Антонио Муньос Молина «Ночь времён»

Любовь как дар или как проклятие?..

Если бы книги имели темперамент и характер, то этот роман я бы с полным основанием отнёс бы к массиву интровертных. Потому что практически всё, о чём рассказывает нам герой книги мадридский архитектор Игнасио Абель, пропущено сквозь его восприятие и несёт на себе отпечаток личности самого рассказчика. Любое внешнее событие мы узнаём и оцениваем как бы пропущенным сквозь фильтр личности самого Игнасио.

Дальше...

И именно потому этот роман имеет форму потока сознания — мы как бы погружаемся в водоворот и иногда хаос мыслей и чувств нашего героя, где образы скачут чехардой и меняются с одного на другое, где события перемешиваются в один клубок гордиева узла, где память выплёскивает на поверхность сознания Игнасио события вовсе не всегда в их хронологической последовательности, а так, как происходят эти выбросы — то тут, то там, то следствие, то причина. И требуется изрядное читательское самообладание, чтобы не рвануть на груди рубаху и не послать эту довольно сложную для чтения и восприятия книгу к едрене фене, а терпеливо и спокойно распутывать эти ариаднины сплетения событий и поступков, мыслей и чувств.

А вообще в качестве характеристики этой книги в голову пришло вот такое никак не связанное с литературой слово — анатомия. Был в своё время весьма популярный польский фильм «Анатомия любви» (Барбара Брыльска великолепна, да и вообще лента топовая), и именно о нём я вспомнил в первую очередь, когда пошла в ход вся наша любовная лирика. И этот роман как нельзя точно можно охарактеризовать этим словосочетанием — анатомия любви — так думал я довольно долго.

Однако по мере чтения я всё больше понимал, что определение «анатомия» в этой книге гораздо более широкое и глубокое. Потому что здесь мы найдём и анатомию войны, и анатомию измены, и анатомию страдания, и анатомию страсти, и даже анатомию секса (хотя тут автор оказался большим молодцом и не погнался за голым натурализмом, но сумел при всей подробности и детальности описаний любовных страстей не скатиться в пошлость и вульгарность). Анатомия страха тоже в этой книге занимает весьма значимое место, равно как и исследование и детальное рассмотрение прочих мельчайших движений человеческой души. Т.е. в принципе пытливый и внимательный читатель встретит в этом романе анатомию если не всего и вся, то очень многих явлений личной и общественной, а также политической жизни людей того времени. При этом каждое такое явление автор романа раскапывает и исследует с дотошностью настоящего анатома или патопсихолога.

А время не самое романтическое: история отношений испанца Игнасио Абеля и американки русского происхождения Джудит Белый начинается осенью 1935 года — Испания охвачена бурной политической жизнью. Общество расслоено не только на главные противостоящие группы и партии, но и внутри политических течений тоже масса разногласий и соперничества. Коммунисты и анархисты, социалисты и либералы, монархисты и фашисты — политическая каша невообразимая. И тут же политически активные группы и партии националистов всех мастей. И всё это обостряется социальными движухами самого яростного толка: убийства и похищения людей, полное отсутствие каких-то прав и свобод. Безволие власти на фоне начавшейся гражданской войны — и всё это, напомню, в формате буквально анатомического, т.е. детального и подробного исследования и описания.

И всё-таки главной и основной темой остаются взаимоотношения между Игнасию и Джудит — их взаимная любовная страсть и стремление быть вместе. Но тут же мы читаем ситуацию с супругой нашего героя-любовника. Которая сначала ничего не замечает, но затем постепенно начинает что-то подозревать и о чём-то догадываться, пока наконец не натыкается на любовную переписку Игнасио и Джудит. И дополнительно какие-то свои оттенки происходящему привносят какие-то мысли и чувства детей семейства Абель, их дочери и сына. И другой ракурс происходящему придают замечания тех, кто находится в окружении нашей влюблённой пары и иногда отпускает по их поводу какие-то реплики или даже просто внимательные взгляды.

