Леонид Андреев «Красный смех»

«Красный смех» — это не книга, которую читаешь. Это книга, которая читает тебя. И когда заканчивает — оставляет на столе, как оставляют инструмент, сделавший своё дело. Я не знаю, как писать об этом тексте, не впадая в тот тон, который сам Андреев считал единственно честным: бред, крик, обрывок. Но попробую — потому что этот текст того стоит.

Андреев написал «Красный смех» после русско-японской войны — войны, которую он не видел своими глазами, но которая дошла до него через газеты, через чужие письма, через запах, который чувствуют даже на расстоянии: запах войны. И он сделал вещь, которую до него не делал никто в русской литературе: он написал не о войне, а из войны. Не о солдатах, не о подвигах, не о стратегии — а изнутри того состояния, в которое человек попадает, когда мир вокруг него перестаёт быть миром и становится чем-то, для чего слова нет. И Андреев это слово нашёл. Не придумал — нашёл. Красный смех. И это слово — точнее, чем любые мемуары, любые хроники, любые исследования.

Текст построен как бред. Фрагменты, обрывки, абзацы, которые начинаются и не заканчиваются. Повторения: одни и те же образы возвращаются — головы, ноги, кровь, безумие, красный цвет, смех. И этот ритм — не литературный приём, а структура: Андреев пишет так, потому что иначе нельзя. Война — не повествование. Война — обрывок. Война — повторение. Ты видишь одно и то же каждый день, и от этого «одного и того же» тебя выворачивает, потому что оно не должно быть, и всё-таки оно — есть. И Андреев не даёт читателю передышки: нет глав, которые можно переварить, нет пауз, которые дают время прийти в себя. Есть — поток. И ты в нём. И выйти — нельзя, потому что текст не выпускает. Как война не выпускает.

Образы — вот что делает «Красный смех» гениальным. Андреев не описывает сражения. Он описывает то, что остаётся: оторванные ноги, которые «ходят сами». Головы, которые «смеются». Тела, которые перестают быть людьми и становятся — вещами. И от этого — не натурализм ради натурализма. Это — онтологический ужас: человек, который видит, что тело — не то, чем он его считал. Что тело — не храм, не оболочка, не «я», а — мясо. Мясо, которое можно разорвать, и которое после разрыва — двигается. И в этом движении мёртвого, в этом смехе оторванной головы — самое страшное, что Андреев произнёс: после смерти тело не «замирает», а продолжает. И это продолжение — не жизнь, а что-то, что не имеет имени. И от этого безымянного — холоднее, чем от любого монстра.

Стиль Андреева — и вот это мне особенно близко, и вот это я ставлю выше всего — противоположность Лавкрафту. Не по качеству, а по принципу. Лавкрафт показывает ужас через недосказанность: не описывает, намекает, молчит. Андреев — через пересказ: он говорит, говорит, говорит, и каждое слово — точно, и каждое слово — удар. Лавкрафт оставляет тебе пространство для воображения. Андреев — не оставляет. Он загоняет тебя в угол и говорит: смотри. И ты смотришь. И не можешь закрыть глаза, потому что текст не даёт. И от этого — «Красный смех» страшнее любого лавкрафтовского рассказа: Лавкрафт пугает тем, чего ты не видишь. Андреев — тем, что ты видишь. И видишь — не переставая.

Я читал «Красный смех» в начале СВО. И я не буду говорить о политике — не потому что боюсь, а потому что «Красный смех» вне политики. Он вне политики так же, как вне времени: Андреев писал про русско-японскую, но текст читается так, будто написан вчера. Будто написан про любую войну — потому что война всегда одна. Меняется оружие, меняются страны, меняются причины — но то, что Андреев описывает: красный цвет, смех, безумие, тело, ставшее мясом, — не меняется. И когда я читал это весной 2022-го, когда новости каждый день приносили одно и то же — сводки, потери, цифры, — Андреев стоял за каждым словом в этих новостях. И от этого — было не страшно. Было — тошно. И вот это «тошно» — самое точное слово, какое я могу подобрать для состояния, в которое «Красный смех» погружает. Не страх. Тошнота. Та самая, которую вызывает понимание, что это — не выдумка. Что это — фон. Что это всегда — фон.

И вот что меня поразило: Андреев не судит. Он не говорит «война — плохо». Он не морализирует. Он не призывает к миру. Он не проклинает врагов. Он — показывает. И от этого показывания — без позиций, без оценок, без выводов — текст становится сильнее любого антивоенного манифеста. Потому что манифест — спорен. Манифест — с кем-то борется. А «Красный смех» — не борется. Он — стоит. Стоит, как стоит труп, который ещё не упал. И ты стоишь перед ним. И понимаешь: вот что это. Вот что такое война. Не «зло», не «преступление», не «необходимость». Вот что это. И уходит. И больше — нечего сказать. Потому что сказано всё.

