Эдуард Веркин «снарк снарк»

Вот я и дошёл до своего любимого из ныне живущих российских авторов.

Чтение Орбитовского настроило меня на магический реализм и философскую прозу, поэтому я понял, что сейчас лучший момент, чтобы осилить эти огромные два тома «Снарк снарка».

Веркин уже сразу начинает сыпать этими «тарантиновскими диалогами» в стиле постмодернизма. А впрочем, какие же они тарантиновские — они вполне себе веркинские:

«Хазин сбился, я не удержался и, секунду подумав, добавил:

– Как енот. Енот из контактного зоопарка имени Карла Линнея.

Хазин принял подачу:

– Утконос из бесконтактного зоопарка имени Карла Густава Юнга.»

Как известно, Линней серьёзно ошибся с енотами, отнеся их к медвежьим. А Юнг приводил образ утконоса как пример существа, которое не вписывается в строгие категории и не может быть однозначно оценено с точки зрения «правильности» или «истины» — так что тут отсылка к отсылке: автор как бы разрешает одному учёному ошибаться благодаря словам другого. Как же это хорошо, обожаю за это Веркина!

Конечно, Виктор, главный герой романа, пишущий локал-фикшн — литературу об истории и идентичности места, — это в какой-то мере сам Эдуард Веркин, писатель, пишущий про писателя. И этот герой тоже написал роман про зомби, который, в отличие от книг Веркина, был неудачным: «Следующее время я потратил на роман про зомби, который не взлетел».

Имя адмирала Чичагина, который должен стать главным героем лок-фикшена про город Чагин, — это тоже подсказка: зовут его Антиох. Имя распространённое как в истории, так и в библейских текстах; не совсем понятно, к кому эта отсылка, но, думаю, впоследствии мы поймём. А быть может, это игра с читателем, ведь Веркин как писатель-постмодернист может кинуть и ложный след.

Ну и, конечно, Веркин закидывает пасхалки. В обсуждении того, что же будут строить в Чагинске, герой Виктор отвечает местному подростку, что космодром, а тот спрашивает, куда будут летать, и предлагает вариант:

"– Мне кажется, самое перспективное направление – Энцелад, – сказал пацан».

Очевидно, что это отсылка ко второму тому романа, который называется «Снарк снарк. Книга 2. Снег Энцелада».

«Карл Густав не изобретал помпу, – произнес Шмуля. – Он изобретал принцип межзвездных путешествий…» — и конечно, Карла Густава Юнга упоминают еще раз, уже отсылаясь к своему циклу «Поток Юнга», где физики-синхронисты действительно на основе юнгианских идей реализовали космические путешествия.

«Я – художник, а это Витя, мой друг-писатель, – сообщил Хазин. – «Пчелиный хлеб» читал? Или ты только про п..... читаешь?» — тут явная отсылка к нескольким романам Сорокина.

А как же всё-таки прекрасно передаётся этот провинциальный флёр со всеми его красками! Эти провинциальные праздники, вся эта деконструкция в стиле фильмов «День выборов» или «Горько» — это так плохо, что хорошо, даже очень хорошо!

"– Это называется уездное бешенство, – пояснил я. – Рэднек-синдром.

– Что?

– Пасторальный невроз, кукуйский амок, мухосранские обсцессии, много терминов. Но суть одна»

И кажется, весь сюжет приходит именно к этому. Просто происходит какое-то безумие, но все вокруг находятся внутри этого, для всех это нормально. И, конечно же, игра слов — мы помним роман про зомби и мобильное бешенство. Кстати, название книги «Пчелиный хлеб» — это тоже игра слов. Это как «Вино из одуванчиков», только наоборот (хотя знатоки Фантлаба подсказываю, что это отсылка к Веркинскому «Пчелиному волку», т.е. опять к самому себе). Ну и, конечно, раз уж этот отзыв про два тома эпопеи, то хочется поговорить о том, как герой эволюционирует или, напротив, остаётся собой.

«Аглая благоразумно отступила и вернулась в Центральную Россию. Некоторое время она жила во Владимире, потом переехала в Юрьевец, там Волга красивее, там жил Тарковский и учился в школе Леонтьев…

Я придумал Аглаю, и она мне понравилась» — как же красиво умеет завораживать Виктор словами Веркина, просто умиляешься этим конструкциям!

«Алкоголь страшная штука в нашем возрасте, он напрочь выжигает дофамин, отчего экзистенция предстает… в своем натуральном обличье. Попробуй хлорофилл» — одновременно во втором томе Веркин иронизирует над нынешней тягой к ЗОЖу у миллениалов и ранних зумеров, а с другой он как бы противопоставляет алкотрип первого тома — тотальной трезвости второго.

«В шаговой доступности должны быть и радость, и счастье. А у нас все не так…

Не ходите по дорогам юности, в конце этих дорог всегда аптека, силосная яма и скотомогильник, это ватерлоо безвозвратно проиграно» — вот он, тактический урбанизм во всей его красе, и то, к чему он в итоге нас привёл.

Эти два тома почти как «Война и мир» — тянулись долго, но мелодично. Или как два сезона «Твин Пикса», только здесь преступление ещё более запутанное...

Кто убил Костю Лапшина?

И самое главное, мы постепенно начинаем сомневаться. Сомневаться во всём, что слышим от Виктора — ненадёжный рассказчик, которого мы заслужили. Ненадёжный писатель локфика, ненадёжный парень, так себе друг, не очень внук и ко всему запутавшийся во всём и запутавший нас.

Это была невероятная история, полная аналитического, филологического и эстетического наслаждения. И да, тут порог входа, кажется, ещё выше, чем к более поздней книге «Сорока на виселице».

Тот случай, когда я рекомендую эту книгу только тем, кто сочетает в себе любовь к философской прозе и при этом не чужд чернухе и упадку.

Кэрролловский Снарк как-то проник в Чагинск, и люди исчезли, а может, он сделал это чьими-то руками; впрочем, ответа мы так и не узнаем... кажется, я начинаю ходить по кругу в этой своей рецензии, прямо как персонажи книги.

В общем, если вам не понравится с первых 30 страниц, то отложите книгу. Почитайте классику, почитайте более старую постмодернистскую литературу. Возвращайтесь в Чагинск через несколько лет и несколько десятков книг — и вы точно сможете почувствовать, что хотел сказать автор. А понять это, к сожалению или к счастью, невозможно, здесь реализуемы лишь категории эстетического.

