Олаф Стэплдон «Последние люди в Лондоне»

«Последние люди в Лондоне» (1932) Олафа Стэплдона

С использованием рецензии Джорджа Симмерса

За двенадцать лет участия в кружке по чтению популярной литературы я ещё ни разу не бросал книгу, хотя после первых двадцати страниц «Последних людей в Лондоне» был очень близок к этому — они оказались по-настоящему ужасными. В начале по сути пересказывается предыдущий роман Стэплдона «Последние и первые люди», и делается это крайне неаппетитно. На одной странице Kindle я не нашёл ни одного конкретного существительного — только самодовольные и неуклюжие абстракции. Олаф Стэплдон — совсем не дружелюбный к читателю романист.

Несмотря на сомнения, я всё же продолжил чтение, главным образом потому, что названия глав обещали рассказ о Первой мировой войне — теме, которая меня всегда интересует.

Рассказчик книги — двадцатитысячелетний великан с глазами рептилии, родившийся на Нептуне; это новый, улучшенный тип человека, созданный с помощью евгеники.

«Моих родителей выбрали для меня. Они давно были близки друг другу, но призыв завести ребёнка возник из сознания, что нужен именно такой человек, какого они вместе могут произвести».

Он пишет из будущего, отстоящего на миллионы лет, когда Нептун уже колонизирован людьми и, по-видимому, представляет собой социалистическую утопию, где все занимаются интеллектуальными исследованиями — астрономией, физикой или изучением человеческой природы. Технологии давно устранили необходимость в физическом труде, поэтому рабочих классов больше нет. Исчезли и торговцы-буржуа:

«Что касается коммерции, у нас её нет, потому что нет ни купли, ни продажи. И производство, и распределение регулируются организаторами, работающими под руководством Верховного колледжа Единства. Это ни в коем случае не правящий орган, поскольку его работа чисто консультативная; но благодаря постоянному телепатическому общению его рекомендации всегда разумны и всегда убедительны».

В этом совершенном будущем людям почти нечем заниматься, кроме как думать, и все думают одинаково (их мнения, будучи просвещёнными, совпадают с теми, которые умные люди вроде Олафа Стэплдона начинали разделять в XX веке).

Рассказчик — своего рода историк, исследующий более ранние стадии эволюции человечества. Особенно его интересуют люди начала XX века, которых он считает решающим моментом в развитии Расы. Исследовать прошлое ему позволяет развитая уранианами (жителями Нептуна) телепатия, благодаря которой он может проникать в умы людей прошлого. Он — идеальный всеведущий рассказчик: знает не только мысли каждого, но и с высоты уранианского превосходства постоянно объясняет, почему эти мысли ошибочны и насколько примитивны люди по сравнению с ним. Мы, примитивные люди, вызываем отвращение у нептунианских интеллектуалов будущего не только своими взглядами и неуправляемыми страстями, но и запахом:

«В вопросе личной красоты исследователь сначала отталкивается от гротескной карикатуры на человечность, которая у примитивных видов считается совершенством, — примерно так же, как вас самих может отталкивать слишком человеческая животность обезьян».

Стэплдон пишет о

«режиме примитивности, характерном для вашего вида, режиме, отмеченном подавленной сексуальностью, чрезмерным самолюбованием и интеллектом, который одновременно зачаточен и находится в рабстве у неуправляемых желаний».

Телепатия позволяет высшему уранианину иногда подталкивать примитивного человека в том направлении, в котором, по мнению рассказчика, должна развиваться раса (на что бедные люди сами, по своей глупости, не способны). Я никогда не читал книги, в которой автор так снисходительно относился бы к своим персонажам.

Как я уже говорил, я едва не бросил книгу, пока не понял, что она в значительной степени посвящена Первой мировой войне. Через несколько глав эта тема появляется. Главный человек XX века, в чей разум проникает рассказчик, — молодой человек, учитель-стажёр по имени Пол. Мы впервые встречаем его в момент решающего выбора: август 1914 года, и он решает, идти ли в армию. Это ключевой момент, потому что, по словам инопланетного рассказчика, «Европейская война, Война, которая положит конец войнам… сыграла [огромную] роль в том, чтобы направить ваш вид к упадку».

Пол разрывается. С одной стороны, ему не нравится работа учителя:

«И как хорошо вырваться из всего этого фарса преподавания. Всё лучше, чем это. Как хорошо сдать свою совесть на хранение армии. Так, наверное, придёт душевный покой. Как сдать совесть Церкви. Отдай её генералу на попечение».

С другой стороны, благодаря прозрениям уранианского «жильца» в его голове, он не может верить в войну:

«Неужели ему действительно нужно помогать в их глупой войне, их грязной, безумной, обращённой назад войне, которая разрушает цивилизацию, которую должна была спасти».

