Алексей Караваев «Краткая история советской фантастики. 1917 — 1931»

История советской фантастики открывается сильно загодя — в тридцатистраничном предисловии описаны книги и журналы периода 1830-1917 гг., а так же основные механизмы книгоиздания, практиковавшиеся в девятнадцатом веке, без понимания которых невозможно начать разговор о литературе века двадцатого, тем более что основные издатели и редакторы, сформировавшие облик фантастики 1920-х гг., активно работали в издательском деле до революции, и просто продолжили своё дело при смене экономической формации — но на других, менее выгодных для себя и писателей, условиях.

Из любопытных моментов, характеризующих книжное дело рубежа XIX-ХХ веков, было интересно узнать что за журнальные публикации авторам гонорар платили порой в десять раз выше, чем за книжное издание — связано это с тем что книжные тиражи обычно составляли всего 1200 экземпляров, а тиражи журналов — в десятки раз больше. Рост грамотности населения в конце XIX веке привёл к взрывному росту числа читателей, росту тиражей, и опять таки — к поднятию гонораров, коии выросли за двадцать лет с 30-250 рублей за авторский лист — до 1000 рублей за тот же объём (стр. 17, 18). Интересно и указание на самый первый жанровый журнал фантастики — «Идеальная жизнь», издававшийся в 1907 году в Петербурге. Журнал редкий, малоизвестный, вышло всего четыре выпуска — но таки да, формально это наверное самый первый журнал фантастики.

Книга А.Караваева построена по хронологическому принципу — через призму череды обложек изданий рассказывается о содержании изданных в то время фантастических романов, повестей и рассказов, параллельно даются комментарии о влиянии государства и его сановников на книжную и журнальную отрасль. Например страсть Бухарина к грошовым детективчикам привела к возрождению модного до революции способа издания «романа в выпусках» (см. главы про Красного Пинкертона, стр. 58, 60, 72). Попутно рассказывается о работе Попова, Сойкина и Перельмана — как они вернулись после революционной разрухи к бизнесу, чем занялись, каких авторов из старых знакомых привлекали и сколько платили, а так же описан прелюбопытнейший способ искать и привлекать авторов новых, молодых — речь про конкурсы рассказов, объявленные жанровыми журналами («Всемирный следопыт» — и «Мир Приключений») практически одновременно (стр. 121).

Интересно наблюдение А.Караваева, что в период первоначального накопления политического капитала и государствостроения, партия большевиков, хотя от неё зависело будущее страны, не проектировала картину Будущего (в фантастическом, футурологическом смысле), но и не запрещала мечтать оппозиционерам, и поэтому картины Будущего конструировали анархисты (А. Карелин «Россия в 1930 году», 1918), крестьяне (А. Чаянов. «Путешествие моего брата Алексея в страну крестьянской утопии», 1920). В брошюрке Чаянова кстати впервые был использован приём «газета из будущего» — к книге прилагался листок, имитирующий газету из 1984 года! Позднее, спустя многие десятилетия, этот интересный дизайнерский ход использовали в редакциях журналов, например в 1954 году «Знание-Сила» сделали спец.номер, датированный годом 1974). Забавная деталь всех этих утопий — постоянным рефреном звучит что рабочий день составляет два-три часа в сутки, и этого достаточно, мир и так богат и благополучен.