Россия, 21 век

Рецензия на обе книги, очень длинный текст

Книга первая, «Чагинск»

Чагинск — город надежд

2001 год, начало Тучных нулевых лето. Писатель со знаковым для современной русской литературы именем Виктор приезжает в город своего детства. В Чагинске, у бабушки он проводил каникулы до пятнадцати лет. С пятнадцати до нынешних тридцати не был ни разу. И на похоронах у бабушки, исполняя ее волю, тоже не был. Тогда, в то последнее лето, она взяла с внука обещание никогда не возвращаться в этот город. Что ж вернулся?

Да вот как-то так: у Виктора все складывалось неплохо, сумел найти свое место под солнцем, написал книгу, хорошую, «Пчелиный хлеб» про подростка, который приехал в деревню к деду и неожиданно остался один на хозяйстве — как он со всем управляется. Роман полюбили читатели, тепло встретили критики и... все. Печально, но он оказался автором одной книги. Имя, однако, уже составлено, что позволяет зарабатывать окололитературной фигней. В частности, лок-фиками — писанием фальшивых историй маленьких городков, коих в Расеюшке хоть тысячу верст скачи, всех не объедешь.

Знаете, все же хотят, чтобы у места, в котором они живут, в анамнезе было что-то значительное, свои события и личности, городские легенды, культурный бэкграунд , исторические анекдоты- чтобы все как у больших. Находишь более-менее известного персонажа, который когда-то проезжал через город, останавливался в нем, хотя бы по причине сломанной каретной оси, и фигачишь погонные километры славной городской истории, осиянной светом вальяжной государственности. После книгу в роскошном издании ограниченным тиражом станут дарить почетным горожанам и гостям города, а Виктор унесет в клювике достойный гонорар Князю прибыль, белке честь.

Очередной заказ — Чагинск, и тут уж не до бабкиных запретов, где платят, туда и едешь, а то ведь заартачишься, и звать перестанут. А у Виктора в этом городке друзья детства, не то, чтобы прям пылал желанием встретиться, но все же. Не чужое место, не чужие люди, приехать столичным деятелем культуры при деньгах — разве плохо? Интересно как органично Веркин сплетает в экспозиции тезку героя Банева из «Гадких лебедей» Стругацких и Программу привнесения культуры в провинцию из «Пути побежденных» Лазарчука с постоянными темами собственных книг, начиная с «Кошки ходят поперек» (второй, кстати, роман того цикла называется «Пчелиный волк», ничего не напоминает?)

Провинция, но не убогое болото, а вполне себе обнадеживающая, где люди понемногу обустраивают жизнь, гордятся корнями, ищут и находят баланс между западным и почвенным, занимаются творчеством (хотя бы даже чаще всего уровня «лебеди из старых покрышек и пальмы из пластиковых бутылок»), находят способы приструнить коррумпированную местную власть (умеренно коррумпированную). Лелеют ростки своих талантов, и в целом потихоньку обустраивают Россию, пока в москвах мутят непонятные схемы.

Таким предстает и Чагинск в долгой романной экспозиции, в продолжении которой ничего не происходит. Нет, не раздражает, потому что проза Эдуарда Веркина — то, чем можно наслаждаться так же бесконечно, как смотреть на огонь, воду и чужую работу. Хотя, чивоуштам, душа просит интриги. И она случается. Накануне широкого празднования Дня города исчезают два мальчика. Один из них — сын Кристины, с которой герой дружил в детстве. Второй их друг, Федор, работает в местной милиции и тут ему бы на ноги всех поднять, не шутка — дети пропали. Но странным образом. ничего не происходит.

Удивительно, но пока масштабный поиск не инициирует олигарх, компания которого именно здесь, в Чагинске планирует некую загадочную и глубоко засекреченную стройку века — до тех пор, пока миллиардер Светлов, не организует поисковые мероприятия, буквально сам включившись в них, горожане как-то даже и не реагируют на ЧП. Напрасно бедная мать колотится рыбой об лед — все заняты своими огородами, более состоятельная часть посиживает вечерами в «Растебяке» (плод местного креатива: расстегай+кулебяка — наш ответ мак-даку). Да и после, потрепыхавшись словно для вида, скоро перестают искать. Родители второго мальчика говорят, что нашли какую-то записку, оставленную сыном, подались-де, пацаны на озеро Байкал. Найдутся.

«снарк, снарк» в первой части — по сути развернутая метафора российской жизни нулевых, с ее большими надеждами, достаточным уровнем свободы, некоторым финансовым ростом, предприимчивостью и творческими импульсами, но прежним тотальным недоверием к власти и возведенным в абсолют принципом «моя хата с краю». Раздражало, как много в книге пьют, пока не вспомнила, как часто и помногу сама, и абсолютное большинство знакомых пило в тот период. Такое время тотального самоодурманивания.

Книга вторая «Снег Энцелада»

И ваши кудри, ваши бачки засыпал снег

Истина проста:

Никогда не возвращайся

В прежние места.

Если первая часть нулевые, то вторая застойное болото конца десятых. Действие «Снега Энцелада», второй книги романа «снарк, снарк» разворачивается спустя 17 лет после событий «Чагинска». Что-то около 2019, о ковиде и прочих мерзостях еще и речи не идет. Сытая спокойная стабильность. Виктору к пятидесяти, живет и работает на югах. Непыльно, хотя порой нервно, в далекой от литературы сфере. Возглавляет фирму по проведению мероприятий, «ивент-менеджер», кажется так это называется.

И все у него в порядке: упитан, воспитан, ведет здоровый образ жизни, принимает хлорофилл в таблетках в помощь организму. Не пьет, а у нас теперь никто не пьет, как-то незаметно трезвость в России стала нормой. Превратился в записного гурмана, по части оценки вкусовых, обонятельных и эстетических качеств еды даст сто очков форы любому ресторанному критику. Это к вопросу пищи физической, что до духовной — избранные каналы ютуб: девушка режет мыло, мастер единоборств расправляется с манекеном, милитари-мачо проверяет на дальнобойность и меткость разные виды стрелкового оружия.

