Мо-цзы «Мо-цзы»

С использованием заметок для Medium (https://loadeddice.medium.com/time-mo-than-enough-for-love-b924a1e07f36).

Трактат «Мо-цзы» (墨子) дошел до наших дней в скверном состоянии: почти треть его повреждена или утрачена. Ясно, во всяком случае, что нынешняя версия составлена позже «Хань Фэй-цзы», легистского произведения, которое высоко ценилось императором Цинь Шихуанди и его администраторами, а потому прошло сквозь “генетическое бутылочное горлышко” книжных аутодафе при Цинь (焚書坑儒) неповрежденным. Такая относительная датировка подкрепляется наличием в гл. 32 «Хань Фэй-цзы» эпизода, точно идентичного сюжетно главе «Мо-цзы» под названием “Гуншу Бань” https://fantlab.ru/work1048013, причем история о походе Мо-цзы (именно походе — философ был последовательным аскетом или, если немного обиднее, скрягой-консеквенциалистом, доходя порой в отвержении непрактичных расходов до нищенства, и перемещался по Китаю только на своих двоих) в царство Чу изложена без упоминания моиста Гуншу Баня, и изобретение раскритикованной Учителем Мо деревянной птицы (воздушного змея?) приписывается самому Мо-цзы.

Моизм считался в эпоху Сражающихся Царств, отмеченную «кембрийским взрывом» китайской классической философии, вторым по силе из самых опасных оппонентов конфуцианства, но если легисты, начиная с Шан Яна, выступали с ядовитой критикой конфуцианского канона как апологеты войны и построения мощного, буквально тоталитарного, государства, то Мо-цзы, сам выходец из низших слоев общества (вероятно, сын небогатого плотника), занимал диаметрально противоположную позицию последовательного пацифизма, а конфуцианцев распекал за приверженность пышным ритуалам, рутинерство, теоретизирование, нежелание «пачкать руки» работой на земле и ремесленным трудом, лицемерие и склонность обслуживать интересы наследственной аристократии. «Сановники не вечно должны быть знатными, простолюдины не вечно должны быть незнатными», предупреждал Мо-цзы. Его правоту наглядно подтвердили как минимум три китайских династии грядущего, Хань, Мин и Мао (КНР), основатель каждой из которых был по происхождению крестьянином, а возвышался после грандиозных конфликтов, переворачивавших вверх тормашками социальную иерархию.

Особенно неприятны были Мо-цзы индивидуализм и эгоистичность, усматриваемые им в конфуцианских трактовках гуманности, семейной почтительности и любви. Им противопоставлялась всеобщая любовь (цзянь ай, 兼愛), но перевод этого моистского термина на русский (и другие европейские языки) не вполне точен; корректнее передавать его, в неожиданно актуальной для ультралевого прогрессивизма нашей эпохи манере, как “инклюзивная любовь”, не проводящая градаций по сексуальным предпочтениям или степени родства. Такая любовь не предназначена для избранных, а охватывает все человечество, как простирается над всем миром Небо, парагон инклюзивной любви и взаимной выгоды.

Конечно, критика не всегда получалась беспристрастной и неуязвимой, и конфуцианские авторитеты не оставались в долгу; Мэн-цзы (о нем см. https://fantlab.ru/work1048018#response522535), не подбирая выражений, обзывал моистскую доктрину «инклюзивной любви» скотством и зверством (цинь шоу, 禽獸), провоцирующим отказ от гуманности (жэнь, 仁) и должной справедливости (и, 義) за счет измены традиционным семейным ценностям.

Зарабатывали себе на пропитание моистские общины (весьма схожие, пожалуй, с кибуцами, колхозами или амишскими согласами более близких нам времен) главным образом оказанием услуг в сфере гражданской обороны: захватническую войну Мо-цзы порицал, но против оборонительной ничего не имел, и его последователи котировались в Китае эпохи Сражающихся Царств как элитные специалисты по городским фортификациям. Впрочем, даже победы вынужденной защищаться стороны в великих войнах Мо-цзы советовал отмечать не праздниками вроде сегодняшнего, а траурными церемониями в память о павших, и я его поддерживаю в этом мнении.

При этом ощутимую пользу приносил моистам их прагматичный интерес к естественным наукам: трактат непринужденно задействует гносеологическую, логико-грамматическую, математическую и технологическую проблематику. Наряду с жалкими обрывками творческого наследия «школы имен» (минцзя) «Мо-цзы» — самое убедительное доказательство независимого развития древнекитайских логики и диалектики, существование которых долго норовили отвергать евроамериканские варвары. (Любопытно, что софисту и острослову Хуэй Ши, представителю конкурентов из минцзя, не нашлось места в русском старосоветском переводе отрывка из «Хань Фэй-цзы», упоминавшегося выше: на место реплики Хуэй Ши подклеен повтор вступительной фразы фрагмента “Я же трудился над своим коршуном целых три года, а он всего день полетал — и сломался!”, и вся она вложена в уста Мо-цзы. После этого вдвойне забавно наблюдать, как переводчик и исследователь «Мо-цзы» М. Титаренко в своей работе о нем 1985 г. порицает коллег за «недооценку роли школы мо-цзя в борьбе трудовых низов против наследственной рабовладельческой аристократии», ожидаемо заверяя, что «лишь марксистско-ленинская методология позволяет... воссоздать целостную картину исторической эволюции моистского учения». Между тем, как видим, порой заслуги Мо-цзы старосоветскими китаистами даже расширялись сверх оригинала.)

