Друзья, продолжаем.
По графику вышла новая глава «Голоса Рыка» — продолжаем историю на Литрес. [Ссылка на книгу]
И бонус: делюсь фрагментом, где одна из ключевых героинь саги, Хелен Панин, впервые проявляет свою уникальную... особенность. Это не магия, а часть той самой «техномистики», где необъяснимое имеет жёсткую внутреннюю логику мира.
Вечер в Амстердаме был особенным. Он не просто наступал — он медленно просачивался в город, наполняя его ароматами дорогих духов, свежего кофе с корицей и холодным, солоноватым дыханием Северного моря, которое умудрялось пробраться сквозь толщу старинных, поросших плющом стен. Фешенебельный салон «Ван дер Вален» был одним из тех мест, где этот вечерний воздух фильтровался, становясь частью интерьера. Под высокими сводами, украшенными замысловатой лепниной в стиле ар-деко, мерцал не свет хрустальных люстр — сияли сами экспонаты. Каскады безупречных бриллиантов, плененные в бронированном стекле, казалось, горели внутренним холодным огнем. Реки изумрудов глубиной, способной утопить взгляд, огненные всплески рубинов, вспыхивающие при каждом движении. Воздух гудел не от музыки, а от сдержанного, почти интимного шепота мировой элиты: коллекционеры в безупречных смокингах оценивающе щурились, поднося лупы к стеклам, светские львицы в платьях от кутюр ловили отражения камней в своих бокалах с шампанским, арт-критики с невозмутимыми лицами жевали канапе с икрой, готовя острые, убийственные фразы для завтрашних колонок. Салон сиял, как драгоценная шкатулка, распахнутая для избранных, храм спокойствия и непреходящих ценностей.
Хелен Панин, директор фирмы «Aegis Electronics» — или попросту «Эгида», создающей интеллектуальные системы защиты, — стояла чуть в стороне от основного блестящего потока. Она с низко опущенным планшетом в руках выверяла последние параметры с менеджером салона, тонким, нервным мужчиной, который то и дело поправлял галстук. Ее стройная фигура в пепельно-сером костюме из легчайшей шерсти казалась невесомой, почти призрачной тенью на фоне этой вызывающей роскоши. Темно-русые волосы, собранные в элегантный низкий пучок, открывали длинную, хрупкую шею и подчеркивали безупречную линию плеч. На бледном, утонченном лице с высокими скулами и тонким носом, отмеченным легкой, аристократической горбинкой, лежала привычная маска деловой сосредоточенности и легкой, профессиональной усталости — идеальный щит, скрывающий вечную, фоновую внутреннюю настороженность. Ее глаза, цвета старого, мореного дуба, автоматически, помимо ее воли, сканировали зал: основные и запасные выходы, плотность и движение толпы, глубокие тени в углах за колоннами. Старая, въевшаяся в подкорку привычка, ставшая второй натурой. Ничто, абсолютно ничто не предвещало бури в этом идеально отлаженном храме блеска и спокойствия.
Буря пришла без предупреждения. Не со стороны главного входа, охраняемого невозмутимыми, как статуи, мужчинами в черном, и не со стороны служебных помещений. Она словно прорвалась изнутри самой толпы, материализовалась из воздуха, как кошмар наяву. Трое. Мужчина лет пятидесяти в грязном, порванном на лохмотья плаще, от которого несло потом и гниющей тканью. Молодая женщина в растянутом, бесформенном свитере и сбитых, стоптанных кроссовках. И подросток с запавшими, дикими глазами, в которых не было ничего человеческого — только лишь безумное отражение окружающего хаоса. Они не ворвались с криками — они просто появились в эпицентре зала, нарушив все законы физики и логики.
Тишину, нарушаемую лишь шепотом и звоном бокалов, разорвал первый, звенящий удар падающего на паркет хрусталя. Не бронированной витрины — нет, это была изящная ваза для цветов, сметенная на пол бесцельным, резким взмахом руки мужчины. Звон стал спичкой, брошенной в порох. Хаос вспыхнул мгновенно.