Он сибаритствует, но в меру. Не обременил себя ни семьей, ни недвижимостью, ни даже машиной. Валить он собирается отсюда. В Черногорию. Там хорошо, там и прикупит все необходимое. Вот подзаработает еще и тронется — не бросать же дела, которое приносит стабильный доход. А тревожные звоночки, извещающие, что может уже и пора, дзинькают все настойчивей. Штатный поэт фирмы оказывается в эпицентре скандала, на очередном мероприятии случается драка между заведующими детскими садами, видео уходит в сети. Срывается богатый заказ, клиент требует стопроцентного возврата аванса, большая часть которого уже потрачена на подготовку мероприятия. Партнер успел заказать к тому самому событию брендированные сумки в количестве по ошибке не сотен, а тысяч единиц.

Все это хреново, но дерьмо случается. Даже пара бандюганов, словно прямиком из лихих девяностых с требованием вернуть тот самый аванс и угрозами — нонсенс, но разберемся как-нибудь. А вот посылка, доставленная неизвестным курьером — пакет, в нем бейсболка, которую Виктор видел на пропавшем мальчике Андрее в день накануне исчезновения, бейсболка парня, которому теперь было бы 28, с кровавыми пятнами — вот это уже чертовски хреново.

Когда же на горизонте появляется Роман, артист, который тогда прибился к нему, вместе искали мальчишек, вместе пили, вместе участвовали в финальном трагическом действе, после ничего друг о друге не слышали. Вот когда появляется Роман с известием, что пишет книгу о тех событиях, это уже совсем нехорошо. Продвинутый ценитель хоррора скажет: «Ну да, «Оно», Кинг, совершенно та же схема, незакрытый гештальт из прошлого взывает, чтобы герои снов собрались вместе и довершили битву с чудовищем, даже против своей воли.»

Так, да не так. В отличие от порядочных кинговых героев, парсонаж принсипаль Веркина всегда циник, и вряд ли какие-то моральные обязательства, даже вкупе с появлением человека-из-прошлого и предмета-из-прошлого сподвигли бы его на возвращение. Но предпринятый стихийно поиск еще одного человека, который мог обо всем этом что-то знать, того фотографа Хазина на раздолбанной «шестерке», который сначала был придан писателю Виктору в помощь, а потом как-то незаметно оттеснил его от синекуры, так вот, поиск увенчивается успехом.

Хазин находит его сам, он явно при власти и богат (не обеспечен, как Виктор, а по-настоящему богат, это большая разница), и он смертельно напуган. Предлагает денег, чтобы Виктор не лез в это дело. Много денег. И что в этой ситуации делает наш продуманный герой? Правильно, выдвигается в сторону Чагинска. Если сейчас столько дают, то на месте ставки повысятся. А там уж и Черногория не за горами. Вы поняли, о чем я? Он ни разу не рыцарь в сверкающих доспехах.

Итак, он едет. И застает в городе детства, который обещал стать круче Силиконовой долины (помните грандиозные планы миллиардера Светлова?) застает мерзость запустения. Чагинск словно по плечи ушел в землю, это и не город уже, а что-то вроде поселка. Радости прогресса используются горожанами, чтобы переругиваться в чатике, «Растебяка» давно закрыта, а с ней прочие плоды местного креатива, да что там, даже городская клиника закрыта.

А вот мэр новый, мэрша, Зизи, бывшая завклубом, там был скандал с прежним градоначальником, ну и... Она, Зинка (так чагинцы зовут власть предержащую), друг детства Федор (теперь подполковник полиции), да в прошлом чучельник, казавшийся не то тайным маньяком, не то с придурью Сарычев (Саруман у горожан, чо, прошаренные все, кино смотрим) — теперь экспортер леса. Эти трое живут в Чагинске совершенно по золотым европейским стандартам. Замечательно хорошо живут, со вкусом.

Чагинск не впускает в себя (здесь даже гостиницы теперь нет, и наш негероический герой с Романом, который тоже здесь, притянутый гравитацией такого рода историй, снова живут у старухи Снаткиной). Но город и не отпускает: скоро поняв, что на финансовый профит рассчитывать не приходится, Виктор все же не уезжает. Не в последнюю очередь из-за Аглаи. Подруга пропавших в 2001 Кости и Максима превратилась в прекрасную молодую женщину. И вот уже намерение написать тру-краймовый роман о событиях того июня, которым он в начале хотел попугать заинтересованных, чтобы выдурить денег, превращается в миссию отыскать правду-истину.

Им удивительно везет с поиском вещей, которые могут послужить уликами (не забывайте, что криминалистика в части тестов-ДНК за два десятилетия не шагнула даже, а скакнула вперед). Но вместе с тем, самый циничный и прозорливый из троих, Виктор, начинает осознавать, что мистический аспект в этой ситуации не равен смешным шапочек из фольги.

В коллективном бессознательном горожан укоренена мысль, что нынешний упадок Чагинска обусловлен «недокормленностью» местного хтонического божка Шушуна — увезенная в июне 2001 бабушкой, а потому ускользнувшая Аглая, на треть уменьшила жертву. Во что верят многие, имеет свойство воплощаться, теперь не до вечного сияния чистого разума, девушку нужно увозить отсюда

Я сказала о развернутой метафоре. Весьма развернутая, страниц много, в дилогии почти полторы тыщи и 56 с половиной часов звучания в Радциге (роскошном). Я переслушивала «снарк, снарк» в эти выходные — в первый раз читала верстку, тогда важнее было рассказать о том, что вот есть такая замечательная книга, скорее в режиме анонса. В этот раз мне было плохо, тревожно, взяла аудиоверсию, чтобы отвлечься. И да, это настоящая литература, которая «выпрямляет», как в рассказе Успенского выпрямила душевную смуту героя Венера Милосская в Лувре. Я не ставлю знака равенства, но таки да, Эдуард Веркин гений.

Если вы еще не его фанат, как это давно случилось со мной, начните знакомство с «Облачного полка», «Друга апреля», «Герды», «Мертвеца», «Осеннего солнца». Но если любовь к настоящей литературе больше в вас, чем страх перед многабукв — заходите сюда. Здесь лучшее из того, что может предложить современная русская литература

Книгу я прочитал уже как полгода назад, но решил отложить написание рецензии «на потом» с целью осознания, так ли хорош этот текст, как мне показалось изначально. По итогу твёрдо придерживаюсь своей точки зрения. Роман получился замечательным и доставил кучу удовольствия при чтении своим юмором и атмосферой. Полторы тысячи страниц были прочитаны запоем за полторы недели, и я впервые вижу такой легко читаемый текст, который можно назвать постмодернистским. Русская готика, как роман опосредованно характеризует сам автор, умудрилась вобрать в себя черты творчества совсем нерусских Пинчона, Линча, Томпсона, Мура, Лавкрафта и наверное еще кучи кого. При том текст получился очень русским и самобытным. Определенная социально-политическая канва в романе немного напоминает Пелевина, но, в отличие от последнего, чьи романы и героев я забываю через месяц, персонажи и придумки Веркина будут со мной на многие годы. Адмирал Чичагин, Снаткина и Растебяка, видимо, станут локальными мемами пожизненно.