Так, в гл. 40-43 помещен ни больше ни меньше — древнейший толковый словарь из примерно 180 технических терминов по самым разным дисциплинам, включая геометрию, оптику, механику и экономику. Компиляторы «Мо-цзы» впервые ввели в китайскую практику, скажем, понятие юй ту цзю 宇徒久, «пространственно-временной континуум» — при этом, впрочем, предпочитали разделять пространство и время, не считая ни то, ни другое абсолютами, а приближаясь к чему-то вроде реляционизма монад по Лейбницу: пространственная протяженность для моистов была совокупностью различных мест, а темпоральная длительность – охватом различных времен.

Еще одна диковинная параллель с куда более поздними идеями Лейбница и Маха показывает, что к построению альтернатив ньютоновской механики не обязательно подходить так, чтобы ведро Ньютона вылилось вам на голову, увлекаемое эффектом Лензе-Тирринга. Если Лейбниц-монадолог рассуждал о пространстве как о реальном, а притом всегда заполненном и бесконечно делимом, и Мах вторил ему, заявляя, что удаление всех физических тел прекращает существование пространства и времени, то Мо-цзы, не использовавший абстракций математического аппарата и презиравший метафизику до такой степени, что всегда отказывался рассуждать о культе предков и потусторонних явлениях, постановил: «белый камень во всем объеме и твердый, и белый... без заполнения нет размерности-толщины», и для него «заполнять(ся)» значит «нигде не отсутствовать».

Иногда полагают, что делалось это затем, чтобы исключить оправдание неизменности принципов государственного правления во времени их неизменностью в пространстве; едва ли Мо-цзы порадовался бы, наблюдая за галактической империей «Дзен-пушки» Баррингтона Бэйли https://fantlab.ru/work47139#response305826, где моизм на Земле обретает неожиданный ренессанс в одном из странствующих мегагородов (вдобавок у Бэйли обычное пространство представляет собой сеть линий отталкивания, непрерывных в одном направлении, в направлении отталкивания, но дискретных в поперечном), или даже просто династическими циклами двух с половиной тысячелетий дальнейшей китайской истории. Хотя Китай лишь изредка выступает как экспансионистская цивилизация и никогда — как колониальная империя в смысле, привычном западным историкам.

Естественно, что по мере того, как Сражающиеся Царства слабели, а Цинь уверенно продвигалось по кровавому маршруту к гегемонии и первой всекитайской империи, кормовая база моистов, в учении которых, как и у обласканных Цинь легистов, всегда превалировал материалистический элемент, истощалась. После крушения Цинь они, в отличие от конфуцианцев, даосов или эклектиков, так и не восстановились. Возможно, не из-за одних только репрессий против мыслителей альтернативных легизму школ, но и потому, что после исчезновения (на недолгий срок — гражданская война уничтожила империю Цинь спустя неполных полтора десятка лет) Сражающихся Царств отпала потребность в услугах моистов как высококлассных организаторов городской обороны, а другие важные особенности моизма, как то — стремление к меритократическому управлению вместо непотизма, быстро усваивались синкретическим конфуцианством по мере эволюции последнего при династии Хань.

Остается заметить, что именно из моистов, по некоторым предположениям, вышли в старом Китае «криминальные авторитеты»-юся (游俠), «странствующие удальцы», неформально контролировавшие экономику целых районов и даже кварталов имперских столиц — функционально они были, пожалуй, аналогичны современным мигрантским диаспорам России, сицилийской мафии или мексиканским наркокартелям. Юся у Сыма Цяня в «Исторических записках» посвящена целая гл. 124. «Конфуцианцы со своими идеями приводят к беспорядку в законах, а ся насилием попирают установленные запреты», ворчит там на моистов ханьский принц-заика, легист и неудачливый политтехнолог Хань Фэй, а верховный историограф иронично комментирует: «Хотя они постоянно нарушали законы своего времени, их понимание долга и бескорыстие, сдержанность и скромность заслуживают одобрения». Русский переводчик Вяткин жалуется в комментариях на «сложность перевода текста главы ... из-за труднообъяснимой симпатии Сыма Цяня к её героям». А что тут непонятного? «Нынешние юся, пусть их дела и не соответствуют истинному долгу, если говорят— им обязательно верят, если действуют — всегда добиваются результатов, когда дают обещания, то обязательно выполняют».

Как сказал бы Мо-цзы голосом Вито Корлеоне, «не эта страна сделала для него много хорошего, а я сделал для него много хорошего».