Амаль Эль-Мохтар «The River Has Roots»

«The River Has Roots» — весьма короткая по размеру повесть, которая в оригинальном издании была дополнена рассказом, составляющим чуть меньше половины от ее размера для сколь-нибудь приличного количества страниц. С другой стороны — книга обильно иллюстрирована и ее очень приятно держать в руках (что тоже может быть причиной высокой популярности). Отчасти ее можно сравнить с «Временами хрусталя и железа» — другим известным и премированным произведением писательницы, получившим все три крупнейшие англоязычные фантастические премии: Хьюго, Небьюлу и Локус. Это был парафраз средневековых сказочных сюжетов, написанных в старательной стилизации, но с подрывом классических архетипов и, можно сказать, радикально-прогрессивным посылом. В новой истории Эль-Мохтар настолько верна себе, что это уже можно назвать самоповтором: она снова сочетает сказочное повествование с узнаваемыми архетипами и вполне конъюнктурное содержание.

Итак, на реке Лисс есть небольшое хозяйство, в котором живут сестры Хэвторн, ухаживающие за волшебными ивами, растущими на ее берегах и продающие товары, сделанные из их веток и древесины. Река эта непростая, ведь течет она из волшебной страны фейри, в потоке ее отчетливы следы магии, которая в мире книги называется грамматикой. Я видел немало отзывов, выражающих недовольство нераскрытой магической системой, но мне она кажется весьма удачной, ведь понимать ее надо буквально: грамматика это и есть магия книг, их сущность, корни их природы.

Грамматика — это то, что лежит в основе повествования, магия языка в его древнем, исходном смысле, сущность, из которой прорастает любая история, в том числе и эта. Куда уж тут яснее? И стоит отдать писательнице должное, с точки зрения поэтичности текста и населяющих его образов, с точки зрения текстуальной магии, меняющей повествование каламбурами и рифмами, с точки зрения всех стихотворных фрагментов — повесть очень ладно скроена. Но вот о чем же она? О, сейчас я расскажу.

Итак, две сестры живут вместе и поют свои песни, и никто, вот совершенно никто, им не нужен.

И скоро у одной из сестер, по имени Эстер, появляется свой возлюбленный... или возлюбленная... с этими фейри так сразу и не скажешь, тем более когда они предпочитают гендерно-нейтральные местоимения «they». И вот, значит, Эстер встречается со своими фэйри, поет им стишки и занимается вещами, недозволенными до свадьбы, что очень не по душе тупому, жирному мужлану по имени Сэмюэль Поллард, который очень даже не прочь подкатить к ней свои вонючие, волосатые яйца:

Кстати, Сэмюэль Поллард — единственный мужской персонаж в повести, других не завезли. Как же так вышло, что именно он оказывается главным злодеем, да таким жалким, что писательница не упускает ни единой возможности чтоб его принизить и пнуть? Это классический просчет, когда пытаясь сделать социальное высказывание максимально доступным и понятным, автор скатывается к карикатурности. Поймите меня правильно, проблема даже не в том, что мужской персонаж выполняет роль архетипического «грубого ухажера». В классической сказке архетипы и должны быть обнажены до предела. Но если есть минус, то где-то должен быть и плюс, верно? Персонаж, который уравновесит чашу весов. Ну не в этой повести, так в другой, или может в третьей. Но нет, творчество Эль-Мохтар никакой альтернативы не предлагает, она из одного произведения в другое толкает одни и те же нарративы, как гвозди забивая. Или вы думаете, что вторая история сборника, «John Hollowback and the Witch» она о чем-то другом? Как бы не так, это ещё один гвоздь в гроб патриархата: главный герой, Джон с дырой в груди (буквально), которого бросила возлюбленная, приходит к ведьме за исцелением, чтобы понять, что он сам во всем виноват, ведь посмел помешать отношениям своей возлюбленной с другой девушкой, разрушив их простое лесбийское счастье. И снова единственный мужской персонаж оказывается единственным антагонистом истории, мораль которой сводится к тому, что даже самый обходительный и рефлексирующий мужчина обладает изъяном (дырой в груди) из-за своей порочной природы. И в чем тогда отличие сказочного архетипа от анти-патриархального памфлета?

Да, я понимаю, что литература не бухгалтерская книга, что художественная правда не требует ровного счета, что, в конце концов, это не для меня написано. Но разве это повод кормить свою целевую аудиторию однобокой, упрощённой, поляризованной картиной мира, где мужское — безусловное зло, а женское — добро? А без объективности оптика читательского взгляда превращается в кривое зеркало, единственная задача которого — тешить ресентимент целевой аудитории. Но легко угождать тем, кто и так с тобой согласен, а ты попробуй колеблющихся убеди. И в этом плане Эль-Мохтар полностью проваливается, лишь сильнее поляризуя аудиторию.

Часто можно услышать заблуждение, что феминистичные и квир-произведения пишутся исключительно представителями меньшинств, которые продвигают выгодную им картину мира. Но в случае с Эль-Мохтар это совершенно не так: она замужем и счастлива во вполне традиционном браке, чего совершенно не скрывает и самим своим существованием показывает, что картина англоязычного творческого поля не так однородна, как может показаться на первый взгляд. Весь свой творческий метод она построила на том, что (цитируя ее премиальный рассказ «Времена хрусталя и железа») мужчины — это грубые медведи, днём ранящие словами, а по ночам причиняющие боль своим телом.

Текст, безусловно, написан в традиции феминистического ретеллинга, который имеет свою аудиторию и популярность (более тридцати тысяч читателей на гудридсе не из пустоты взялись). Мне бы не хотелось критиковать его с точки зрения самого факта наличия феминистических идей — пусть каждый сам решает насколько они ему близки. Для меня большее значение имеет то, как они звучат в исполнении Эль-Мохтар, то, как они встроены в ткань повествования. Здесь же органичность текста такова, что отдельные диалоги сестер временами напоминают страницу из манифеста феминизма третьей волны, вырванную и вклеенную в средневековый текст. В классической сказке мораль вырастает из поступков героев. Здесь мораль диктуется современной идеологией. Пожалуй, задача деконструкции сказочного сюжета была выполнена на пять с плюсом. Но что же было предложено взамен? Формально, структура сказки соблюдается, но ее созидательное начало подменено нигилистическим отрицанием традиции.

Несмотря на певучий слог, структурно повесть далеко не идеальна: сказка должна быть лаконична, а Эль-Мохтар, эксплуатируя классический сказочный сюжет, щедро наливает в него воды, да, той самой полной современной грамматики воды, в которой нет-нет да и проплывают гендерно-нейтральные местоимения и другие продукты современной конъюнктуры. Насколько вам будет близка такая, современная магия, когда вневременная сказочная мудрость подменяется чем-то иным, но в красивой, стилистически безупречной обёртке? Ответьте на этот вопрос сами, я для этого не нужен. Но одного не отнять — написана повесть под премию, и премию она, скорее всего, получит.