Юрий Рытхэу «Скитания Анны Одинцовой»

— И все-таки это будет взгляд со стороны, — возражала Анна.

— Разве там, в тундровой яранге, вы не смотрите со стороны? — усмехнулся Беликов. — Что бы вы там ни утверждали, но чукчи всегда будут к вам относиться как к тангитану. Кстати, вы знаете, что значит это слово?

— Знаю, — кивнула Анна.

— Негативная окраска этого определения особенно сильна среди кочевников.

— Моя задача и заключается в том, чтобы мои родственники начисто забыли, что я тангитанка…

— Это почти невозможно.

— Вы судите только исходя из своего опыта.

— Да, — почти с гордостью заявил Беликов, — мне удалось завоевать доверие и уважение оленеводов. И это немало. Многие мои коллеги были в первые же месяцы изгнаны из стойбищ, а в Хатырской тундре даже одного учителя убили…

— Вы учили людей, навязывали им чуждую культуру, чуждую философию, чуждый образ жизни, а я и не собираюсь этого делать. Я хочу и буду жить их жизнью, ничего им не навязывая.

— А как же прогресс? — заволновался Беликов. — Наша задача — нести свет просвещения в массы, искоренять в их среде невежество, суеверия, дикие обычаи! Весь смысл утверждения Советской власти на Чукотке именно в этом!

— Вы внимательно посмотрите вокруг, Лев Васильевич, — мягко возражала Анна. — Много ли дал этот самый прогресс чукотскому народу? Ну, грамоту, какие-то технические новшества, но внутреннюю жизнь, нравственную жизнь изуродовал.

— Ну, насчет нравственности я бы на вашем месте поостерегся говорить, — с усмешкой заметил Беликов.

— Вы считаете, что борьба с шаманизмом — это правильно? Это борьба с мракобесием? Вы долго жили в тундре, в яранге Ринто. Он тоже мракобес, отсталый человек, невежда?

— Ну, Ринто — это совсем другое, — замялся Лев Васильевич. — Это уникальная личность. Вот если бы такие люди пошли вместе с нами, вместе с большевиками — это было бы настоящей победой ленинской идеологии!

— Но ведь Ринто, кроме того, что шаман, он еще и хозяин стада, буржуй, эксплуататор».

На дворе 1948 год. Совсем недавно закончилась война. Анна пережила блокаду и готовится к экспедиции. Она красивая молодая женщина — ей 36 лет. И вот вроде бы научная группа не вызывает каких-то вопросов – сплошь специалисты по выбранной теме. Но при этом:

1. Отправляют ее одну. На минуточку. Женщина. Молодая (36 лет). Первый раз в экспедиции. Без опыта полевой работы! Без знания языка! Очень сложные условия — крайний север, холод. Вот как вообще можно было это допустить? Да в лаборатории не разрешается работать одному, потому что мало ли какая экстренная ситуация. А тут – в край непуганных чукчей?

2. Экипировка – смехотворная. Тулупчик, ватник и меховой спальный мешок. Все оказалось практически бесполезным. И большей частью пошло на футляры для хранения фототехники.

3. На месте ее толком никто не ждет. Непонятно, были ли вообще какие-то договоренности, или просто бумага с печатью на деревню дедушке. Так или иначе, поддержки у местных властей Варвара практически не находит. Они сбывают ее чукчам и забывают. Ни проверить, как она там вообще, ни предложить какую-то помощь. При этом вроде бы какие-то параллельные экспедиционные работы в этой местности тоже идут, о них есть упоминание, когда экспедицию Варвары продлевают на год, а потом еще на один.

4. Чукчи вежливо терпят ее месяц, потом намекают, что пора бы ей валить домой. Сначала мягко, потом все жестче. Но ей некуда деваться (и вот тут непонятно, насколько некуда), потому она остается, чем вызывает раздражение и из статуса гостя быстро переходит в статус пригретой бродяги, от которой никак не избавиться. На таком положении она живет и работает оставшиеся 3 года.

5. С самого начала было понятно, что экспедиция не особенно задалась. Жуткие условия, голод (не раз в дневнике указано, что хуже, чем в блокадном Ленинграде – Варваре давали ровно столько пищи, чтобы она не умерла с голода, причем обычно самой плохой), проблемы со здоровьем, очень тяжелая моральная обстановка – найти общий язык с чукчами не вышло, даже когда она этот самый язык выучила. И при этом она не бросает это все, пусть не при первой, но хотя бы при второй возможности, и не уезжает. Напротив, экспедиция дважды продлевается.

