В первом посте мы говорили о системе. О чёткой, бездушной иерархии Кытмира, которая превращает разум в инструмент. Но мир саги не ограничивается этим конфликтом. Параллельно с цифровой угрозой пробуждается иная, древняя и не менее загадочная сила. Она не вписывается в бинарную логику кода и не подчиняется приказам. Она рождается из самой жизни, из её сложности, инстинкта и памяти.
Этот фрагмент — не о прямом столкновении. Он о первом, робком контакте. О том, как на грани привычной реальности рождается невероятная связь. О диалоге, который начинается не со слов, а с образа в сознании.
Бар «Глубина» напоминал подводную пещеру: тёмно-синие стены, мягкий свет, дрожащие отсветы воды на потолке. За прозрачными панелями аквариума за спиной бармена медленно скользили акулы, их серые силуэты то исчезали, то вдруг выныривали в метре от стекла. Здесь не было ни хромированных поверхностей, ни панорамных окон в океан, вместо них узкие длинные окна-бойницы в подводный мир. Низкие сводчатые потолки, грубо обшитые потертым, почерневшим от времени и влаги дубом, давили на макушку. Воздух был густым и тяжелым, пропитанным коктейлем из запахов: соленой воды, впитавшейся в дерево на десятилетия вперед, сладковатого дыма дешевых сигарет, острого аромата перегара и чего-то кислого — то ли разлитого пива, то ли пота. Свет, тусклый и подернутый дымкой, лился из-под зеленых стеклянных абажуров старых ламп, отбрасывая на стены и лица зыбкие, тревожные тени. Сюда приходили те, кто работал в самых низах, в чреве корабля: механики с замасленными руками, трюмные, пахнущие сыростью, обслуга океанариума, от которой веяло рыбой. Здесь не болтали — здесь разговаривали, низко склонившись над липкими столиками, чтобы вечный, гулкий грохот генераторов, доносившийся сквозь переборки, надежно заглушал каждое слово. Но и туристов хватало, особенно женского пола.
Аминта сидел в углу, вцепившись пальцами в холодную, запотевшую кружку с темным элем. Адреналин от сегодняшней авантюры в бассейне еще пенился в крови, заставляя руки слегка, но заметно дрожать. Он все еще чувствовал под ногами зыбкую, живую упругость спины Самсона и ледяную воду, смыкавшуюся над головой в океанариуме. Картины погони дельфинов за серебристой стайкой, зубастая пасть и улыбающаяся морда… — лицо? пасть? нет все же морда! – лукавая мордашка Самсона накладывались друг на друга, создавая сюрреалистичный вихрь в голове.
Звук тяжелого стакана о стол заставил его вздрогнуть.
— За тебя, — хриплый, прокуренный голос Свенсона вывел его из оцепенения. Норвежец, снявший свой яркий цирковой наряд и теперь похожий на большого, уставшего медведя, тяжело опустился на соседний стул, с грохотом поставив на стол две стопки чистого, мутного норвежского шнапса. — За то, что не сдох. И за то, что он тебя принял. Это дорогого стоит.
Он молча чокнулся с Аминтой и опрокинул стопку залпом, не поморщившись, лишь сжав на мгновение веки. Аминта попытался повторить — алкоголь обжег горло огненной волной, заставив выдохнуть со свистом и смахнуть выступившую слезу.
— Я до сих пор не понимаю, что тогда произошло, — признался Аминта, с силой отставляя пустую стопку. Голос звучал хрипло. — Он же мог... Я ведь упал прямо к нему в пасть. Буквально.
— Мог, — кивнул Свенсон, уже наливая еще. Его движения были точными, выверенными. — Запросто. Кости хрустнули бы как эти соломинки. Но не стал. И это... это чертовски странно.
Он пристально посмотрел на Аминту, и его глаза, привыкшие к ослепительному свету арены, в полумгле бара казались совсем темными, почти черными, и невероятно усталыми.
— Это было... необъяснимо, — выдохнул Аминта, все еще находясь под впечатлением. — Я до сих пор не могу поверить. Это такой восторг, такой кайф! Он у тебя умница, мы с ним теперь друзья!
— А я до сих пор не понимаю, — мрачно ответил Свенсон, качая лохматой головой. — как ты остался цел!
— Он, что, мог… меня убить?
— Ты думаешь, Самсон — это такой большой добрый дельфин, что в цирке выступает? — голос Свенсона прозвучал низко, почти без эмоций, но каждое слово било точно в цель. — Заблуждение. Косатки — это не дельфины. Это морские спецназовцы. Хочешь, расскажу, кто на самом деле плавает в твоём океанариуме?
