Первый выпуск с новым редактором, в новом издательстве. После трёхлетнего периода невзрачных переплетов наконец-то снова рисунки на обложках. В этом, первом своём номере, Муркок восторгается Берроузом, публикует рецензию Балларда на "Голый завтрак", и отпускает реверансы Теду Карнеллу. В качестве приложения мы нашли рецензию и самого Муркока на этот же роман Берроуза, публикуем и ее тоже.
 |
|
====================
Майкл Муркок: Новая литература для космической эпохи
В недавней передаче на BBC Уильям Берроуз, скандально известный американский автор книги "Dead Fingers Talk" (Разговор мертвых пальцев, 1963 рус. пер. нет), сказал примерно следующее: «Если писатели хотят описать передовые технологии космической эры, они должны изобрести столь же передовые методы письма, чтобы должным образом справиться с ними».
Собственные писательские приемы Берроуза столь же захватывающи и актуальны для нашей современной ситуации, как и последние открытия в ядерной физике. Его методы сами по себе являются научной фантастикой, и многие из тем, которые он затрагивает, термины и образы, которые он использует, сразу же знакомы читателю научной фантастики. Его антиутопические государства, где граждане контролируются фантастическими методами промывания мозгов, его отсылки к Терминальной полиции, Городу Межзоны, Министерству психической гигиены и т. д., последние строки романа "Билет, который лопнул" (издательство «Олимпия»): «Горный ветер Сатурна в утреннем небе — Усталое прощание со смертью», название его готовящейся к выходу книги «Нова Экспресс», — все это даёт некоторое представление о сходстве его творчества с научной фантастикой таких разных писателей, как Джордж Оруэлл, А. Э. Ван Вогт и Дж. Г. Баллард. В каком-то смысле его творчество — это та научная фантастика, которую мы все ждали: она очень легко читается, сочетает сатиру с великолепными образами, затрагивает философию науки, глубоко раскрывает человеческий опыт, использует передовые и эффективные литературные приемы и так далее.
Многие, кто так долго ждал романа, сочетающего в себе все это, не примут Берроуза. Возможно, их смущает его описание сексуальных отклонений и наркотической зависимости, частое использование нецензурных выражений в тексте, и они не готовы читать его книги с иной точки зрения, чем та, с которой они читают большинство других художественных произведений.
Берроуз часто утверждал, что задача писателя — не быть непонятным, и действительно, он редко бывает непонятным. Его работы изобилуют подробными пояснениями, которые точно объясняют читателю, что он делает и почему. Помимо этого, его юмористический стиль сравним только с юмором Джозефа Хеллера в «Уловке-22». Его образы вдохновляют и заставляют задуматься. Отчаянное и циничное настроение его работ точно отражает настроение нашего времени, перенасыщенного рекламой, охваченного ядерным взрывом и развращенного властью.
Если хотите, он — первый писатель-фантаст, который исследовал все возможности этого жанра и разработал новую мифологию — новую литературу для космической эры. Некоторые британские писатели движутся в том же направлении, создавая своего рода научную фантастику, нетрадиционную во всех смыслах, которую вскоре следует признать важным событием, оживляющим литературный мейнстрим. Всё больше людей отворачиваются от быстро стагнирующего русла традиционного романа и обращаются к научной фантастике (или спекулятивному фэнтези). Это, среди прочего, признак того, что литературный ренессанс уже не за горами. Вместе мы можем ускорить этот ренессанс.
Это не значит, что мы не ценим развлекательную ценность научной фантастики — мы надеемся, что в этом и будущих выпусках вы найдете множество занимательных идей и историй. Читатель научной фантастики — это интеллектуальный читатель, возможно, недовольный другими формами литературного развлечения, который ищет в научной фантастике что-то более актуальное для своей жизни и времени. Кроме того, ему нужно разнообразие идей, стиля, настроения и сюжета. Мы намерены сделать содержание «Новых миров» разнообразным и увлекательным.
Джон Карнелл, редактор журналов «Новые миры» и «Научная фантастика» с момента их основания, — человек, сделавший больше всего для британской научной фантастики после войны. Он сыграл важную роль в открытии и поддержке многих из самых популярных современных писателей-фантастов. Многие, включая меня, уважают и восхищаются им. В последнее время у него стало много забот, и с большим сожалением он решил, что другие его обязанности в этой области не позволят ему продолжать работу в качестве редактора. Я желаю ему всяческих успехов в его новых начинаниях и с нетерпением жду выхода первого номера журнала «Новая литература в научной фантастике», который он сейчас редактирует.
======================
Книжный раздел:
 |
|
Paris: Дж. Г. Баллард: Мифотворец двадцатого века
В «Поминках по Финнегану», гигантской клейкой игре слов, примерно в 1940 году Джеймс Джойс подновил текст своим обширным циклическим ребусом-сном о дублинском владельце паба, который одновременно является библейским Адамом, Наполеоном и героями тысячи мифологий. Уильям Берроуз продолжает с этого же места. Его произведения представляют собой первый портрет внутреннего ландшафта послевоенного мира с его собственным языком и манипулятивными технологиями, фантазиями и кошмарами «последователей устаревших немыслимых ремесел, рисующих каракули на этрусском языке; наркоманов, подсевших на еще не синтезированные наркотики; исследователей нарушений правил, осужденных вежливыми параноиками-шахматистами, чиновников еще не созданных полицейских государств, брокеров изысканных мечтаний…».