Первый том мне понравился больше. Не потому, что это роман в довольно-таки классической обстановке провинциального головотяпства и воровства, и не потому, что, пока первый пышет жизнью и абсурдом, от второго тянет мертвечиной и безнадёгой. Всё хуже. Если, так сказать, непоиски мальчиков из первого тома можно оправдать как раз временем и местом, то бестолковости и бесцельность усилий второго тома чем ближе к финалу, тем заметнее раздражает. И отказ героя от каких-либо усилий в пользу того, чтобы остаться и снова стать писателем, вряд ли можно назвать самым логичным или разумным решением. Да, троп соблюдён. Одиссей вернулся домой, Одиссей снова стал Одиссеем. Но, в отличие от всеобщих восторгов 2022 года, в 2025 это какой-то неубедительный Одиссей.

И из текста про 2018 год очень хорошо видны язвы, нагрянувшие в 2022.

[В погоне за чагинским Снарком, или Пространная история тьмы]

Десять лет назад Эдуард Веркин написал «Краткую историю тьмы», поставив в ХСМ жирную точку с запятой, и на долгое время как-то выпал из моего поля зрения, в смысле, новые книги его проходили мимо меня, лишь изредка доносились некие смутные слухи о них. А тут вот привлёк моё внимание «снарк снарк», в объёме нечестиво эпическом, с аннотацией загадочной, но прельстивой, и я его приобрёл, и я до него добрался.

И постиг, что через десять лет Эдуард Николаевич начертал «Пространную историю тьмы».

Это уже даже на типографском уровне заметно, ей же ей. Строгая коричневая обложка, шрифт без засечек. Вчитаемся – и сомнения пропадут. У нас снова есть писатель по имени Виктор, злой и циничный. В этот раз даже злее, потому как сугубо неустроен в личной жизни. У него снова творческий кризис, но есть люди, которые хотят, чтобы он всё-таки написал, и не абы какую халтурку, а настоящее. И это, а равно другие жизненные обстоятельства разной степени неправдоподобности, втягивают писателя Виктора в непонятное. Вам всё ещё мало совпадений? В «Чагинске» герои мимоходом обсуждают концепцию книг шёпота. В «Снегу Энцелада» шутят про ледяной небесный свод. Оба образа пришли аккурат со страниц «Краткой истории», чтобы влиться в «Пространную».

В полторы тысячи страниц, где веет радоном, где дышит зло.

«Краткая история», конечно, написана в основном от третьего лица, оттого стиль там несколько более сдержанный. В погоне за чагинским Снарком лицо у нас сугубо и сокрушительно первое, а потому мы видим классического веркинского рассказчика, который за столько лет нисколько не поменялся. Аллюзии, интонации, даже на уровне синтаксиса – этот слог не спутать ни с чем. Нет, бывали у автора разные эксперименты, но рано или поздно всё возвращается на круги своя, и новые словеса возвещаются старыми голосами. За плечами у Виктора стоят Куропяткин и Безымянный, Кокосов и Уткин; воспой Дросю Ку, убей василиска. Разве что в этот раз автор недвусмысленно пишет для взрослых и оттого может позволить себе преспокойно материться время от времени да обсуждать скоромное. Ну, без этого никуда, материал, в конце концов, обязывает.

Каков материал? Русская хтонь, эталонная, из палаты мер и весов, и дело тут отнюдь не в изобилии возлияний, картинах упадка, «свинцовых мерзостях жизни» или чём-то подобном (хотя так или иначе вы на них наткнётесь); нет, тут дело в куда более глубоком, по существу, даже мистическом измерении. На позднюю Марию Галину чем-то похоже, на поющих во тьме «Медведок», на неопределённо-уклончивых «Автохтонов». Готовы будьте, что вопросов будет больше, чем ответов, готовьтесь к отвлекающим манёврам, которых на порядок больше, чем существа дела (со временем вы поймёте, что до некоторой степени в них-то и состоит изрядная часть сути, но не всякая птица долетит до этого осознания). В этом саду расходящихся тропок поистине не знаешь, с чего начать. Ну возьмём, допустим…

Возьмём, допустим, заголовки глав.

Очень интересный эксперимент, если так вдуматься. Первые три главы обладают вполне понятными названиями, следующими из текста, усыпляют бдительность… А с четвёртой внезапно начинается рандом. И не простой, а, похоже, с хитрым умыслом. Заголовки глав изменены местами, да так, что кое-где названия из одного тома перебрались в другой. Можно даже предположить, что это приглашение к сопоставлению поучаствовавших в размене глав (однажды я проведу такой эксперимент), но обстановку усложняет то, что некоторые заголовки, кажется, ничему толком не соответствуют, тогда как другие – ещё более неожиданно – располагаются на своих местах. Иными словами, роман начинает нагло лгать вам уже на уровне оглавления.

Ну кстати да. Ложь. Главные персонажи много и афористично общаются, рефлексируют, пьют, отчего начинают трепаться и рефлексировать ещё отчаяннее, пока силы и сознание не покинут их – и не переставая гонят пургу. Снег мифического и недостижимого Энцелада заметает улицы Чагинска и других городов, невзирая на летний зной, укутывает в нарративные сугробы. Эта колючая смесь бытового вранья, профессиональной дипломатии, лизоблюдства, слухов, городских легенд и художественного вымысла – тот самый пресловутый радон, которым пронизан воздух книги. Удивительно, как мало обращают на это внимание в прочитанных мной отзывах и рецензиях. Если перестать выискивать в составе текста «реализм», сколь угодно магический, и сосредоточить газоанализаторы на витающих всюду квантах лжи и зонах их концентрации, многое, право же, станет яснее.