Насчет голода хочется остановится отдельно. Представляете, человек, переживший блокаду, через несколько лет снова погружается в это вот все – голод, холод, грязь. Да еще рядом не коллеги, которые поддерживают, а чужие люди, которые ненавидят. Вот никак не верится, что человек на это бы пошел без серьезной причины. Защита диссертации таковой не кажется.

6. Когда Варвара возвращается в Ленинград, ее здоровье серьезно подорвано. Коллеги говорят, что она выглядит на 60 лет вместо своих почти 40 (хотя по имеющимся в сети фото этого и не скажешь). Работать она уже почти не может, пишет пару статей и на этом все. А ее записи и фотографии фактически забывают в архиве на 70 лет. Так чего ради вообще была эта экспедиция?

Возникает ощущение, что Варвара пыталась в чукотской яранге от чего-то или кого-то спрятаться. За небольшое время до экспедиции она разводится с мужем. Неизвестно, насколько это ее огорчило, но возможно тоже добавило стремления убежать в глушь. У нее было несколько возможностей вернуться, и казалось бы, что года полевой работы хватило бы для дисера (это был стандартный срок для такой работы), но она остается еще на два! Почему? Самоотверженность исследователя?

Несколько странно, что нигде в дневнике не попадается упоминания о том, что Варвара пытается как-то оправдать свое присутствие в яранге. Она не предлагает помощь по хозяйству, не пытается учиться чему-то, кроме языка. Понятно, что такое поведение гостьи мало кому могло понравиться. При этом часто она жалуется, что ей прямо указывают на то, что «кто не работает, тот не ест» и ругают, что она ничего не делает, только пишет, да еще тогда, когда все спят – жжет свет и приманивает тем самым злых духов.

Если она что-то и делает, то редко и фактически из-под палки. При этом ждет, чтобы ей помогали. Сшили одежду, например. Не просит научить, как сшить самой, а именно ждет. Казалось бы – уже давно бы освоила это занятие. Но нет. Возможно, сложности ее быта связаны еще и с непростым характером самой Варвары. Такое ощущение, что она видела себя только исследователем и полагала, что ей все должны.

В конце-концов, с местной администрацией она тоже не поладила. Причины опять же, неизвестны. И тем самым еще более странно, что человека, который с трудом налаживает отношения, отправили в командировку одного! Вряд ли ее характер резко изменился только в тундре.

Непонятно, почему за все это время (3 года!) никто ее не навестил, не проверил, как идет работа, не забрал часть материалов, наконец? Наверняка же у нее был научный руководитель. Наверняка должны были быть какие-то отчеты, на основании которых принималось решение о продлении экспедиции? Этой информации в книге нет и эти вопросы никак не поясняются. Нет также информации и о том, что она связывалась с другими исследователями на месте. Только посылала несколько телеграмм в Ленинград, фальшиво оптимистичных.

В общем, какая-то тайна явно тут присутствует, и, наверное, мы уже не узнаем, какая.

Приведу несколько фрагментов из дневника.

Вот, например, имена чукчей:

«Невдалеке друг от друга располагались яранги Тымнэнэнтына, Тымнэлкота, Номгыргына, Кэргуги, Майныкааквыргына, стойбища Омры-тагына и Тымнэнкау».

Это только имена. Оцените, насколько непросто было выучить язык с нуля.

Про вопрос семейных традиций.

Яранги Номгыргына и Кааквургокая — они между собой двоюродные братья (елгытомгын), а также яранга Тымн’этынагыргына находятся в групповом браке — гэн’эутумгыт, так что, по словам Етгэут, у Номгыргына, кроме его трех жен, по групповому браку его женами являются жена Кааквургокая Рагтын’аут и жена Тымн’этынагыргына Омрытвал, в свою очередь, жена Номгыргына Элмырултынэ является женой Кааквургокая, а вторая жена Номгыргына Оотынэ — женой Тымн’этынагыргына. Кроме того, уже не по групповому браку вторая жена Тымнэлкота Тын’эны тоже якобы является женой Номгыргына. Етгэут говорит, что у Номгыргына теперь, кроме его основных трех жен, две жены по групповому браку, а шестая Тын’эны [Кузнецова 1948–1951: 405.Л. 77–78]

Про еду:

13 сентября 1948. <…> Варили кашу ямгарэлкирэл (на вкус хуже питыи темно-красного цвета, а эта каша более жидкая и зеленоватая, в ней, видимо, только содержимое желудка оленя [Кузнецова, 1948–1951: 334].