Пейзажи – это пейзажи загородной, созданной руками человека дикой природы: «болота и помойки, аллигаторы, ползающие среди разбитых бутылок и жестяных банок, неоновые арабески мотелей, всеми брошенные сутенеры выкрикивают с островков мусора непристойности вслед проезжающим мимо машинам».
Каковы бы ни были его сомнения по поводу некоторых аспектов середины двадцатого века, Берроуз признает, что его можно полностью описать лишь в терминах его собственного языка, его идиом и словесных привычек. Сейчас в ходу десятки различных жаргонов. Большинство людей говорят, по крайней мере, на трех, а то и четырех языках, и вербальная относительность – это данность, столь же важная, как пространство и время. Использовать стилистические условности традиционного устного романа – последовательное повествование, набор персонажей, следующие друг за другом события, воздушные шары диалога, прикрепленные к словам «он сказал», «она сказала» – значит воспроизводить набор условностей, идеально подходивших для периода великих приключений в духе Джозефа Конрада или для чрезмерно формализованного джеймсианского* общества, но теперь годных разве что для сказки на ночь или басни.
Берроуз начинает с признания всех импликаций его главной темы:
«Таковы простые факты этого дела – было по крайней мере два паразита, один сексуальный, другой церебральный, они работали вместе так, как действуют паразиты… И почему никто никогда не спрашивал: «Что такое слово?»… Почему ты все время разговариваешь сам с собой?».
Операция «Переписать заново», собственная функция Берроуза как писателя, определяет идею романа «Билет, который лопнул» так: «Венерианское вторжение было известно как Операция «Вторая Половина», то есть паразитарное вторжение в сексуальную область, использующее, как и подобает всем планам вторжения, уже возникшую заковыристую ситуацию… Человеческий организм с самого начала в буквальном смысле состоит из двух половинок, слова и весь людской секс и есть те антисанитарные меры, посредством коих два существа пытаются занять одни и те же трехмерные точки координат, что приводит к омерзительным сортирным потасовкам, характерным для планеты, опирающейся на «Слово», то есть на изолированную плоть втянутую, в нескончаемый сексуальный конфликт...».
Метод Берроуза не случайный трюк. Отнюдь. Это непревзойденная техника создания брачного союза противоположностей. Она также призвана подчеркнуть роль повторяющихся образов во всей коммуникации, зафиксированных в точках контакта в паутине языка, связывая все стороны нашей жизни, от ностальгических грез о «невидимых пассажирах, взявших меня за руки в утреннем сне под музыку воды… Сломанные башни пересекают воспоминания друг о друге сигаретным дымом», до зловещих бюрократических записок и врачебного слэнга. Многие встроенные образы, присутствующие в этой книге, не имеют смысла, если только их не рассматривать с точки зрения слияния противоположностей. Это составной персонаж – известный под именем мистер Брэдли – мистер Мартин, или фраза вроде «слияние прямых кишок», которая так сильно шокировала обозревательницу «The London Magazine», что она спросила «это как?». Очевидно, бедная женщина не имела ни малейшего представления, о чем эта книга.
В свою очередь, три романа Берроуза представляют собой всеобъемлющую картину отношения индивидуального воображения к обществу в целом («Голый завтрак»), к сексу («Мягкая машина») и ко времени и пространству («Билет, который лопнул»).
В «Голом завтраке» Берроуз сравнивает организованное общество с его крайней противоположностью – невидимым содружеством наркоманов. Его подразумеваемый вывод: эти два мира не так уже сильно отличаются, в первую очередь, там, где они тесно соприкасаются друг с другом, в тюрьмах и психиатрических лечебницах. Его полиция – сплошь преступники и извращенцы, а его врачи, такие как доктор Бенвей из «Ислам Инкорпорейтид» – психопаты-садисты, главная цель которых – калечить и обезображивать своих пациентов. Большинство из них, разумеется, этого не осознают, и их озвученные намерения могут быть прямо противоположными. Бенвей, манипулятор и координатор различных систем символов, которому в Аннексии поручена Полная Деморализация, ставит своей первоочередной задачей «запрещение концентрационных лагерей, массовых арестов и, кроме как в неких исключительных особых обстоятельствах, применение пыток». Оставшись без работы, он зарабатывает тем, что делает в туалетах метрополитена аборты по сниженным расценкам, «оперируя одной рукой, а другой отгоняя крыс от пациенток». Симпатичный и беззаботный Бенвей полон гениальных идей по обнаружению шпионов, которыми кишат все углы и закоулки:
«Агента учат отказу от собственной личности путем заучивания легенды. Так почему бы с помощью психического джиу-джитсу не подыграть ему? Сказать, что легенда и есть его настоящая личность, и другой у него нет. Тогда «маска» агента тотчас уйдет подсознание, то есть выйдет из-под контроля…».