Конечно, финал романа меня с одной стороны обрадовал, но с другой стороны было понятно, что автор пошёл на поводу у читателей и захотел подкинуть нам (читателям) ещё одну порцию романтико-лирики, но и драматизма. Но оставим этот авторский ход за границей наших оценок.

Да, об оценке. Первое время настрой для книги был не самый благоприятный — раздражала авторская манера изложения, длинноты текста неимоверные (даже Набоков отдыхает, а вот Маркес сравним); да ещё вот эта склонность автора к детальнейшим и подробнейшим описаниям (и тут уже Эмиль Золя в качестве эталона сравнения подкрадывается в наш отзыв); а ещё и такая же детальность в описании всех движений души и чувств наших героев (бог ты мой, Фёдор Михайлович, пожалуйте-ка тоже сюда!) — в общем, чтение было не самым лёгким занятием. И первые порывы были едва ли не троечные. Однако по мере погружения в книгу моя внутренняя оценка менялась и неукротимо ползла в сторону повышения, так что в итоге роман получает никак не меньше 9. Это было мощно!

Не для удовольствия, а Ликбеза ради.

Если вы любите очень много имен и сваленных в кучу исторических фактов, то эта книга для вас.

Испания, 1935-1936 годы. Страна погрязла в гражданской войне. Аналог нашего «утром — Керенский, вечером – Троцкий», только намного более кровавый. Бедность в деревне, разгул криминала в городах, расстрел интеллигенции.

Повествование немного напоминает стиль Виктора Гюго: та же образность текста, длинные витиеватые предложения, взгляд на события отстраненно, словно бы от третьего лица, хотя по идее мы находимся в голове главного героя. Персонажей, которых тебе только что представили, мы узнаем от детства и до смерти всего в нескольких кадрах, причём нарезка этих кадров следует друг за другом на довольно большой скорости. По ходу повествования будут какие-то пояснения, но примерно половину книги меня подташнивало от такого галопа. Вот профессор Росман идёт по вокзалу с портфелем в руках. Прыгаем назад во времени: вот он преподает студентам, посещает международные конференции. Перемещаемся в будущее: вот профессор лежит вместе с несколькими дюжинами трупов в общей яме. Да, этот прием позволяет нам осознать, с какой скоростью происходили политические перемены в стране. Прочувствовать ужас людей, которые ещё вчера спокойно учились работали и наслаждались жизнью, а сегодня оказались персонами non grata. У меня в этом месте возникла параллель со Сталинскими репрессиями и литературой политических заключенных.

Но какая же СКУКА. Да — образность, да — красивый язык, да — яркие картинки. Но читать это невыносимо. У Гюго, как и у Диккенса, читатель стоит прямо за спиной у героя и буквально слышит его шепот, чувствует запах его пота. А здесь я как будто смотрю постановку из лениво отыгрывающих актеров. Мне все прекрасно видно, слышно крики умирающих, но ни к кому из них я не испытываю привязанности и сочувствия. Просто еще один статист отошел в мир иной.

Любовная линия главного героя представляет собой самый банальный троп в истории романов. Жена надоела: нарожала детей и исполнила свое предназначение. А главному герою хочется магии-страсти-романтики, не для него все эти низменные, практические желания в духе «построить дом, посадить дерево и завести ребёнка». Ему подавай волшебную фею с развивающимися волосами за пианино, либо юную нимфоманку на каблуках с сигаретой в («тонких влажных») губах. За ними следуют «игривый локон волос», «блестящие глаза», «белое сладострастное тело» и так далее, и тому подобное... Не хочу обозначать конкретную аудиторию по гендерному и возрастному признаку, которой подобный текст пришелся бы по вкусу, замечу лишь, что я к ней не принадлежу.

Вообще возникла неожиданная мысль: почему мужчины так цепляются к курящим женщинам? Одни постоянно демонизируют привычку как полную вульгарщину, другие – берут её за основу своих воспаленных фантазий. Да что вы прицепились так к этому курению?

Но это так, сайд-бар. А по итогу, роман в меня не попал. Создалось ощущение, что эта книга была написана сразу в расчёте на большую литературную премию, но никак не на читателя, свернувшимся клубочком с книжкой на диване.