Ложь принято осуждать. Делая это огульно, обычно забывают, что человек – существо по природе своей лживое, это отметил ещё Э. А. По, любопытствующих отсылаем к «Надувательству как точной науке». Совсем любопытствующих и желающих более серьёзного обзора проблемы отсылаем к «Онтологии лжи» А. К. Секацкого. Приводить все рассуждения Александра Куприяныча здесь не станем, это уведёт нас ещё дальше, чем пьяная болтовня Виктора с Хазиным, но отметим, что искусство фальсификации, как он показывает весьма убедительно – один из сильнейших элементов прогресса, тропа к могуществу, путь к изменению реальности, прямому или косвенному.

В крохотном дремучем Чагинске реальность меняется постоянно.

На это тоже как-то не очень склонны обращать внимание, хотя всё на поверхности. Главные герои, как уже сказано, непрерывно брешут – пустой, безответственный трёп, ни к чему не ведущий, лишённый последствий… Ведь да? А как бы не так. Прислушайтесь как следует к народному ропоту, что сбегает по полуразрушенным улицам, отдаётся в библиотечных залах и шелестит краями газетных страниц. Практически любая нелепая небылица, которая со временем обретает силу общепризнанной реальности и прокатывается по событиям паровым катком, восходит к этому якобы невинному трёпу. Радиационная паника, строительство новой ЧАЭС, радон опять-таки? – всё прослеживается к легкомысленному вбросу Виктора в ранних главах, о котором он почти сразу и думать забыл. А вдохновенные рассуждения о Пересвете в доме культуры аукнутся уже лет через семнадцать, во втором томе. Примеры можно множить.

И ведь это даже не самое тревожное. Куда тревожнее непрестанное генерирование Виктором мертворождённых сюжетов – которые так и остаются невоплощёнными, никому не рассказанными… а потом как-то невзначай тоже просачиваются в реальность, коли не целиком, так уж хотя бы намёком на целое. Вспомним, например, про Снаткину и ложку. Виктор выдумывает про колоритную пенсионерку всякого, а потом реальность косвенно намекает, что не такой уж это может быть и вымысел…

И после множества таких моментов как-то иначе воспринимаешь настойчивые заверения Светлова, что Виктор должен писать. Если его праздное и не направленное в конструктивное русло олживотворение выплёскивается таким образом, какой же эффект может оказать настоящая книга? Это тем интереснее, если учесть, что Светлов – сам по себе фигура довольно неоднозначная. Фасад у него безусловно притягательный, краше большей части других персонажей, погрязших в пороках больших и малых (за вычетом разве что Аглаи, особенно во втором томе), но стоит ли доверять фасаду, вот в чём вопрос… Фамилия-то наверняка говорящая, но проблема возникает, когда вспоминаем, кого зовут «Несущим Свет». НЭКСТРАН вроде как несёт светлое будущее, но Чагинск обещание светлого завтра вдруг обходит стороной… И почему? Не оттого ли, что [i]жертва[/i] оказалась неполна и оттого не принята?

Сейчас мы вступаем на почву особенно зыбкую, опасную и к тому ж чреватую спойлерами, так что не желающим сего рекомендовано пройти мимо в любом угодном им направлении. Здесь рецензия плавно перестаёт быть рецензией и превращается не столько даже в эссе, сколько в охоту за тем самым Снарком, которого так и не нашли главные герои и которого, быть может, не существует вовсе. Над нами сгущается тьма, а может, просто темнеет в глазах от того, что стискивает горло пресловутый радон, существующий либо нет. В центре лабиринта лжи, о котором мы беседовали раньше, зияет невосполнимая лакуна, которую он призван оградить; в этой лакуне сгинули два подростка, и её постарались загородить стенами мифа и недомолвок не хуже тех, что на повседневной основе воспроизводит Виктор. Лжец индивидуальный и высоко одарённый столкнулся с ложью провинциальной, зато коллективной и распределённой; итог оказался смутным, мглистым и туманным, как и следует ожидать в таких обстоятельствах, и по сути нашему изучению предъявлен именно туман, а не сама лакуна, которой заманивают читателя аннотации.

И всё же некоторые спекуляции можно высказать – и, поскольку мне очень хочется ими поделиться, дальше будет мало велеречивого словоблудия и несколько пунктов чётко по существу, ГРОБ ГРОБ КЛАДБИЩЕ СПОЙЛЕР, так что вы предупреждены.

P.S.

Бродят дикие ягморты,

Мыши бдят.

Чучел пыльные когорты

Встали в ряд.

И шушун по лесу мчится,

Чтобы нам в ночи явиться.

Тёмен старый парк…

Снарк. Снарк. Снарк.

...Трудно только первые пятьсот страниц...

Сюрреалистичный псевдодетектив на бесконечную тему мутных дел в отдаленных небольших человеческих поселениях. Два крупных временных блока — лето 2001 года и лето 2018, понятно с флешбяками. Это — не Стивен Кинг с его ужасами, не Джин Вулф с его загадками, и не Стругацкие с их обстоятельствами непреодолимой силы. Это даже не авторский стиль его великолепных ранних «ужастиков».

Просто обрывки сознания неудачника по жизни Виктора, человека творческой профессии, оторвавшегося от своих корней, без семьи, недвижимости и целей в жизни. Такой вот плач по потерянному поколению.

Элементы города Чагинска с населением от двенадцати до восьми тысяч населения, в отдаленном углу северо-восточной России — декорация, без стабильного существования как улиц, так и жителей, каждый попавший туда — проклят.

Огромные по объему описания процессов — рецептов приготовления и употребления пищевых продуктов, возможно автор взял заказ на рекламу кулинарных сайтов или заключил пари, что продаст даже поваренную книгу, подписанную своей фамилией.

Десятки сюжетов нереализованных сценариев, с юмором, но абстрактность хороша в меру, потом уже абстракция утомляет. Есть почти идеальный образец подобного произведения — «Козлёнок в молоке» Юрия Полякова, где использование приема с абстрактными сюжетами полета авторской идеи отлично увязано с сюжетной линией произведения и сбалансировано по объему. А текст «Снарка» — это профанация.

Очень много можно написать про калейдоскоп картинок, нарисованных автором. Трагедию с пропавшими подростками в 2001 году, их подругой, которая избегла таковой участи, шизотусовкой городского управления городка и таинственной личности инвестора-олигарха-миллиардера — но по итогу — нет в этой мешанине оригинальности, хотя нет и отвратности, текст сделан профессионально.

Как вывод: не «Война и мiр», а автор — не Лев Толстой.

Первая часть оставила тягостное впечатление. Первые 500 страниц — настоящее испытание состоящее из бесконечно повторяемого цикла из пьянки, поглощения еды (к которой автор явно испытывает особый паритет) и пафоса главных персонажей замешанных на отборном графоманстве.