«Потеряшки». Так безжалостно окрестили их журналисты. Люди, утратившие разум в бездне новой, непонятной и пугающей деменции, охватившей планету. Их движения были резкими, порывистыми, лишенными всякой цели — только слепая, неконтролируемая агрессия и неудержимое, животное желание крушить все вокруг.
Мужчина с низким, хриплым ревом бросился на ближайшую витрину, колотя по непробиваемому бронестеклу голыми кулаками, оставляя на нем красные, размазанные мазки. Он что-то безостановочно рычал, и на его лице застыла гримаса, в которой причудливо смешались ярость и невыразимый, всепоглощающий ужас. Женщина с силой опрокинула низкую стойку с изящными кольцами, и серебряный дождь рассыпался под ногами закричавших от ужаса людей. Подросток, мыча что-то нечленораздельное, глухое, толкал всех подряд, его пустые, как заброшенные колодцы, глаза смотрели сквозь людей.
Охрана среагировала мгновенно, но их отлаженные методы оказались беспомощны против этой живой, дышащей стихии чистого безумия. Электрошокер, щелкнувший в спину подростку, заставил его мышцы неестественно, жутко дёрнуться в судороге, но не остановил. Он лишь на миг замедлился, будто его система на мгновение перезагрузилась, и с новой, свежей яростью рванулся вперёд. Два охранника попытались скрутить мужчину — тот рванулся с нечеловеческой, запредельной силой, сбросив их с себя, как назойливых щенков. Один из них отлетел, ударившись спиной о мраморную колонну с глухим, костным стуком. В воздухе повисла оглушительная какофония: визгливые крики ужаса, звон битого стекла, хриплое, прерывистое дыхание потеряшек и сдавленные, истеричные всхлипывания напуганных гостей, жавшихся к стенам в беспомощном ужасе.
И тут взгляд Хелен выхватил из хаоса Марка. Ее молодого ассистента, симпатичного, вечно улыбчивого паренька с озорными глазами, который сейчас был белее мрамора колонн. Он оказался отрезан от толпы, припертым к глухой стене у малозаметной служебной двери. И прямо на него, низко пригнув голову, как бык перед смертельным броском, двигался тот самый мужчина. Кровь с его разбитых кулаков капала на идеальный паркет яркими алыми точками. В его глазах горел тусклый, нечеловеческий огонь абсформиросолютной одержимости. Он зарычал — низкий, животный звук, идущий из самой глубины глотки, — и занес руку, чтобы схватить, ударить, сломать…
Время для Хелен сжалось в одну точку. Весь оглушительный шум, весь ослепляющий блеск, весь хаос салона — все это исчезло, отступило, стало фоном. Остался только Марк, его немой, детский ужас в широко раскрытых глазах, и это чудовище, готовое его уничтожить.
Внутри нее что-то «взорвалось».
Не страх. Холодная, кристально чистая, сфокусированная до предела ярость защитника. Инстинкт.
Она не закричала. Не сделала ни шага вперед. Она просто «взглянула».
Ее глаза, обычно спокойные и аналитические, стали вдруг бездонными, абсолютно черными, поглотившими весь свет. Все мускулы ее хрупкого тела напряглись до предела, превратившись в тетиву гигантского лука, готовую выпустить смертоносную стрелу. По лбу, под аккуратными прядями волос, выступили мельчайшие капельки пота, холодные и липкие. Казалось, пространство вокруг нее сгустилось, воздух стал вязким, тяжелым. Она впилась взглядом не в Марка, не в потеряшку — а в абсолютный немыслимый разрыв между восприятием и личностью. В тот хаос искаженных нейросигналов, что разрывал его сознание на части. Она не пыталась понять этот хаос. Она «вонзила» в него свою волю. Один-единственный, примитивный, но невероятно мощный импульс, сформированный годами ее собственной боли, страха и той странной, чудовищной силы, что жила в ней после ФАЗМО:
«УЙТИ! СРОЧНО УЙТИ ОТСЮДА! БЕГИ! БЕГИ! СТРАХ! БЕГИ! СТРАХ!»
Это был не мысленный приказ. Это была живая, неоформленная энергия чистейшей, животной паники, направленная извне, в самую сердцевину искаженного восприятия агрессора.