— Я слушаю, — кивнул Аминта, чувствуя, как по спине пробегает холодок.
— Десять метров длины. Восемь тонн чистой мышцы и жира. И свои чёртовы умные мозги. Видал эти белые «брови» у него над глазами? — Свенсон провёл пальцем по своим надбровным дугам. — Это не для красоты. Это чтобы сородичи в темноте видели, куда он смотрит, куда плыть атаковать. Весь его вид — это панель управления хищника. Но главное — не размер и не пятна. Главное — вот это. — Он постучал себя по виску с таким видом, будто стучал по броне. — Мозг. Социальная структура, как у мафии... Жёсткий матриархат. Стая подчиняется одной старшей самке беспрекословно. Она — стратег. Она — мозг любой операции.
Он отхлебнул из стакана, и его глаза стали жесткими, как лед.
— Охота? Это не кормёжка. Это тактическая операция. Рыбу они окружают цепью, сжимают кольцо и глушат точными ударами хвоста — чисто, эффективно, без лишнего шума. Морских львов снимают с берега точечным десантом: разгон, бросок — и труп уже на песке. Акул… акул они просто терроризируют. Выбивают им печень одним точным ударом и бросают умирать. Играючи.
За соседним столиком туристка с бокалом мартини замерла, услышав последнее. Свенсон бросил на неё тяжёлый, ничего не выражающий взгляд, и она торопливо отвернулась.
— Они не убивают, чтобы есть. Они убивают, чтобы учить. Чтобы тренировать молодняк. Чтобы развлечься. — Его голос стал тише, но от этого каждое слово обретало ещё больший вес. — Они годами передают тактику из поколения в поколение. У них есть диалекты. Свои традиции. Своя культура смерти.
Аминта молчал. В голове всплывали картинки: Самсон, неподвижно замерший в воде и смотрящий на него. Не как животное — как равный.
— Я был уверен, что тебя… то что останется, упакуют в пакет, а меня спишут в ближайшем порту. Понимаешь, с Самсоном не все так, как кажется. Он у нас... сложный. Стал таким после того случая. Раньше был просто мощным, своенравным зверем. А теперь... теперь в нем что-то есть.
— Какого случая? — спросил Аминта, чувствуя, как по спине пробегает холодок.
Свенсон помолчал, разглядывая свою огромную, исцарапанную, в шрамах и старых ожогах ладонь. Он повертел ее перед лицом, будто впервые видя.
— Гринда у нас сдохла. Ее звали Антик. Месяц назад. Привезли новеньких — пару афалин, ну, дельфинов, и ее. Гринду. Умная девочка была, тихая, с глазами старухи. Я ей сразу проникся. — Он замолчал, сглотнув ком в горле. — А наутро Лилу орет как резаная. Прибегаю — а она уже там, в карантинном бассейне, плавает брюхом кверху. Глаза стеклянные, пустые. Будто кто-то... свет внутри выключил. Не боль, не страх. Просто... пустота.
Он с силой потер лицо ладонью, будто пытаясь стереть въевшуюся картинку.
— Ветеринар, тот ушлый крыс, рукой махнул: «Стресс, Свенсон, акклиматизация, что поделаешь. Сердечный приступ. Бывает». И всё такое. Даже вскрывать не стал. Просто утилизировали, будто мусор. А Самсон... он с тех пор изменился. В его глазах пропало всё звериное. Остался только этот... холодный расчёт. Как будто он не плавает в бассейне, а проводит инвентаризацию. Ищет слабых. Считает нас. А сегодня... сегодня на тебя посмотрел так, будто… узнал, что ли? Потому я и говорю — странно. Очень странно.
Он допил очередную порцию и отодвинул стакан от себя с таким видом, будто это был тяжелый камень.
Тень от плавника акулы скользнула по лицу Аминты, и ему на мгновение показалось, что это тень Самсона.
— Он на людей не охотится. Пока. — Свенсон обернулся, и его лицо было каменной маской. — Но не потому, что не может. А потому, что мы для него — не добыча. Мы… объекты. Помехи. Или инструменты. И если он сегодня впустил тебя в свою игру, значит, у него на то был свой резон. Не наш. Его.
Аминта представил тёмную воду, чёрный глаз, который видел его насквозь. И тот едва уловимый гул в голове, что возникал каждый раз у стекла.
— Так что не обманывайся его улыбкой, парень, — Свенсон допил ром и поставил стакан на стойку с сухим, окончательным стуком. — В океане нет друзей.
