Чайна Мьевиль «The Rouse»

«Призрак бродит по Европе...»

Прошло десять лет с последних дней Нового Парижа. Тишина казалась бесконечной. Но чу! — молчание нарушено. После долгого перерыва Чайна Мьевиль трубит «Побудку». Или всё-таки лучше «Подъём»?

Предупреждаю: всё, что последует ниже, является хотя бы в исчезающе малой степени спойлером. Многих подобное следовое количество не смутит, но если вы, подобно мне, из чистоплюев, ненавидящих даже слишком подробные аннотации, и предпочитаете воспринять книгу так, как она была задумана автором, то рекомендуется проследовать мимо. Ну или, на худой конец, ограничиться последней строчкой.

Отправная точка — начало семидесятых. Перед нами разворачивается история Морин Таунс, которую все называют просто Мор. Студентки на факультете истории идей, которая на самом деле предпочла бы заниматься рисованием, а также — упс! — матери-одиночки. Связь была случайная, но Мор твёрдо решила сохранить ребёнка. Так что пока-пока, высшее образование (не больно-то и хотелось). Прощай, карьера художницы (жалко, но ничего не попишешь). Тяготы жизни неспешно разворачиваются заодно с портретом эпохи. Поиски работы, друзья-радикалы, депрессия и самокопание. Эксперименты с формой и типографикой — на первых порах прямая речь даже не будет выделяться кавычками, усугубляя эффект потока сознания. И потока самой жизни. Мор неспешно дрейфует по нему, десятилетие за десятилетием, и смотрит, как подрастает её сын Эван. Довольно замкнутый и странный малый, откровенно говоря — или это просто мать его не понимает? Так или иначе, родительница и дитя всё больше отдаляются друг от друга. Однажды Эван, уже практически взрослый, сбегает из дома. Пропадает на несколько лет, чтобы вернуться уже завербовавшимся в ряды ВВС. Новые отлучки, новые неловкие беседы, недосказанность, порождённая необходимостью хранить военную тайну. И вот, как гром среди ясного неба, приходит известие о гибели сына. Эван мёртв, и обстоятельства заставляют подозревать самоубийство. На этом мы оставляем раздавленную горем Мор. Конец.

...Ха, купились? Не волнуйтесь, «жизнь — это только пролог к истории с привидениями». А это была «История жизни», пролог романа, нулевая часть из тридцати с лишним. Хотя, будем откровенны, убийственно обстоятельный пролог — на добрую сотню страниц. Впору заподозрить, что это двойная ловушка: отпугнуть нетвёрдых духом — ибо куда там пресловутому протягиванию кабеля и анальной личинке (впрочем, про поиск глистов в заднице у сына тоже будет) — и убаюкать подозрения тех, кто, не зная репутации автора, настроился на «большой роман» без примеси фантастики. Но это всё-таки Мьевиль. И, должным образом загрунтовав холст, он начинает. Маховик событий понемногу раскручивается. Героине звонит незнакомец со словами «У меня есть информация о смерти вашего сына». А параллельно начинает развиваться вторая (или на самом деле первая?) сюжетная линия, в центре которой десантник Стивен Аллардис, чем-то похожий на Эвана — у него тоже напряжённые отношения с матерью (хотя у него есть брат и любимая тётушка), он тоже сбежал из дома и завербовался в вооружённые силы, и тоже по ходу службы начал сталкиваться... с чем-то не очень понятным. Трудноописуемым. Тревожным.

Я уже довольно жирно намекнул, с чем именно. Да, хотите верьте, хотите нет, но Мьевиль написал историю о... ну, вы поняли. Ни к чему повторять лишний раз, профессионалы не очень любят слово на букву «п». И на букву «м» тоже. Даром что есть столько альтернативных терминов из всех областей знания: мифологии, философии, математики, даже лингвистики. Ревенанты, ханту, гидим, леспри, функции, суплетивы, опять же Поднятые — выбирай не хочу, это только ничтожно малая часть. Эвфемизмов много не бывает. Вы можете подумать, что для автора это шаг назад — но я буду вынужден вежливо, но непреклонно не согласиться. Это возвращение к истокам. «Новый вирд» обращается к самой классике вирда старого, к прототипической его форме — и делает её великой вновь. И далеко не только в смысле объёма. Вы думали, что знаете назубок все клише, что о неупокоенных нельзя сказать ничего нового? «Ну не, ребята, — говорит Мьевиль, — к чёрту призракологию, к чёрту травмы живых и неоконченные дела ушедших, долой затёртые метафоры и бряканье ржавых цепей. Пора вспомнить, что смерть остаётся великим неизвестным — и побеседовать с нею на языке неизведанного».

