искусством, чтобы они могли изготовлять всякую стряпню и выдавать за шедевры, создавать своих «гениев» и «классиков»...

Неудивительно, что Синявского такая изображённая обличительная картина, ударявшая по влиятельным литературным бонзам, предельно возмутила, он объявил роман пасквилем. Его поспешно замолчали, потому что в писательской среде СССР, проникнутой духом интернационализма и товарищества, таких позорных явлений не бывает и быть не может. Шевцова уволили из журнала «Москва», его не приняли в Союз писателей. Вообще-то книга сыграла бы некую значительную роль в литературном и культурном процессе и его очищении, будь она легче, увлекательнее написана, а не в духе производственного романа о борьбе хорошего с лучшим.