Финал — тот самый, где герой, потерявший рассудок, возвращается домой и обнаруживает, что дом — не дом, что безумие не осталось там, на войне, а приехало с ним, — это финал, который делает «Красный смех» не рассказом о войне, а рассказом о человеке. Война — не снаружи. Война — внутри. И когда ты вернёшься — ты не вернёшься. Потому что то, что ты видел, — не уходит. Оно — в тебе. Оно — ты. И красный смех, который ты слышал там, — ты будешь слышать здесь. Всегда. И от этого — нет убежища. Нет дома, нет комнаты, нет тишины, в которой можно спрятаться. Есть — ты. И красный смех. Вместе. Навсегда.

Почему 10, а не меньше: потому что «Красный смех» — это текст, в котором нет слабого места. Нет лишнего слова. Нет провисания. Нет уступки. Андреев пишет так, будто от этого текста зависит его жизнь — и, может быть, так и было: он писал из состояния, которое было ближе к безумию, чем к норме, и от этого текст дышит не литературой, а — жизнью. Жизнью, которую нельзя выдумать. И когда я читаю про ноги, которые ходят сами, — я не вижу метафору. Я вижу — то, что Андреев увидел. То, что есть. То, что было, есть и будет. И от этого — 10. Потому что выше — некуда. Потому что текст, который делает то, что должен делать: меняет тебя, и ты не можешь вернуться к тому, кем был до чтения, — не может быть оценён меньше.

Сравнивая: «Храм» Лавкрафта — распад личности, лаконичный, жестокий. «Красный смех» — распад реальности, многословный, жестокий. Оба — о том, как человек доходит до точки, за которой — ничего. Но Лавкрафт ведёт туда через океан и стальную лодку. Андреев — через поле, усыпанное частями тел. И оба — правы. И оба — неутешительны. Но «Красный смех» — ближе. Потому что океан — далеко, а война — рядом. Всегда рядом. И Андреев это знал. И написал так, чтобы ты тоже — узнал.

10/10 — потому что это текст, после которого я долго молчал. Не от восторга, не от ужаса — от того, что говорить после «Красного смеха» — значит обманывать. Текст сказал всё. И добавлять — значит уменьшать. Андреев написал то, что не должно было быть написано, потому что то, о чём он написал, не должно было быть. Но оно — есть. И «Красный смех» — единственный честный свидетель этого «есть». И когда я закрываю книгу, я вижу — красный. И слышу — смех. И понимаю, что Андреев не писал книгу. Он передал — то, что слышал сам. И теперь — я слышу тоже. И от этого — не заснуть.

Первый раз прочитал эту вещь, учась в 11 классе, пару раз перечитывал в студенческие годы, и вот перечитал в рамках изучения «399 темных рассказов» в авторской колонке Вертера де Гете.

При первом прочтении помню крайне тягостное впечатление. Нереально жуткие картины, похожие на страшные сны вперемешку с натуралистичными ужасами войны. Сюрреализм в чистом виде, где грань между реальностью и бредовым кошмаром – кажущаяся. Извращенная логика, нечеловеческой напряженности эмоции, окружающий и нарастающий хаос – полная картина гибели мира. Повесть тогда внушила отвращение, но в то же время отдельные, наиболее жуткие отрывки, в особенности финал, так и притягивали их перечитать, засев в воображении больным зубом, до которого хочется дотронуться языком – чтобы не впасть в самообман, что боль ушла навсегда.

Позднее, конечно, впечатления сгладились – и сам повзрослел, и знал, чего ожидать от этой книги. Но атмосфера безумия по-прежнему воспринимается очень сильно. Мистические «ужастики» так напугать не могут. Даже «Елеазар» того же Андреева, при всей своей философской глубине исследований восприятия человеком своей смертности, куда как меньше давит на психику.

Что же такое Красный смех? Это цвет опасности, открытых ран, пожаров. Это кровь мира, убивающего себя руками людей. Которые почему-то не хотят остановиться, на каждой развилке истории сворачивая в сторону все большего и большего безумия. Это смех сумасшедшего, который радуется хаосу, смерти и безумию, потому что кроме них не осталось ничего.