Как бы то ни было, отсылок к классикам тут будет много, прямым текстом — в Отделе R (в переводе, как ни передадут название, он практически обречён стать «Отделом П», что повеселит определённую прослойку читателей) сложно остаться неначитанным, так что не обойдётся без окаянного Монти Джеймса (и множественных предостережений любопытным), без старины Ходжсона (тут даже будут электрические пентакли), и сам Артур наш Ллевелин Мейчен подмигнёт пару раз из теней. И даже сама структура в некотором смысле следует заветам классиков — тут и монументальность готического романа, и, в первую очередь, дотошное предуготовление атмосферы. Первые сто с лишним страниц Мьевиль одержимо вкладывается в пресловутый «эффект реальности», дотошно создаёт картину мира, который ничем не отличается от нашего, где все отдельные сюрреалистические штрихи — это особенности чужого восприятия да стилистическая игра. И на этом фоне первые вторжения сверхъестественного, когда ломается, расшибается вдребезги сам язык, бьют как обухом по голове. Работают с двухсотпроцентной эффективностью. Здесь сюжет уже берёт настоящий разгон, и от книги становится тяжело оторваться: чередование линий входит в накатанный, почти гипнотический ритм, и следить за обеими в равной мере интересно.

Из тяжкого, угрюмого реализма «Побудка» перерождается вполне себе в хоррор — тоже вполне хмурый и грозный, но каким ещё ему быть? Тем не менее, не могу сказать, чтобы это целиком был роман ужасов. Для этого он должен был быть по меньшей мере втрое компактнее. Со временем читательская привычка всё-таки берёт своё, мурашки перестают бежать по спине всякий раз, когда текст разлетается на осколки — но это не значит, что история становится однообразной. О нет, просто всё яснее становится, что всё это время перед нами была не просто модернизированная готика, а всё он же, чисто мьевилевский new weird. О, здесь будет всё то, за что мы автора знаем, ценим и любим. Отвязное метафизическое хулиганство, небрежные отсылки в диапазоне от Гильгамеша до Хайдеггера с Лаканом, странные секты с безумными теологиями и дикие технологии, которые зачастую можно назвать таковыми лишь с большою натяжкой. Наукообразный и философский жаргон, который используют персонажи, в особенности неподражаемая доктор Крум, не столько затемняет, сколько подсвечивает: никто здесь не знает, с чем на самом деле имеет дело, простите за тавтологию. Да и кто скажет, что по-настоящему хочет знать ответы, если от одной постановки вопросов порою мороз бежит по коже?

«Подъём» громаден. «Подъём» амбициозен. Он немного похож на «Страну Вечного Лета» Райаниеми, если бы та претендовала на размах «Криптономикона», да ещё была написана чуть выцветшими, но ещё не утратившими сюрреалистическую силу чернилами «Кракена». Сюжет, охватывающий десятилетия и несколько континентов, многочисленные непереведённые иноязычные вставки, включая русский (найти носителя товарищ Мьевиль всё-таки поскупился, а жаль), громадная эрудиция, множественные типографские и нарративные эксперименты, интерлюдии-обрывки из реальных и вымышленных источников. Но в этой-то грандиозности и кроется главная слабость: конструкция буквально проседает под собственным весом, под эпической избыточностью. Сюжет временами буксует, выдерживать одинаковый темп обеих веток не удаётся. Сперва кажется, что история Мор вторична по отношению к Аллардису, что она лишь эдакий Измаил, наблюдатель, влекомый бурным потоком событий и смертей, вынужденный свидетельствовать завершение длительной драмы. Во второй половине кирпича происходит кульбит, и Морин становится весьма деятельным персонажем, зато во флэшбэках Аллардиса то и дело наступает затишье, исполненное преимущественно самокопания, смутной тревоги и призывов сделать хоть что-нибудь. Создавая атмосферу, эти затыки также наращивают объём — и весьма мешают насущной задаче удерживать в голове все элементы происходящего, имена, пароли, явки, смутные полунамёки, грёзы и эпифании. А потому, к сожалению, не могу сказать, что в финале у меня пазл сошёлся до конца. Осталось впечатление, что я что-то упустил, чего-то мне не хватило, чтобы целое заиграло всеми красками — и языковой выпендрёж, достигший в кульминации своего апогея, нисколько не способствовал облегчению восприятия. Напротив, дезориентировал ещё сильнее: это, конечно, круто, но хорошо бы ещё понять, что именно это такое!

И тем не менее было круто. Я с радостью поставлю этот кирпич на полку в качественном переводе, с разъяснением армейских сокращений и не самых прозрачных историко-политических отсылок — может, тогда сумею разобраться целиком. Не завидую переводчику — работать с этим текстом будет сущим кошмаром. И даже с учётом того, что Мьевиль у нас ещё вроде бы издаётся, в ближайшее время его если и ждать, то по меньшей мере с одним шрамом от цензуры — есть там одна скоромная сценка, хорошо хоть, не ключевая. Главное, чтобы ревнители не добрались до другой, действительно сюжетно значимой — она заставила меня сказать «Ух!» даже на фоне недавнего знакомства с «Троном из костей». Ну, поглядим.

В общем, если автор и впрямь решит объявить, что это его главная последняя работа, после которой нечего сказать, то уходит он на высокой ноте. Ну, или на паре нот: «Вставай, вставай. Труба зовёт».

tl;dr: Мьевиль всё ещё торт, хотя поначалу старательно прикидывается селёдкой под шубой.