17 сентября 1948 г. <…> Подала листоквашу, макали в нерпичий жир; печень, почки, нижние части ног все в крови. Пили чай. <…> Под вечер кушали вареное мясо (не свежее, но вкусное, напоминает копченый окорок) [Там же].

19 сентября 1948. <…> Сегодня мы взяли белой муки 4 кг, и Пенят пошла печь лепешки. Очень захотелось поесть мучного, подобное желание у меня было в пути с солью (путь —

возвращение с ярмарки). Почувствовала сильную слабость от бессолевой пищи, а когда доставала из ящика лекарство для больной, обнаружила соль, и весь день мясо кушала с со-

лью. Почувствовала возвращение силы и бодрость.

20 сентября 1948. <…> Едим мороженое мясо — строганина, тонко нарезанные кусочки макаем в нерпичий жир

21 сентября 1948. <…> На ужин подали несвежую печенку (понты) и опаленный низ ног. Все в крови, мороженое,

22 сентября 1948. <…> Нам подали мороженую листоквашу, конечн[ости] ног в крови, моро[женое] мясо и чашку с тюл[еньим] жиром (всё макали).

26 сентября 1948. <…> Кушать меня с Пэглят пригласили к Тайю, подали кыкватол (блюдо из квашеных в тюленьем мешке листьев ивы), замороженную (сладкую на вкус) кровь (макали в нерпичий жир) и сладкие замороженные коренья (недавно изъяли из мышиной норы, в норе бывает много кореньев), затем чай.

28 сентября 1948. <…> Кушала сырой мозг оленя (с солью), предложили обглодать ногу оленя (сырую, жилы), но я отказалась.

21 декабря 1948 г. <…> Омрытвал теперь у Тымнэнэн-тына, заходили к ним, кушали головной мозг, Омрувакотга-ут дала мне выпить глазную жидкость оленя. [Кузнецова 1948–1951: 336].

Цитата:

«Эпилог

В феврале 1978 года я прилетел в аляскинский город Фэрбенкс читать лекции в местном университете. В один из свободных вечеров мой хозяин, известный профессор-эскимолог Майкл Кронгауз, загадочно улыбаясь, сказал:

— Тебе предстоит очень интересная встреча.

Одноэтажный дом утопал в сугробах, но к крыльцу вела довольно широкая расчищенная дорожка, вполне достаточная, чтобы проехать.

Не успели мы выйти из машины, как входная дверь распахнулась и на крыльце показалась женщина. Густые седые волосы обрамляли ее очень смуглое лицо, на котором ярко светились голубые глаза. «Сучьи глаза», как это ласково и нежно звучит на чукотском, но очень непривычно для белого человека.

— Амын етти! — поздоровалась она по-чукотски, приглашая войти в дом. Она продолжала говорить на моем родном языке. Только изредка останавливалась, вспоминая забытое слово. Говорила она совершенно без акцента, чуточку нараспев, как говорят тундровые люди, кочующие по Чукотскому полуострову.

Майкл Кронгауз оставил нас одних и мы проговорили с Анной Одинцовой почти до утра, переходя с русского на чукотский и обратно.

И только перед расставанием я наконец осмелился и спросил:

— А где Атата?

Анна Одинцова ответила ровным голосом:

— Он погиб во льдах. Я добралась до берега одна.

У меня тут же возник вопрос: как мог Атата, эскимос, человек сильный, выносливый, знающий движение льдов в Беринговом проливе, погибнуть, а она, новичок в дрейфующих льдах, выжить, выбраться на землю?

Но, взглянув в глаза цвета поблекшего синего неба, я понял, что об этом Анну Одинцову лучше не спрашивать.»

Обратите внимание на даты. Побег в Америку для Рытхэу однозначно приемлемей, чем прозябание и бесславное умирание в России.