Выбор представлен как выбор между двумя видами слабости:

«Таким образом, он не решался записаться, опасаясь, что мотивом будет лишь моральная трусость; он не решался отказаться, опасаясь, что мотивом будет лишь физическая трусость или моральная гордыня. Какой бы путь он ни избрал, он почти наверняка будет продиктован чисто эгоистическими побуждениями. На самом деле, хотя решение было принято давно, он с тех пор тёрся в своей иллюзорной клетке морали и эгоизма, как пойманный зверь, который болезненно трётся о прутья без надежды на освобождение».

Нет и намёка на то, что в августе 1914 года человек мог записаться в армию по моральным причинам. Сообщения о немецких зверствах отвергаются как то, во что «в глубине души он не мог поверить». (Мнение всеведущего древнего нептунианина о войне удивительным образом совпадает с взглядами среднего левого интеллектуала 1932 года, когда сообщения о немецких преступлениях в Бельгии уже преуменьшались).

Представив Пола в момент кризиса, Стэплдон возвращается к его предыдущей жизни — ранним проблескам морали и первым сексуальным опытам. Много внимания уделяется эпизоду, когда он смог потрогать грудь девушки под платьем; это произвело на него сильное впечатление. Рассказчик, кстати, из более рациональной эпохи, сексуально совсем не подавлен: он часто отвлекается от изучения людей, чтобы провести долгие экстатические периоды с гигантской (и полупрозрачной) уранианской подругой, которую называет Пантерой. Предполагается, что она очень благодарна за эти редкие знаки внимания.

Мы также следим за интересом Пола к религии, вдохновлённым харизматичным священником Высокой церкви. Биография Пола во многом совпадает с биографией самого Стэплдона. Но в книге инопланетный рассказчик сидит в голове Пола и подталкивает его к «правильным» восприятиям. Самому Стэплдону, надо полагать, приходилось справляться без такой помощи.

В конце концов Пол всё же участвует в войне — не как солдат, а, как и Стэплдон, в составе Друзей-скорой помощи (Friends’ Ambulance Unit). Наконец книга, несмотря на неизменно неуклюжий и нравоучительный стиль Стэплдона, становится относительно интересной: даётся любопытный взгляд на Корпус, занимающий неловкое положение между военными с одной стороны и крайними пацифистами, отказывавшимися от любой военной службы, с другой. Стэплдон пишет о

«мучительном недоумении умов, которые не могли найти гармонии ни с огромной массой своих воюющих собратьев, ни с более непреклонными пацифистами».

Ужасы войны и реакции Пола описаны довольно подробно, и книга почти становится захватывающей — если бы не нравоучительный комментарий уранианина, который гораздо менее интересен, чем сами события. Война показана и как чрезвычайно важный момент в истории человечества, и как катастрофа. Со всей уверенностью невоевавшего человека Стэплдон пренебрежительно отзывается о «жалких» усилиях солдат: «Стратегия ваших генералов, например, представляет для нас лишь тот интерес, какой ваши психологи находят в наблюдении за обезьянами, озадаченными простейшими задачами интеллекта».

После военных лет книга становится по-настоящему раздражающей: огромные обобщения о послевоенном менталитете Расы (под которой, видимо, имеется в виду человечество, но на деле речь идёт только о Западной Европе; сомневаюсь, что описанное им разочарование было так же распространено в Тоголенде или Непале). Стэплдон отчаивается от глупости послевоенных европейских лидеров, но питает симпатию к Ленину — «человеку из нержавеющей стали»:

«Мало-помалу среди русского народа распространялась новая надежда, новая гордость, новая энергия. Мало-помалу они создавали для себя новое сообщество, какого никогда раньше не было на планете. И поскольку они не позволяли никому удерживать власть через богатство, они стали ужасом Западного мира».

В основном война вспоминается с превосходным содроганием, которое кажется скорее эстетическим: в Лондоне, строго замечает нептунианин, памятник сестре Кавелл провозглашает «её мужество и вульгарность её соотечественников».

После отвлечения войной Пол снова мучается сексуальной тревогой. Он всё ещё девственник, несмотря на сексуальную распущенность военных лет. Он в затруднении: не хочет посвятить жизнь почтенному браку с женщиной, которая наверняка будет менее умной, чем он, но с другой стороны отвращён другими возможностями, доступными распущенным. К счастью, женщина, чью грудь он трогал до войны, хотя и замужем за другим, сжалившись над его экзистенциальным отчаянием, отправляется с Полом в трёхнедельный поход с разрешения мужа. Это удовлетворяет Пола, и после этого у него, кажется, больше нет сексуальных стремлений. Не основан ли этот эпизод тоже на биографии самого Стэплдона? Хотелось бы знать.