В отличии от первой части, второй том читается заметно легче. С самого начала появляется интрига: в воздухе витает мистика, одна за другой разворачиваются события, и за моральными терзаниями героя действительно интересно наблюдать. Прошедшие семнадцать лет обозначают эволюцию знакомых по _Чагинску_ персонажей, придавая истории дополнительную глубину. В целом вторая половина эпопеи воспринимается гораздо бодрее и динамичнее. Конечно же появляется и романтическая нотка.

Однако возникает закономерный вопрос: будет ли читатель, пробившийся через два тома чагинской саги, по-настоящему вознаграждён за свои старания? На мой взгляд — нет. Он так и остаётся брошенным в облаке смыслов, недосказанных историй и мистических полунамёков.

Главная проблема книги — обилие образов при недостатке их развития.

За что мне особенно нравится проза Эдуарда Веркина, так это за его умение отыскать в самой привычной и, на первый взгляд, серой повседневности чарующе-пугающий подтекст. Вот, и в двухтомной саге «снарк снарк» автор за унылыми буднями российской провинции сумел разглядеть, поистине, «лавкрафтианские» ландшафты. Ну, и не стоит также забывать солидное наследие русской (и не только) классической литературы, которое писатель мастерски воплотил в своем романе.

Книга 1 — «Страх и отвращение» в Чагинске.

Действительно, невзирая на аннотацию и общую сюжетную канву, с самых первых страниц книги у меня возникло стойкое ощущение, что автор, по примеру известного американского предшественника, пишет свой собственный «роман-путешествие». Только вместо гламурного Лас-Вегаса — глубоко-провинциальный Чагинск, вместо подгнившей «американской мечты» — неоднократно обнуленная «вера в светлое будущее». Все остальные элементы знаменитого «гонзо-романа» — в полном наличии (конечно, со скидкой на время, место и специфику национального характера). Так что — российская проза, наконец-то, заполучила своего Хантера Томпсона. С чем вас и поздравляю...

Книга 2 — «Я гляжу на это дело в древнерусской тоске…».

Итак, дикое путешествие в сердце древнерусской тоски продолжается!.. И нет ему конца — и от нее не сбежать... Ибо настигнет она тебя вечным Чагинском, вечной Снаткиной, вечной убегающей в никуда железной дорогой... Продолжение отлично культивирует настроения и смыслы, заданные первой частью, — и, невзирая на внешнюю сюжетную канву, в который уже раз поднимает «проклятые вопросы» русской интеллигенции: все те же — «Кто виноват?» и «Что делать?». Конечно же, это никакой не детектив и не хоррор. Это бесконечный «Большой Русский Роман» — местами страшный и безысходный, но, все же, до боли знакомый и родной.

В центре романа – Виктор. В первом томе молодой, во втором средних лет мужчина без каких-то особенностей, кроме способности к неограниченному словоблудию. Еще в 90-х он написал неплохо принятый роман «Пчелиный хлеб», но дальше художка у него не пошла, и чтобы не пропадать зачатку писательского бренда, Виктор занялся так называемыми «локфиками» – выдуманный Веркиным термин для вполне реальных заказных книг о городах и селах (когда местные власти заказывают красивое издание с фотографиями, историей, легендами и современными достоинствами своего города, не особо заботясь, что там внутри будет конкретно написано, лишь бы презентабельно). То есть после «Пчелиного хлеба» Виктор пишет то, за что платят хорошие деньги, но что никто не будет читать.

В первом томе «Чагинск» (не путать с романом Водолазкина «Чагин») Виктор в 2001 году вместе с логорейным фотографом Хазиным приезжает по одному из заказов в город Чагинск, где в детстве он проводил каждое лето в доме у бабушки. Чагинск выдуман, но, судя по ориентирам, рассыпанным по тексту, он расположен в Костромской области, между Кинешмой и Чухломой. Рекламную книгу о городке писать откровенно не из чего: это просто место, где живет 12 тысяч человек, в том числе несколько знакомых Виктора, без знаменательных событий и фигур в истории и без малейших крупинок уникальности в 2001-м. Но заказ сделан, деньги выделены, а потому Виктор и Хазин с первых же страниц начинают выдумывать для «локфика» и великое прошлое, и привлекательное настоящее Чагинска.

Уже здесь, до сюжетообразующего события – исчезновения двух мальчиков, которое не хотят расследовать власти – Веркин задает центральный конфликт романа-эпопеи: слово против мира. Все 1450 страниц, по сути, посвящены тому, как человек с переменным успехом противостоит реальности с помощью языка. Сначала поведение Виктор и Хазина выглядит высокомерным: приехали, понимаете ли, из столиц умники, чтобы за бабки наврать с три короба – но это только до первого странного происшествия, после которого выясняется, что герои обстреливают цитатами, мемами и веселой чушью чагинцев и самих себя не столько по снобизму и даже не от автоматизма профессиональных сочинителей, сколько с защитной целью.

Автор показывает, что против пугающей реальности у человека ничего нет, кроме слов, из которых можно соорудить себе как своеобразный скафандр в агрессивной среде чуждого пространства, так и целый виртуальный мир, заслоняющий то, на что говорящему почему-то очень не хочется смотреть. При физическом столкновении с реальностью пользы от слов никакой, но как только равнодушный космос в очередной раз оставляет героев наедине с собой, они вновь обретают иллюзию контроля над своей жизнью и окружением с помощью силовых потоков прибауток, умствований и вранья. Не можешь ни познать, ни освоить мир? Сочини его!

Хотя язык не может бороться с реальностью, когда та прыгает бешеной мышью из-под пня или похищает двоих мальчишек, оставив только окровавленную кепку, у него все же есть громадная власть – над человеческим разумом. Мир не меняется от сказанных слов, магическая функция языка действует иначе: она перестраивает мировоззрения людей, поверивших услышанному или написанному. В первой книге романа Виктор буквально творит новую легенду Чагинска из ничего и в процессе засеивает умы чагинцев фейками, которые затем срастутся со старыми поверьями и превратятся в общепринятое мнение о городе. Шуточка о строительстве АЭС переродится в предубеждение, что в низовьях из земли сочится радон (что?).