В период НЭПа («новой экономической политики» — так был назван экономический режим, при котором большевики временно поступились идеологией изъятия и сделали уступку реальности: легализовали частную торговлю внутри страны и некоторые производства — для настройки самообеспечения граждан по закрытию потребностей в еде, одежде, комфорте и развлечениях) в издательских и книготорговых процессах шла неравная борьба между частным и государственным, например частным издательствам нельзя было печатать книги классиков и учебники (этот финансово лакомый кусок монополизировало государство). Бумаги частной не существовало, а распределением занималось государство, опять же — в пользу своих издательств, не частных. Кредиты частникам предоставляли под бОльший процент, нежели государственным конторам. Типографии не печатали книгу или журнал, пока заказчик не приносил разрешение от цензора из Главлита. Времена были еще свободные, известны случаи общения писателей, издателей — с цензорами, и даже описан случай когда владелец издательства через суд отменил запрет Главлита на продажу уже отпечатанной книги (стр. 35). В 1930-х общения с цензурой уже не было, никакой обратной связи, только «разрешено» или «запрещено», без права пересмотра. Частным издательствам чинились следующие препоны: 1) строгий лимит бумаги и невозможность ее покупки на стороне; 2) заказ частного издателя в типографии могли отложить на неопределенный срок в пользу выполнения заказа от государственного издательства; 3) кредит в банке давали под 30% а не под 5%; 4) нельзя печатать классику и учебники; 5) наценка для розницы ограничена 5% вместо 35% у государственных издательств; 6) любую подготовленную книгу могли забрать для печати в государственном издательстве. (Показательна судьба Сойкина, который до революции печатал труды Маркса и Ленина, в 1920-е использовал связи с былыми большевиками для удержания своего детища на плаву, но люди стареют, уходят, и с какого-то момента блат просто испарился).

После краткого рассказа о хрестоматийных книгах Толстого, Обручева и Беляева, давно и прочно вошедших в курсы внеклассного чтения, А.Караваев переходит к изучению забытых авторов и региональных публикаций в Калуге, Омске, Канске, Тамбове, Воронеже, Харькове, Ростове-на-Дону, Свердловске. Пересказ краткого содержания романов и повестей, вкупе с фотографиями книжных раритетов, делают чтение увлекательным путешествием в совершенно забытый мир фантастики начала ХХ века. Я даже выписал себе несколько названий — с целью найти их и прочитать, уж больно увлекательно пересказаны эти фантастические повести в книге Караваева. Например упомянутый на странице 43 рассказ Л.Гессена «Восьмёрки», 1923 года, в котором описан герой с расщеплённым сознанием — чем не «Четыре стихии» Р.Шекли или «Множественные умы Билли Миллигана» Д.Киза? Еще заинтересовал роман Ивана Петровича Штевена «Магические очки» (1845 год), пересказанный на странице восьмой — про очки, позволяющие читать чужие мысли. Это же ровно рассказ Михаила Кривича и Ольгерта Ольгина «Очки», напечатанный в «Химии и жизни» в 1985 году.

Импонирует, что А.Караваев рассматривает историю советской фантастики в связке с публикациями переводной литературы в России. Верн и Уэллс, Трэн и Вуд, Беллами и Мантегацца — всё они, и многие другие позабытые беллетристы, подтолкнули местных российских литераторов к написанию фантастических книг и рассказов о полётах на Луну и Марс, к сочинению утопий о далёком будущем, а также выдуманных отчётов (с непременными картами и диаграммами!) об экспедициях в затерянные страны, где найдена пещера полная алмазов, рубинов, и ты самый желанный, и самый любимый, и по возвращению твой портрет в модной прессе на первой странице и в саквояже ворох артефактов затонувшей Атлантиды.

Зарождение научной фантастики неотделимо от научно-технического прогресса. В Новое время (1517-1918) появилась потребность обсуждать моральный рост личности героя (чем занимается романистика). В Новейшее время (1918-1991) — появилась потребность обсуждать влияние технического прогресса на общество. Это разные литературы, у них отличные задачи. В России это понимали Перельман, Сойкин, Попов, в США об этом говорили Гернсбек и Кэмпбелл. Психология и сентиментализм — для БолЛитры, влияние прогресса — для НФ. Эти выдающиеся редакторы и издатели (по обе стороны Океана) воспитали первых фантастов двадцатого века в парадигме рационального мышления и уважения к науке, и потом уже сформировали литературные представления о Будущем.

Не обошлось без странных заявлений. Например, на стр. 110 написано: «Для американских фантастических журналов первых лет характерна скудность внутреннего оформления, порой совсем без иллюстраций».

Оцифрованные выпуски Amazing Stoiries уже лет 20 есть в интернете, желающие могут убедиться что иллюстрации там имеются. Да и в книге Караваева есть рассказ о том как в ленинградском «Мире Приключений» 1928 года Сойкин напечатал перевод романа Абрахама Меррита «Живой металл», сопроводив его множеством иллюстраций Фрэнка Пауля, взятых из гернсбековского журнала (стр. 186, 193).