Нептунианин решает дать Полу понять, что тот был объектом изучения инопланетного разума и что в его сознание вмешивались. В какой-то момент инопланетянин почти извиняется за свои методы: «ментальная вивисекция, которую мне пришлось практиковать над Полом, может показаться просто жестокой».

Он даёт Полу книги — «Эксперимент со временем» Данна (исследование предсказательных снов, очень модное в 1920–30-е годы) и собственную рукопись «Последние и первые люди». Пол продвигается к просветлению и иногда пишет очень плохие стихи, которые рассказчик принимает всерьёз:

Является ли человек болезнью,

которой кровь дряхлой звезды

не может сопротивляться?

И когда созвездия смотрят на нас,

это страх, отвращение, ужас

(перед чумным братом,

отпавшим от красоты)

смотрит туда

так пристально?

Газ — вот что такое звёзды…..

Пол снова становится учителем и проявляет интерес к ученику, который, возможно, является предвестником будущего человечества. В одной главе описывается, кто такие предтечи следующей стадии человеческого прогресса: они большеголовые, необщительные, неконкурентные, неортодоксальные и ненавидящие условности; они очень похожи на стереотип любителя научной фантастики. Читатели 1932 года, возможно, чувствовали себя польщёнными.

Даётся краткий обзор остальной жизни Пола, а затем печальный коoda о конце самой человеческой расы, когда даже Нептун поглощается Солнцем. Но есть намёк на надежду в проекте отправки человечества в другие солнечные системы.

Я понимаю, какую привлекательность эта книга могла иметь в 1932 году своими смелыми спекуляциями о будущем человечества; поклонники Уэллса вполне могли считать Стэплдона следующей большой фигурой. Но меня глубоко оттолкнула тонкость изображения человечества у Стэплдона.

Будущее Стэплдона — это утопический социалистический мир худшего сорта. Детей планируют с помощью евгеники и затем воспитывают сообща. Нет промышленности, потому что всё автоматизировано. Нет торговли и конкуренции. Всё то, что наполняет нас как людей — любовь и воспитание детей, удовлетворение от вызовов работы, соревнование и сотрудничество с согражданами ради улучшения сообществ — всё это исчезло. Всё, что осталось людям, — абстрактно мыслить и иметь мнения. И все они сходятся в одних и тех же мнениях. Я никогда не читал такой тоталитарной книги.

Стэплдон даёт сцену, где все в мире соединяются, и их Расовый Разум объединяется в общем осознании того, чего они хотят.

P.s. от себя замечу, что это — одна из самых подробных рецензий академического (ну почти) толка, что есть в сети. Роман переведён на русский и сейчас, вероятно, крайне интересен с точки зрения мемуара ветерана 1й мировой войны. Т.е. это действительно тот случай, когда детали важнее целого.

Мелкотиражники , я думаю, обязательно должны отметить этот роман и особенно подчеркнуть, что это живой дневник крупного писателя, прошедшего войну, где художественный взгляд сочетается с кровавый реализмом. Кстати Стэплдон был ранен в войне (надышался ядовитым газом) и имел награду. Ушёл на неё как доброволец, но сознательно не в войска, а как водитель санитарной машины.

Еще один роман — величественный философский манифест Олафа Стэплдона, к сожалению, не переведенный на русский язык. Сюжетно и идейно стоит между предыдущим романом «Последние и первые люди» и последующим «Странным Джоном».

«Последние люди в Лондоне» — своеобразный спин-офф (мидквел?) истории, которую Стэплдон рассказал в «Последних и первых людях». Там речь шла о двухмиллиардной эволюции человеческой популяции, в результате которой появлялись многочисленные расы людей. Их обличие было самым разнообразным, так же, впрочем, как и общественное обустройство. В «Последних людях...» больше места уделяется именно восемнадцатым людям, последней расе.

Выскажу несогласие с предыдущим комментатором. Стэплдон в этом романе излагает много мыслей по поводу социальности и высшего смысла существования Человека. Философия космизма буквально разлита по страницам романа. Нет смысла спойлерить, вещь по-настоящему достойна для прочтения и формирования собственного отношения к творчеству автора.

Однако для справделивости отмечу, что окончание романа выглядит немного сумбурным. Дело в том, что здесь, очевидно, автор изложил черновик своего замысла, который позже воплотился в романе «Странный Джон». Кроме того, немного удивляет чрезмерное увлечение автора фатализмом. Де-факто Степлдон переделал финал предыдущего романа — тут затея с панспермией не удалась.

Стэплдон попытался дать остраненный взгляд на повседневную английскую жизнь начала 20 века при помощи того же приема, что и Уэллс во «Сне»: представитель далекого будущего каким-то образом становится наблюдателем «изнутри» вполне заурядного человека. Результат: усыпляюще скучный «социально-психологический» роман без настоящей психологии и без настоящей социальности.