Внешний сюжет в роман простецкий. В первом томе будет репетиция дня города, творческий вечер в доме культуры, шашлыки с местными чиновниками и столичным миллиардером, очень много алкоголя, регулярные увязания героев в костромских пейзажах, флэшбеки в детство Виктора, вялые попытки расследовать пропажу мальчиков вместо милиции – в общем, фиксация провинциальной российской жизни 2001 года, этакие «Особенности национального вранья». Но за бесконечной болтовней об адмирале Чичагине, способах применения чаги и перспективах развития региональной промышленности вперемешку с воспоминаниями, кто на кого как посмотрел 15 лет назад, начнет разворачиваться внутренний сюжет: что на самом деле происходит в городе? о чем врут и о чем умалчивают чагинцы? почему об исчезнувших мальчиках предпочитают не вспоминать? чего не видит Виктор из своего словесного скафандра?

Второй том «Снег Энцелада» повествует о лете 2018 года, когда порядком окрякшему Виктору приходится вернуться в Чагинск и дорасследовать дело 17-летней давности о пропавших мальчиках. Здесь Эдуард Веркин показывает, насколько в России все изменилось за время, прошедшее с начала первого срока Путина до начала четвертого срока Путина, и одновременно насколько все осталось тем же самым.

С одной стороны, стало больше здравомыслия и меньше угара, поэзия как-то ушла из жизни, зато проза вышла вполне комфортной. Одни за полтора десятилетия канули в забвение, другие неожиданное поднялись (директриса ДК стала мэром, жутковатый таксидермист – успешным бизнесменом). С другой стороны, взлета России к тем самым снегам Энцелада не случилось: полуразрушенная провинция осталась полуразрушенной провинцией, Чагинск теперь борется за переход из городов в поселки городского типа, и жизни в нем еще меньше, чем в пьяном 2001-м.

Попытка заново расследовать старый «глухарь» оборачивается для главных героев осмыслением пройденного за 17 лет пути и сведением счетов с российской действительностью. Желания с кем-то и чем-то всерьез контактировать у Виктора к 45 годам стало только меньше, а по части информационного огораживания от мира он прокачался до настоящего гуру самоизоляции. Реальность к 2018 году как-то раскисла, затихла, будто бы подчинилась человеку и его выдумкам – и в то же время осталась такой же тревожащей и непознаваемой.

В вымирающем Чагинске Виктора вместе с постаревшими знакомыми ждет целый квест по сбору улик, однако они что-то значат только в рамках тех фантазий, которые персонажи выдумали сами, и выходит, что расследование ведется не о том, куда пропали мальчики, а о самопознании: зачем герою узнавать правду? что изменит эта правда в нем и в мире? зачем вообще вмешиваться в реальность?

И вновь, все это подается автором не в каких-то долгих умных, но скучных беседах, а в режиме параноидального трагикомического триллера, где персонажи постоянно подозревают что-то очень плохое – и плохое в самом деле постоянно происходит, только не то, которое ожидалось. Подкисшая и притихшая реальность не раз даст отпор попыткам приручить ее, продолжая быть тем самым бесконечным «снарк снарк снарк снарк«ом, известным неуловимостью и смертельной опасностью. Мир есть снарк, намекает Эдуард Веркин своей провинциальной эпопеей, и пытаться заклинать его словами бесполезно. Но ничего другого человеку попросту не остается.

1. Это симулякр симулякра. Поначалу кажется, что в романе, несмотря на довольно прозрачный сюжет с множеством событий и перемещений, ничего, в сущности, не происходит. Это ощущение усиливается тем непрерывным гоном, из которого в основном состоят диалоги персонажей и внутренний монолог рассказчика. Есть логорея, есть шизофазия, а есть «прогон телег», когда речь вроде бы и не лишена смысла, однако смысл её полностью оторван от реальности. «Вроде бы» оторван, потому что в романе это перманентное самодостаточное мифотворчество, продуцируемое персонажами, имеет свойство как-то отражаться во всём, что с ними случается. И тут симулякр (или чучело, тема чучел вообще проходит красной нитью через все два тома) выворачивается наизнанку: что-то действительно происходит, но мы не можем понять, что именно. Мы видим волнение на поверхности: кажется, в глубине ходят большие рыбы, о существовании которых можно только догадываться. Но и здесь мы не уверены, что глубинные события не плод воображения рассказчика, который весь первый том то пьян, то с похмелья, а во втором томе выучился непрерывно врать и себе, и всем вокруг.

2. Притом что формально сюжет составлен из узнаваемых жанровых кубиков. Здесь не просто присутствуют «элементы» разных жанров (как принято писать в аннотациях) – элементы комедии нравов, трагикомедии, триллера, детектива – сюжет включает в себя именно готовые жанровые кирпичи, другое дело, что они эклектично набросаны и не собраны в жёсткую конструкцию. Скрепляет их только говно и палки мифологического сознания персонажей.

3. Это довольно тонкий рассказ о творчестве – о том, что происходит в голове человека с воображением. Автор остроумен и отлично управляется с повествовательным ритмом (во второй половине второго тома есть ритмические сбои, но в целом сделано хорошо). Я лично читал с удовольствием, хоть и медленно. Подобная конструкция в принципе не может быть очень уж увлекательной, но она и не раздражает – потому что отлично написано.

4. Это интересная фиксация двух застойно-предпереломных моментов 21 века: самого его начала и конца второго десятилетия. Не назвать реализмом, но в наблюдательности и умении видеть важное автору не откажешь.

5. Это даже не миф о русской провинции (каким были, например, «Мёртвые души»), а пародия на такой миф, причём пародия, раскрывающая технологию мифотворчества. Веркин – безусловный специалист по средне-северорусской глубинке – прежде ограничивался отдельными зарисовками. Здесь мы видим эпос. Точнее, пародию на эпос, сочинённую выдуманным автором.

САМАЯ АДЕКВАТНАЯ РЕЦЕНЗИЯ НА «СНЕГ ЭНЦЕЛАДА»,

в принципе, написана У. Эко:

«В порнографических фильмах всегда полно людей, которые бесконечно долго едут на машине; пар, которые тратят нереально много времени на то, чтобы зарегистрироваться в гостинице; джентльменов, которые несколько минут едут в лифте перед тем, как зайти к себе в номер … Прямо и грубо говоря, в порнографическом фильме, прежде чем увидеть нормальный трах, вам придется просмотреть нечто похожее на рекламный ролик городского транспортного управления».

Ну, только вместо последнего у Веркина трудовые будни, байки и немудрящие досуги нашего современника-гуманитария. И животноводство, тьфу, пищеварение означенного современника.