Повесть многие упрекали в пафосности, доведении до абсурда. До сих пор ходят слухи, что якобы Лев Толстой (знающий, что такое война на своем опыте), презрительно отнесся к «Красному смеху» (на самом деле – рекомендовал к чтению). Да, до реализма этому произведению далеко – иначе бы человечество уже погибло. Но вот что интересно – сюрреалистические кошмары Андреева не менее страшны, чем натуралистичные описания войны, а может быть, и более, если это возможно.

Не буду долго писать банальности о пророческом даре автора – год написания повести говорит сам за себя. В этом-то, и причина насмешек современников – Андреев писал о будущем, которого боялся. И после двух мировых войн вряд ли найдется много читателей, которые сочтут «Красный смех» забавным преувеличением.

Итог: одна из самых страшных антивоенных книг в истории литературы.

Оценка произведению: 9 из 10 (отлично).

Оценка «страшности»: 5 из 5 (шокирует).

Наверное, сначала стоит сказать, что вообще-то творчество Леонида Андреева не вызывает у меня восторга. Все, что ни читал до этой повести, оказывалось хорошо написанной литературой, но не в моем вкусе. Читал-то я не то чтобы много, но достаточно, чтобы осознать, что к творчеству автора стоит подходить осторожно.

С повестью же «Красный смех» я решил познакомиться, потому что это — один из столпов отечественной литературы ужасов, как мне удалось выяснить. Это произведение — единственное из русской литературы, что выдает поиск по жанру на фантлабе в первой пятидесятке лучших из лучших (кроме разве что «Семьи вурдалака» А. К. Толстого, ну, и «Дикой охоты короля Стаха» В. Короткевича).

Довольно сложно передать те мысли и чувства, которые вызвала к жизни эта повесть. Но некоторые ощущения были очень сильны. Поэтому-то они и сохранились по прошествии времени (повесть я читал не только что).

Во-первых, это чувство отвращения к войне — к этому автор стремился и блестяще справился с задачей! — а во-вторых, ощущение страха вперемешку с восторгом от замечательной прозы! Это сюрреалистическое повествование, которое ведут два рассказчика, настолько ярко, насыщенно, что некоторые картины до сих пор так и стоят перед глазами! Принимали или не принимали люди участие в военных действиях — ко всем является Красный смех, никого он не минует. Этот образ вобрал в себя все, во имя противления чему и было написано данное произведение. Красный смех — все то, с чем приходится столкнуться в эти ужасные дни людям. И не каждый выдерживает это противостояние...

Сейчас вот любят иногда поговорить о судьбах русского хоррора, о том, существовал ли он когда-либо вообще... А он был! И лучшие его образцы, по-моему, созданы как раз в конце XIX — начале XX вв. И это по большому счету были все же наши, оригинальные вещи, не копирующие слепо иноземные образцы. И вот — одно из подтверждений этой мысли.

Но, безусловно, «Красный смех» — это не только и не столько русская литература ужасов. Это просто Русская Литература.

Как там было? «Я писал великое, я писал бессмертное — цветы и песни. Цветы и песни...»

Это, вероятно, одно из самых ярких произведений об ужасах войны за всю историю мировой литературы. Бессмысленность и безумие кровавой бойни вторгаются в жизнь людей с такой яростью, что обретают наконец физическое воплощение. Жуткие сюрреалистические образы создают впечатление незабываемое. В начале прошлого века повесть вызвала немалый резонанс, оказала серьёзное влияние на русскую литературу того времени, появились даже откровенные «перепевы» повести, например, «Хохот жёлтого дьявола» Антона Сорокина, где влияние Андреева очень заметно. А в конце века «Красный смех» продолжил «гулять по стране» в одноимённой песне Егора Летова.

Интересовались ли вы когда-нибудь, какого цвета мог бы быть смех? Ведь смех не имеет ни вкуса, ни цвета, ни запаха, но когда он приходит в вашу жизнь, тогда насыщает ее красками. В русском языке присутствует множество устойчивых идиом и фразеологизмов, связанных с цветом, если задуматься.

Зеленый смех, вероятно, рождается на устах младенца в значении нового начала, просыпающейся к новой жизни весенней природы. Синий цвет мог бы означать депрессивную ухмылку смирения с неизбежностью, серый — застенчивую улыбку скрытого могущества, розовый — наивное веселье безмятежности. Черный цвет однозначно представляется сатирической насмешкой, а белый смех наверняка искренний и громкий, как крепкое рукопожатие...

Ничего такого в этой повести вы не увидите и не услышите, ибо она написана исключительно красным смехом цвета крови, срывающейся с потрескавшихся губ, цвета безумия и ужаса, гипертрофированной страсти.