***
Но сейчас, вынырнув из этих мрачных воспоминаний, Аминта невольно улыбнулся, глядя на черную воду бассейна. Разве такой первый день забудешь? С тех пор, несмотря на все предупреждения Бьорга, дружба Ханова и Самсона только крепла. Редкий день проходил без того, чтобы начальник службы СПД не находил времени заскочить сюда, даже если это были всего пять минут между сменами.
Сюда он приходил и тогда, когда Свенсон по каким-то причинам отсутствовал. Чаще всего — после пьянки. Норвежец оказался большим любителем выпить, и его отлучки становились все чаще. Самсон в такие дни злился, становился угрюмым и наотрез отказывался выполнять команды. Если Бьорг, с перегаром и трясущимися руками, все же настаивал, кит просто разворачивался и отплывал в самый дальний, темный угол бассейна, где его не доставали лучи прожекторов, и оставался там, неподвижный, как скала, до того момента, пока дрессировщик не покинет помещение. Что было интересно — умное животное было настолько чувствительно, что безошибочно понимало, ушел Свенсон по-настоящему или же притаился за дверью, выжидая. Вот тогда в эту дверь прилетела такая сконцентрированная, мощная струя воды, что остальные сотрудники только удивлялись, как дверь еще держится на петлях.
Зато трезвого и спокойного Ханова Самсон всегда встречал приветственным, многоголосым звуком — целой какофонией щелчков, свистов и скрипов, в которой богатому на фантазии начальнику СПД чудилось, что кит зовет его по имени. Ну, по-своему, на своем языке. Он где-то читал, что дельфины и косатки, обращаясь к кому-то конкретному из стаи, используют уникальные звуковые сигнатуры — что-то вроде имен. Теперь Ханов был почти уверен, что и у него появилось такое «имя» в голове у кита. Он даже, находясь у себя в каюте, пытался воспроизвести эти звуки, но его голосовые связки и гортань были не приспособлены для таких низких частот и сложных модуляций. Что ж, каждому свое.
Сегодня тоже так сложилось, что Бьорк отсутствовал. В последнее время тот появлялся в бассейне только на представления, и то хорошо, что хоть в это время был более-менее трезв. Зато в дни, свободные от выступлений — животные не люди, им нужен отдых, и за этим строго следили представители соответствующих органов — обитатели цирка скучали. Особенно Самсон. Если афалины и две белухи находили развлечение в общении друг с другом, то одинокому орке было тоскливо. Кормила их выздоровевшая Лилу, делала это строго по расписанию, но на этом считала свои обязанности исполненными. За что платили, то и делала; разговаривать и развлекать кита она не нанималась.
Аминта же общался с Самсоном все больше. Их диалог давно вышел за рамки простого «принеси-подай». Дагестанец даже плавать стал заметно лучше — Самсон, сам того не желая, стал его тренером. Их игры, догонялки и имитация охоты не прошли даром. Он, конечно, не мог и на десятую долю сравниться с хозяином океана в скорости и мощи, но научился глубоко и надолго задерживать дыхание, экономично двигаться в воде и, главное, окончательно перестал бояться. Он понял простую вещь: эти существа были дружелюбны и любопытны, но при этом невероятно умны и обладали памятью слонов. То, как они к тебе отнесутся — как к другу или как к угрозе, — зависело только от тебя самого. От твоих намерений, которые они каким-то шестым чувством считывали безошибочно.
Самсон почувствовал приближение дагестанца еще на подходе к комплексу. Громко, радостно протрубив то самое «имя», он стремительно подплыл к стене бассейна и замер, высунув голову из воды. Его умный, пронзительный взгляд был полон немого вопроса и легкого упрека. «Как так? Ты сегодня не переодеваешься? Ты не хочешь поплавать с другом?»
— Прости, Большой, — виновато сказал Аминта, останавливаясь у самого бортика. — Но сегодня у меня дела. Я проиграл спор и должен угостить своих приятелей выпивкой. Долг чести.
Кит недовольно мотнул головой, брызги полетели во все стороны.
— Что поделаешь, такова жизнь, — вздохнул Аминта. — Они помогли мне когда-то, я должен отблагодарить.
Самсон фыркнул, и из его дыхала вырвался уже не просто фонтанчик, а целое облако мелких брызг. Аминта инстинктивно отпрянул — это был уже серьезный показатель недовольства. Как бы сейчас не получить полноценный душ!
— Самсон, слушай. Обещаю, завтра я приду к тебе первым делом, и мы вволю поплаваем. Но сегодня — прости, я должен уйти. Зато завтра выпрошу у кока для тебя специальный деликатес! Ну, что ты хочешь? Тунца? Самого жирного?
