Дж. Г. Баллард «Доброта женщин»

Ни один автор не обнажается в своей прозе полностью, даже когда пишет дневники. Особенно автор художественной прозы. Особенно опытный настолько, что логика художественного сюжета въедается в его мозг на уровне рефлекса. И тут я вижу в первую очередь литературную игру. И я бы очень разочаровался, если бы автор уровня Балларда на склоне лет опустился до банальной литературы травмы (для начинающего автора это было бы ещё простительно, но не для автора на пике своей художественной мощи). И потому роман символично начинается с расхождений с «Империей Солнца», и расхождений откровенных. И символично заканчивается фильмом по прошлому героя, по той самой книге, «Империи Солнца», в которой он сам играет эпизодическую роль. Это такая же реальность, как соседские дома, преобразованные в декорации предвоенного Шанхая. Реконструкция прошлого, в которой настоящего прошлого может быть гораздо меньше, чем явного вымысла, несущего, впрочем, настоящие ощущения от настоящего прошлого. Отражение внутри отражения отражений.

Постмодернистская игра по основам собственной жизни – трагичная и намеренно шокирующая, с обильным и невероятно навязчивым упоминанием названий собственных книг – почти насильственное предложение сравнить их содержание с эпизодами личной – отражение в отражении отражения – жизни автора. Игра на грани контркультуры и вразрез с ней (не зря же герой даже в контркультурной среде чувствует свою непохожесть на всех этих хиппи). Даже откровенные, анатомически вычерченные сцены секса, многие из которых по определению специфичны, если не сказать возмутительны, холодны по своей форме, как официальное засвидетельствование преданности, доброты, любви, и рассредоточены так, что не столь возмущают (или возбуждают), а скорее намекают на какой-то большой сквозной глобальный смысл истории. И этот смысл вроде бы есть. Он в начале и вовсе кажется весьма прозрачным: «Секс и смерть как коррида». Противопоставление одного другому, доходящее до скелетности чувств, до хордовых инстинктов. Секс как «процесс, единый для всего живого» и смерть, довлеющая над всей жизнью как таковой, по-своему очаровавшая героя с ещё юных лет. Но со временем это отчетливое начинает дробиться и расплываться, создавая свою многомерность. Шестидесятые превращаются в аналог Третьей Мировой, оставляющий после себя никому не нужных ветеранов. Начало их и конец так же «перемешивают» реальность, как война в «Империи Солнца». Захлебывающаяся в своих физических проявлениях жизнь взамен бравады грядущей войны и в то же время – стерильность подавленных на корню эмоции. Смерть и насилие идут рука об руку, усложняясь и калеча. Но роман трудно назвать и романом о своём поколении. Он вообще становиться похож на набор разбросанных по полу кубиков из которых можно собрать всё что угодно (особенно если всё в мире смешано и перемешано со времен уже давней войны). Тот же роман о своём поколении. Роман о телекультуре, постепенно превращающейся в бесконечное порно (и символическое порно, можно так сказать; попытка предсмертного внутреннего обнажения больного ученого и актера – весьма гротескное тому подтверждение). Или роман о своей нации, прячущей эмоции так далеко, что заняться диковинным сексом для них проще, чем показать друг другу чувства (а издатели дилогии сильно подыграли этой версии, разместив в книге и коротенькое злое эссе Балларда в адрес английской нации). А кто-то увидит всё то же банальное авторское обнажение, и по-своему тоже будет прав: такова игра – текст, приобретающий многозначительность через свой символизм, может быть одновременно как переполненным смыслом, так и не имеющим его вовсе. Но одно мне кажется бесспорным – роман написан с огромным мастерством. Такую кашу заварить в принципе можно только имея огромное мастерство. Чтоб вот быть одновременно прямолинейным, откровенным до возмущения, но при этом обладать недюжинной хитростью многозначительных деталей и слоистых тем. Отражения внутри отражения отражений, в которых, кажется, есть один настоящий, обнаженный до плоти истинный образ, – но какой из них он? И не есть ли это метафора человеческого существа как такового?

Кстати, по-моему, самый интересный образ тут – дети героя. В анатомически четком авторском мире, в котором даже доброта женщин существует в виде четких плотских касаний и запахов, они существуют в каком-то совершенно эфемерном виде, где-то на отдалении, но рядом, как духи, вне этого авторского пузыря. Но они – единственное, в чем проявляется авторская нежность, лишенная завуалированных, обернутых в пошлую плоть эмоций. Но свободу от прошлого герой получает в тот момент, когда они будто бы исчезают из его жизни. Так возвращается ли герой к настоящей, подлинно простой реальности или полностью уходит из неё в конце? У меня на это нет четкого ответа. Но именно это – отсутствие четкого ответа в, казалось бы, четкой по форме и обманчиво четкой по содержанию прозе – меня и завораживает в данном конкретном случае, во всём этом романе.

Я бы сказал, что в этих романах становится понятно, почему Баллард стал Баллардом, а не, предположим, Желязны или Силвербергом. Причём куда показательнее как раз «Империя солнца», позволяющая связать и его фантастику, и классическую «Выставку жестокости», и более поздние романы через японский лагерь для интернированных. «Доброта женщин» всё-таки в определённой степени то ли самооправдание, то ли сеанс автопсихотерапии. Так сказать, автофикшн, отчасти вымышленная биография, а не тот мусор, что обычно определяется под данным жанром.

Книга о жизни. Рассказ густо перемешан сексом, практически каждый эпизод его содержит. Вместе с тем это такая концентрированная психологическая проза, рассказ о жизни в пятидесятых и шестидесятых человека, пережившего войну, человека, который постоянно пытается что-то найти, что-то потерянное. Для этого он мечется из стороны в сторону, пробует то одно, то другое и в конце концов понимает, что жизнь, в общем, прошла, и жизнь, в целом, неплохая