Залпом выдав весь заряд ярости одному, она тут же, на остатках сил, на излете, перенаправила тот же сокрушительный импульс на остальных — широкой, расходящейся волной, накрывшей весь зал. Все трое получили один и тот же примитивный, но неотразимый сигнал: «Беги, здесь СТРАХ!»
Эффект был мгновенным и жутким. Трое потеряшек замерли на месте, будто ударились о невидимую, но абсолютно непреодолимую стену. Их безумные, бегающие глаза на миг «прояснились». В них мелькнуло нечто человеческое — но не разум, а чистый, первобытный, леденящий душу УЖАС. Они увидели, почувствовали то, что было в миллион раз страшнее их собственного внутреннего безумия.
Рычащий мужчина перед Марком вздрогнул всем телом, как от удара током, его занесенная рука беспомощно опустилась. Он обернулся, дико, невидяще озираясь, словно пытаясь найти источник невидимой угрозы.
Потом они рванули.
Синхронно, как по команде самого искусного дрессировщика, но с панической, неконтролируемой скоростью загнанных в тупик зверей. Они сносили и наступали на все на своем пути — опрокинутые стойки, осколки разбитого стекла, на упавших, корчащихся от боли людей. Развернулись и помчались к выходу, тем же таинственным путем, которым явились, сбивая с ног растерявшуюся охрану на пороге, не разбирая дороги. Их ноги мелькнули в проеме двери, и через секунду они растворились в темноте вечернего Амстердама.
В салоне воцарилась гробовая, оглушительная тишина. Такой тишины «Ван дер Вален» не знал, наверное, за всю свою историю. Ее нарушал только прерывистый, хриплый стон раненого охранника у колонны и тихие, истеричные всхлипывания какой-то женщины, прижавшей к лицу кружевной платок. Запах дорогих духов и цветов смешался с едким запахом страха, разбитого стекла и… крови.
Марк медленно, как в замедленной съемке, сполз по стене на пол, обхватив голову руками, его плечи мелко, беспомощно тряслись.
Хелен Панин резко, с усилием выдохнула.
Напряжение, державшее ее как натянутую струну, исчезло, оставив после себя пустоту и леденящую, всепоглощающую слабость. Она сделала шаг назад, едва не пошатнувшись, и прислонилась к холодной, гладкой поверхности стены. Цвет полностью сбежал с ее лица, она была мертвенно-бела, как призрак, взгляд ее струился, как черная вода, не задерживаясь на предметах. Глубокие, судорожные вдохи едва наполняли легкие, сердце колотилось где-то в горле. По спине пробежали ледяные мурашки, а за ними — знакомая, тупая, давящая боль, отдающаяся в виски и за глаза. И знакомый, металлический привкус крови на языке — будто внутри, от невыносимого напряжения, лопнули сотни крошечных капилляров.
Цена.
Всегда была цена.
Она быстро, почти стыдливо опустила взгляд, стараясь слиться с тенью, стать невидимкой, раствориться. Но было поздно. Резкая, ослепительная вспышка камеры ударила ей прямо в сетчатку, и она инстинктивно, по-кошачьи, зажмурилась. Камеры новостных групп, пришедших снимать блеск бриллиантов и улыбки знаменитостей, вместо этого запечатлели весь кошмар и последовавшее за ним необъяснимое чудо: хаос нападения, беспомощность охраны, момент смертельной угрозы для молодого человека… и это невероятное, синхронное замирание, сменяющееся паническим, стайным бегством троих безумцев. Особенно четко один из операторов, не растерявшись, поймал в объектив крупный план самой Хелен — в момент ее невероятного, пугающего сосредоточения, с почерневшими глазами и напряженным, как у медиума, лицом, и ее же — бледную, опустошенную, почти падающую — всего секунду спустя. Кадр, который кричал громче любых слов.
опрос к вам, читателям: В таких моментах, где герой платит высокую цену за использование силы, что вызывает большее уважение — сам факт обладания способностью или готовность нести за неё ответственность, несмотря на последствия?
Жду ваших мыслей в комментариях! И помните: всю историю можно начать с уже доступных глав «Голоса Рыка». Искать здесь: https://www.litres.ru/book/sayfulla-ahmed...