Орка разочарованно и гордо промолчал, отвернувшись.
— Сельдь? Большую? Вот такую? – Аминта чуть ли не на метр развел руки, изображая размер.
Самсон фыркнул уже с явным раздражением и с громким хлопком ударил мощным хвостом по воде, подняв целую волну.
— Да что ты хочешь-то? — засмеялся Аминта. — Я же не медиум, чтобы угадать твои мысли! Картошку тебе, что ли, принести? Или капусту? Будешь, как козел, ее грызть!
И тут Самсон неожиданно оживился. Он не просто кивнул — он всем своим огромным телом сделал движение вперед, к Аминте, и в его глазах вспыхнул странный, осмысленный и требовательный огонь.
— Что?! — остолбенел Аминта. — Капусту? Серьезно?
В ответ — новое, нетерпеливое фырчание.
— Неужели картошку? — съязвил Ханов, уже веселясь. Он не мог поверить в этот абсурд. Ну не хинкал же с чесноком киту предлагать?
Хвост животного с такой силой ударил по воде, что гулкий шлепок эхом отозвался по всему залу. Волна окатила бортик. В этом ударе было столько яростного нетерпения, что Ханову на мгновение показалось — сейчас косатка по-настоящему зарычит!
— Ну ты же только что радовался, когда я назвал капусту… — попытался урезонить его Аминта, но замолчал. Кит смотрел на него в упор, и в его взгляде читался не просто каприз, а настоятельная потребность. — Что? Ты... хотел козла?
И Самсон закивал! Не просто кивнул — он стал энергично, почти по-щенячьи, кивать всей головой, издавая короткие, одобрительные щелчки, и всем телом начал извиваться у бортика, выражая бурную радость.
— Ни хрена себе запросы, — пробормотал ошеломленный Аминта, потирая лоб. — Впрочем, ты хищник, почему бы и нет. Ладно... Так ты целого козла, что ли, хочешь, или просто мясо? Мясо?
Ханов не понял, что произошло в следующее мгновение. В его голове будто что-то резко щелкнуло. Сознание на миг помутнело, перед глазами поплыли красные пятна, а потом... потом он УВИДЕЛ. Ярко, отчетливо, как на голографическом экране. Большой, сочный, свежий кусок красного мяса, с прожилками жира, с которого стекают капли крови. Образ был настолько ярким и осязаемым, что у Аминты даже перехватило дыхание и слегка закружилась голова.
— Так ты... хочешь мясо? — хрипло, с трудом выдохнул он, впиваясь взглядом в умные глаза кита. Он не мог поверить. Это была не догадка, не интерпретация поведения. Это было прямое, пусть и примитивное, послание. Косатка каким-то невероятным образом смогла влезть в его голову и сформировать там образ того, чего страстно желала! — Именно козла? Или любое? Любое мясо?
Самсон нетерпеливо, коротко дернул головой, подтверждая.
— Любое? Да? Говядина. Баранина, свинина, не важно? — засыпал его вопросами ошеломленный Аминта.
Кит снова подтвердил, издав низкий, одобрительный вибрирующий звук.
Ханов судорожно сглотнул комок в горле. Только сейчас начала доходить вся невероятность ситуации, отчего мутилось в голове и задрожали пальцы.
— Афигеть... — тихо, почти беззвучно прошептал он, глядя на огромное существо, внимательно наблюдающее за ним. — Я только что... реально разговаривал с животным?
Он медленно провел рукой по лицу, ощущая легкую дрожь в пальцах.
Что вы только что увидели?
Пробуждение способности. Это не магия и не технология. Это естественный, но дремавший канал связи, который открывается в экстремальной ситуации — на грани жизни и смерти, в моменте предельного доверия и любопытства. Аминта не «колдует» — он становится приёмником.
Иной разум. Самсон — не просто умное животное. Он носитель древней, нечеловеческой формы сознания, социального и стратегического. Его «культура смерти», о которой говорит Свенсон, — лишь внешнее проявление этой сложности. Способность проецировать мысленный образ — первый знак, что эта сложность выходит на новый, трансцендентный уровень.
Новый полюс силы. В мире, где одна угроза (Кытмир) стремится всё упростить и контролировать, зарождается другая, построенная на аналоговой сложности, инстинкте и прямом ментальном контакте. Пока это лишь шёпот. Но из таких шёпотов рождаются новые мифологии.
Этот диалог с бездной — начало долгого пути. В следующих постах мы увидим, как подобная сила проявляется в условиях прямого конфликта и к каким непредсказуемым последствиям может привести её пробуждение.