Писатель использует мрачные сюрреалистические образы, чтобы показать войну, как вирус, заражающий все население, пугающий больше чумы, ведь от него не убежать и не отмыться. Изнанка военных сражений, рассмотренная под увеличительным стеклом, заражает читателя вшами и сумасшествием. Автор, как хирург, наносит разрез за разрезом на тело самого понятия войны, выпуская в мир потроха эмоций. Красный цвет в совершенном отсутствии других цветов, как победитель, пишет историю багровыми чернилами и украшает ее орнаментом внутренностей...

Безумие — это болезнь души, и повесть Андреева демонстрирует лучшие образчики этой болезни. То есть писатель не просто плескает на страницы ужас, но заглядывает в голову душевнобольного и открывает его мир для читателя. И этот мир, сложившийся в условиях неверного, по мнению автора, взгляда на жизнь и отношения к войне, поистине страшен.

Несомненно, автору удалось впечатлить мрачными образами, мастерской работой с русским языком, посадить в голове зерно идеологических сомнений и показать богатство оттенков красного цвета. Ложкой дегтя стал вопрос — чем бы мы ответили французам и фашистам, если бы послушались призыва, накопали ям и похоронили оружие в том далеком 1904 году? Не жестоко ли по отношению к детям, женам и матерям, нуждающимся в защите, идти на войну с кулаками, камнями да палками? Или вообще не идти?

Очень приличные отзывы на этой странице, умеют фантлабовцы и прочувствовать русскую классику и поделиться чувством. Видно, что вещи Андреева вызывают психическую реакцию разных типов.

«Литературными воспоминаниями» Вересаева зафиксирован еще один: «Мы читали «Красный смех» под Мукденом, под гром орудий и взрывы снарядов, и — смеялись. Настолько неверен основной тон рассказа: упущена из виду самая страшная и самая спасительная особенность человека — способность ко всему привыкать. «Красный смех» — произведение большого художника-неврастеника, больно и страстно переживавшего войну через газетные корреспонденции о ней».

Про эту книгу очень трудно говорить в категориях «нравится-не нравится». Это то, что было. Это то, что есть. Это то, что, к сожалению, будет. Это то, что призраком ходит за всеми революциями, войнами, Майданами и прочим.

Думаю, книгу должен прочитать каждый. Хотя бы ради того чтобы понять, что любое насилие, сотворенное даже во имя самых благородных целей — это крайнее безумие. И совершивший его хоть раз, не излечится никогда.

Л. Андреев писатель очень неоднозначный и сверхпессимистичный. Данное произведение именно такое на все 100%.

Эта повесть о войне и смерти.

Такой войны я еще в литературе не встречал… Она бессмысленна беспощадна, как русский бунт. Каждое слово автора о войне высасывает силы и истощает читателя. Интересно то, что и войны в повести как таковой нет. Нет батальных сцен, героизма, разгромов ,побед и тактики. Есть окружение, паника, голод, инвалиды, калеки, горы и канавы трупов, собаки падальщики, недосып доводящий до смерти, отступление, бег, погоня за призраками и неразбериха. Неприятеля в книге вообще нет, он не нужен –такой прием добавляет еще большей неопределённости и бессмысленности в происходящий ужас.

Война калечит и пожирает солдат, но ей мало и в тыл она протянула свои жадные щупальца, метостазными судорогами отравляя мирную жизнь. Люди в тылу живут в страхе, ненависти, ищут врага в соседе, ненавидят всех и все.

Сама земля устала уже от этого безобразия .Почва пропиталась жирной кровью и стала похожа на череп с содранной кожей, обнажившей на поверхности белые трупы, словно отторгая отвратительных мертвых опарышей из своей плоти. И над всем этим царствует что то огромное страшное и смеется красным смехом…

В итоге пред нами невероятной пронзительности антивоенное произведения не для слабонервных. Читать ценителям Андреева однозначно.

Первоначально во время чтения возникло ощущение, что речь идет о первой мировой войне – очень уж велики масштабы описанных в повести военных действий. Однако год написания – 1904 – показал, что произведение стало своего рода пророчеством, взглядом в будущее, когда в угаре кровавого безумия, навеянного войной, погибла привычная для современников российская действительность.

Несмотря на то, что автор не мог видеть таких войн, да и, судя по биографии, вообще в войнах не участвовал, описание психологической ломки не только человека, но и огромной массы народа одновременно, во многом предвосхитило те проблемы, с которыми мы столкнулись немного позже, проблемы, несомненно оказавшие влияние на наше современное общество.