Восхищение А.Караваевым некоторыми писателями видно по непропорционально большому объёму текста, отданному для рассказа об их книгах. Например блоки о «Гиперболоиде», «Плутонии» и «Земле Санникова» можно было существенно сократить, книги и так уже давно входят в программу внеклассного чтения, изданы многомиллионными тиражами, и даже экранизированы. Местами уважительный пиетет перед классиками не дает сказать А.Караваеву об источниках вдохновения писателей-фантастов. Например в многостраничном описании романа А.Беляева «Человек-амфибия» (1928) сравниваются разные версии романа, взрослая и детская, но не сказано что это по сути — ремейк повести Жана де ля Ира «Иктанэр и Моизэта» (1909, рус. пер. 1909 и 1911), из которой А.Беляев заимствовал и фантастическое изобретение, и имена, слегка изменив последние (Ихтиандр и Гуттиэре).

Вывод, который я сделал после прочтения книги А.Караваева, весьма интересный: советская фантастика 1920-х годов развивалась параллельно с фантастикой США. Журналы использовали конкурсы рассказов молодых писателей для выявления новых авторов; издатели выпускали приложения к журналам в виде брошюр или книг; редакторы приглашали учёных как для рассказов о передовых изобретениях и новых открытиях в науке, так и для объяснения фантастического компонента в каждой значимой художественной публикации (послесловия писались не только к романам, но и к рассказам!). Научная фантастика, как литература просвещения и популяризации науки и техники, развивалась в СССР и США до 1930 года одинаково. А дальше начались суровые расхождения. Американское литературное НФ-наследие 1920-х гг. постоянно переиздается и находится в обороте, описано и разобрано в десятках исследований и литературоведческих статьях, монографиях и энциклопедиях; журналы тех лет в основном отсканированы и доступны в библиотеках. Советская НФ времен НЭПа не переиздавалась до начала XXI века, выбита из оборота на 70-100 лет, и даже не оцифрована в полном объеме. Книги так и остаются раритетами, со всеми вытекающими последствиями — у букинистов стоят 5, 10, 20 тысяч рублей за рваный томик и еще поди его схвати, покупателей, желающих повысить цену, предостаточно. Как итог: исследований НФ времён НЭПа нет, публикации (список будет ниже) представлены превосходными многостраничными мемуарными зарисовками о прочитанном в детстве и юношестве, но без общей картины жанра. Исследователи с тёплой ностальгией вспоминают книги, писателей, журналы, но — это не изучение истории как процесса, это не рассмотрение влияние идей первоисточника — на молодых писателей последующих поколений. Книги Бугрова, Булычева, Прашкевича — это описание старых сокровищ, переборка жемчуга в кладовых жанра. Книга А.Караваева пытается эти жемчужины собрать воедино и последовательно насадить на хронологическую нить, показать воздействие окружающих социальных процессов на НФ-литературу.

Оммаж Троцкому на обложке не случаен. Фантастика времен НЭПа — это овеществлённый троцкизм, самый его экстракт, выраженный в желании скорейшей Мировой Революции (почти во всех фантастических произведениях тех лет рефреном звучала скорая пролетарская всепланетная революция, по всей Европе, по всем континентам), а дальше — ускоренное развитие науки и техники, и плоды прогресса приведут к повышению комфорта в быту и на работе (которой останется лишь час-два в день, а то и в неделю, остальное сделают машины). Фантастика 1920-х годов показывает как развивалась бы страна, если бы у власти остались технократы-руководители, поддерживающие учёных, инженеров, изобретателей, а не номенклатурщики, опирающиеся на сервильных карьеристов.

Книга А.Караваева не первая, рассматривающая российскую фантастику начала двадцатого века в развитии, но первая, содержащая обстоятельный пересказ содержания книг и украшенная цветными обложками их первых изданий. Кроме того, А.Караваев пожалуй первый из исследователей объяснил влияние тиражей и гонораров на количество написанного. До того филологи зачастую игнорировали оплату труда в анализе творчества, как будто писатель — не человек, и питается эфиром или кормится с безусловного базового дохода, или от оброка с крепостных крестьян.