Я понимаю, что это такой модернистский прием – вроде псевдодокументального игрового фильма, снятого кривыми дрожащими ручками на любительскую камеру. Скажем, приходит герою такая пугающая посылка – и вместо леденящего ужаса, горячей волной накрывшего ГГ, нам несколько страниц описывают, как оный просматривает душеполезное на ютубе. Ну да, вполне себе достоверно психологически – но у Хемингуэя в «Белых слонах» про то же сделано лучше, а главное – короче. И ты читаешь, читаешь, читаешь, читаешь, читаешь все эти многая, без конца и краю, слова – а ведь ролики на ютубе сами себя не посмотрят...

Вот такой отзыв я написал, прочитав страниц 150 «Снегов Энцелада». Но все это, наверное, мимо, потому что роман все же цепляет. Даже вот приснился, а разговоры по мобильнику – нет, действительно, не снятся. Это «цепляет», конечно, во многом объясняется моей принадлежностью к целевой аудитории: XY 47 лет с провинциальным бэкграундом, гуманитарий, мигрировавший в бизнес. Но как портрет моего поколения, нечувствительно прогадившего страну, роман, наверное, интересен не только нашему поколению. И я не столько даже про точно схваченные черты, вроде потребительской фиксации у позавчерашней молодой шпаны, не брезговавшей накатить теплой водки из пластиковых стаканчиков. Нет, я скорее про особое умонастроение, которое многое в нас объясняет (например, про то, что активистами, пытавшимися что-то изменить в стране, стали люди не самые в наших компаниях умные – а самые умные сосредоточились на малых делах для себя любимых).

Ну и вообще, сегодня «настоящий» роман про современность распознать довольно легко: если кажется актуальным без обращения к текущим событиям – значит, перед нами хорошая литература. Для меня роман Веркина оказался именно таким.

«Чагинск» – донельзя нескладный текст, хорошо отражающий нашу нескладную жизнь. Стругацкие на Стругацких (тут и словесное недержание вперемешку с холодком чудес из «Улитки», и мерцающие недосюжеты из «Хромой судьбы», и траченный молью Виктуар, который все никак не перестанет бренчать, и странная смесь Зурзмансора с Демиургом из «ОЗ»…). И все тянутся-тянутся перед героем кривые глухие окольные тропы, и всего этого чересчур, прям Дмитрий Быков какой-то. Читатель изнасилован мокрецом, тьфу, шушуном – старомодным, ветхим, своим. И миноги, тьфу, растебяка, quantum satis.

Ну или возвращаются такие Билл Денбро и Бен Хэнском в Дерри – только Билл пишет всякую фигню на заказ, а Бэн строит дома для нуворишей, с золотой лепниной. Презирая и заказчиков, и себя. И от тех тогдашних в них ничегошеньки не осталось. И то ли в победившем пластмассовом мире вообще нет ничего настоящего, то ли настоящее недоступно давно пластмассовым героям. Это в Дерри было It, а в русском Чагинске – только фрейдовское Id. Один черт, по-русски звучит одинаково. Талантливый режиссер сделал бы из этого сериал в роде «Фарго», только круче. В общем, невозможно это читать, но и не читать невозможно.

А самым любопытным мне показалось схваченное чутьем настоящего писателя ключевое значение нулевых для нас нынешних, сорока-пятидесятилетних. Что-то с нами произошло между советским детством и вот этим настоящим. Где-то на излете девяностых – начале нулевых шальное выживание сменилось циничным, я не знаю, corruption в самом широком смысле. Где «нас» отличает от «них» только ирония, сарказм и прочая ничего не значащая болтовня. И вот эта связка, она многого стоит. И пусть роман мне не понравился, но вторую часть, конечно, прочту, когда появится на Литресе.

Удивительная книга, удивительнейшая книга. Книга, которая тебя засасывает как болото. Начинаешь с легкого, ироничного чтива, вроде бы юмористического, а уже скоро понимаешь, что мутные воды повествования тянут тебя на какое-то неведомое дно. Потом снова луч света, теплая водичка, а дно еще ближе. Если в первой книге, даже без похмелья у меня начиналось натуральное похмелье, читая главу за главой, то на второй книге у меня начинала подниматься температура. Просто так, не из-за чего. Откладываю книгу, иду попить воды, посмотреть на летнее небо и все становится в порядке, открываю книгу, читаю — 37,5.

Вкуснейшие описание блюд и послевкусий и отторгающая горечь алкоголя. Гнетущая и наседающая пустота безисходности от страницы к странице. Нет собак, нет связи, нет воды, нет людей, вечный дождь и холод. Здесь никогда ничего не найдешь. Человек пропадет бесследно, будто его и не было. Читатель растворился в строках. Меня уже нет. Снарк снарк. Он уже тут. Я и есть снарк. Всё вокруг Чагинск. Вечный беспросветный Налимов.

На воздух, на воздух, срочно на воздух и к солнце глаза.

уфф, дочитал таки эпос Веркина, который велик, рассказчик блистательный и может интересно и забавно на ровном месте строчить километры ни о чем. От соразмерных современников отличает неизбыточный размер предложений. А так полицитатность, даже не столь Стругацких, сколь Прашкевича напомнил. Намеренный смысловой шашлык в финале напомнил и финалы лучших романов Михаила Шишкина.

Веркин щедр, роскошен и текст обречен на перечитывание и цитатность. Ряд сцен написаны с блистательным комическим эффнктом. Он один такой, именно что национальное достояние.

( Роман притом рыхлый, фельетонистый, первый том сильно лучше второго, — но и безусловно выдающийся; в эмоциональном плане не зацепил ни разу в отличие хоть от Герды, хоть от Облачного полка, да даже и Сахалина)

Это настолько странное повествование и странный сюжет, что совершенно прекрасно. Первую половину первой книги читала мучительно, но “грызла кактус” и не могла бросить, а потом как будто что-то щёлкнуло в голове и дочитала запоем с восторгом и наслаждением оба тома. Это же “Алиса в стране чудес” по-взрослому и в русской провинции! Абсурд смешивается с ужасом, смех сквозь слёзы, загадочная русская душа во всей омерзительной красе. Детектив без финала и герой без целей и смыслов, но это и не нужно. Сюжет здесь многослойный и смысл, возможно, глубокий, но это не главное, а главное, что в книге скрыта такая магия слова, что она опьяняет.