Читая повесть поневоле проникаешься миазмами ужаса, подступающего безумия, которое просто сочится со страниц книги, заволакивает мозг и позволяет представить во всех красках описываемые сцены, главный герой которых – красный смех, подчиняющий, ломающий и калечащий души… Примечательно, что автор не стал останавливаться на описании постепенно застилающего разум сумасшествия простого офицера, а показал, как ужас окружающих людей, их безумие и навязчивая одержимость постепенно проникают в сознание еще здоровых людей, не отравленных кровавыми картинами бесчеловечной войны, – родственников, близких, и неизбежно их разрушает, превращая в таких же калек, как и вернувшиеся ветераны.

«Красный смех» несомненно является ярким и проникающим в самую душу представителем великолепной антивоенной и психологической прозы, развенчивающий сложившийся в то время образ романтической войны.

Одно из самых заметных, ярких и запоминающихся произведений у Леонида Андреева. Повесть носит явный антивоенный характер, где война представлена гипертрофированно, намеренно гротескно, явно с целью вызвать у читателя сильное чувство, которое ещё долго не пройдёт после прочтения.

Здесь даже солнце обливается кровью, подобно лысой голове, с которой сорвали скальп. И безумно ухмыляется, сошедшее с ума, кричащее, выжигающее всё вокруг, несущее погибель, а не уютное тепло и радость. Этот жуткий оскал заметен у погибших солдат. Безумие затопило мир, охваченный войной, где люди уподобились животным, уничтожая друг друга, и сама Земля готова расколоться пополам. Финал, где небо становится полностью алым и появляется сам Красный Смех, очень сильный.

Повесть актуальна в наши дни, и актуальна в принципе. Она несёт единственный посыл: война — это ужасно; это гибель человека, как физическая, так и моральная, духовная. Это гибель Земли и Мира

10 из 10.

Сильное произведение.

Красный смех — это обнаженный ужас, который не ограничен какими-то рамками, глухими стенами и защитными рвами. Это всепоглощаяющий страх и массовое безумие, которое неумолимо заполняет пространство сознания, пожирая разум, как свет пожирает тьму, врываясь в распахнутое окно. Красный смех — это муки, безумие Земли, которая не может оправиться от безумных войн, бессмысленного самоубийства человечества. Содрогаясь, ворочаясь, обливаясь жарким потом, она раскаляется, как железо в горниле, изжаривая всех, кто ступает по ней. Совершенно без разбора: детей, стариков, женщин, мужчин. Красный смех — это сюреалистичная картина ада, которая своей атмосфреностью, мрачной отрешонностью шокирует куда больше, чем картины ада Данте, угнетает сильнее, чем «Крик» Мунка.

И это произведение стоит того, чтобы прочесть. Да, повесть темная, мрачная, угрожающе накаленная, но читателю нужно через это пройти и не потерять рассудок, как солдату не потерять рассудок после тяжелого сражения.

Не ожидала от программы по литературе такого подвоха. Первый отрывок напомнил стихотворение Киплинга «Пыль» — та же жара, та же тяжесть в мозгах, но уже здесь виден Красный смех. И дальше — больше.

«Красный смех» — произведение, к прочтению которого надо подойти осознанно, нельзя заставить его прочитать. Написано очень ярко, порой кажется, что все это кошмарный сон — настолько безумно и ужасающе. Хотя и понимаешь, что человек ко всему привыкает, что не может такого умопомешательства быть на самом деле, но в какой-то момент задумываешься: а ведь где-то здесь есть частичка правды.

Картины по-настоящему безумной и кровавой войны, захватывающей все вокруг, даже землю и воздух, никого не оставят равнодушным.

Где-то к середине повести в сознании читателя начинает вырисовываться образ Красного смеха — нечто глубокое, фундаментальное, не поддающееся никакой классификации. В моём понимании, Красный смех — это всё то, что находится за чертой здравомыслия, всё то, что люди стремятся вычеркнуть из своих душ и из своей памяти — картины ужаса и печали, меняющие человека раз и навсегда (особенно если пытаешься жить, смирившись с ними). И, вместе с тем, Красный смех — это нечто неотъемлемое от общей картины, последний, ужасный штрих Творца.

Страшная книга. Книга не о «священной» и справедливой войне. Книга о мясорубке, ломающей и карежущей человеческие судьбы.

Наносит сильный удар по психике, оставляет тягостное ощущение... Но такая встряска человеческому мозгу просто необходима. Чтобы не допустить. Снова. Не дай Бог.

Присоединяясь к уже сказанному об ужасах I империалистической, хочется отметить, что «Красный смех» вызывает ассоциации с некоторыми не менее кровавыми и не менее антивоенными рассказами Амброза Бирса об ужасах гражданской войны. Но сила воздействия андреевского слога неизмеримо больше.