Однако вопросы идентичности носят крайне релятивистский характер. Как сетует один шпион: «Итак, я – государственный агент и не знаю, на кого работаю, получаю инструкции на уличных знаках, из газет и обрывков разговоров…».
Напротив, наркоманы образуют некую фрагментарную, гонимую секту. Им нужно лишь одно: чтобы их оставили в покое и не мешали предаваться видениям рассветов в метро, дешевых отелях, пустых парках развлечений и образами их покончивших с собой друзей. «Факт зависимости вызывает контакт», но в своих отношениях друг с другом они, по крайней мере, не занимаются морализаторством а их иллюзии и амбиции направлены лишь на них самих. Если бы не его нескончаемый богатый комизм, — большая его часть читается как шоу Ленни Брюса, переписанное доктором Геббельсом, – «Голый завтрак» был бы глубоко пессимистичной книгой, ибо вывод Берроуза состоит в том, что война между обществом и индивидуальной свободой, свободой, которая состоит просто в индивидуальности, никогда не может закончиться. В конечном счете, выбор сводится к одному – жить в собственных кошмарах или в чужих, так как те, что получают контроль над системой, как Бенвей и создатели нацистских лагерей смерти, просто навязывая свои фантазии всем остальным.
То, что в «Мягкой машине» и, в большей степени, в «Билете, который лопнул» кажется научно-фантастическими элементами – полиция Новы и такие персонажи, как Флюороскопический Малыш, Подсознательный Малыш, восхитительный Джонни Тяга, мальчик на побегушках из смертельной травмы, фанаты хэви-метала, зеленые мальчики-девочки из сточных труб Венеры – на самом деле играют метафорическую роль и не предназначены для изображения «трехмерных» фигур. Эти ходячие карикатуры на самих себя – часть повседневного лексикона космической эры, который в ходу у всех людей, родившихся после 1920 года, точно так же, как Мата Хари, Ангел Монса и грязный писсуар к северу от Ватерлоо составляют часть полукомического словаря старшего поколения. «Билет, который лопнул», то есть отдельная идентичность во времени и пространстве, дарит Берроузу бесконечный источник ярких образов, из которых «падающие кинохлопья» – наиболее трогательные во всей книге моменты проведенного времени, каждый из которых несет в себе картину некоего опыта, падающие, словно снег, на все наши воспоминания и утраченные надежды. Печальная поэзия заключительной главы «Билета», когда весь апокалиптический ландшафт мира Берроуза замыкается на себя, время от времени коротко вспыхивая, как затухающий вулкан, стоит в одном ряду с реквиемом Анны Ливии Плюрабель, адресованным ее речному мужу из «Поминок по Финнегану».
«…И нулевое время на больные следы… Долго между солнцами я держал в руках устаревшее пальто… Скольжение между светом и тенью… Раненые галактики, которые мы пересекаем, яд мертвого солнца в твоем мозгу медленно исчезает… Мигранты-обезьяны в бензиновой трещине истории, взрывное био-продвижение из космоса в неон… Пройдем, не компостируя наш билет… Горный ветер Сатурна в утреннем небе… От смертельной травмы утомительно, тогда прощаемся».
Для научной фантастики урок берроузовской книги очевиден. Прошло почти сорок лет с появления первого комикса о приключениях Бака Роджерса, и всего восемьдесят лет со дня рождения величайшего современного автора научной фантастики, Герберта Уэллса, однако в этом жанре все еще преобладает тот же набор условностей, тот же репертуар идей, и, что хуже всего, та же убежденность в том, что сегодня все еще можно писать отчеты о межпланетных путешествиях, в которых автор апеллирует к реализму, а не к воображению. Как только научная фантастика «отрывается от земли» и улетает в космос, она превращается в фантазию, и чем натуралистичнее она пытается стать, тем терпит большую неудачу, ибо полностью лишена морального авторитета и убедительности литературы, созданной на основе жизненного опыта.
Берроуз также иллюстрирует тот факт, что вся воображаемая вселенная научной фантастики уже давно поглощена общим сознанием, и что большая часть ее идей в настоящее время действительна лишь в неком подобии маргинальной пародии. Честное слово, я серьезно сомневаюсь в том, что в наше время научная фантастика является самым важным источником новых идей в той самой среде, которую она изначально создала.
Впрочем, вклад Берроуза в научную фантастику – лишь малый аспект его достижений. В своей трилогии Уильям Берроуз сотворил из наших снов и кошмаров подлинную мифологию эпохи мыса Канаверал, Хиросимы и Бельзена. Его романы – это последние свидетельства середины двадцатого века, грубые и шокирующие, этакий отчет одного из сокамерников космического сумасшедшего дома.
=========================================
 |
|
Через год, в феврале 1965, журнал напечатал еще одну рецензию на "Голый завтрак" Берроуза. Автором отзыва был Майкл Муркок, скрывшийся под псевдонимом James Colvin.
Джеймс Колвин: Космический сатирик
Мэри Маккарти сказала о Берроузе и его романе «Голый завтрак»: «Это, должно быть, первый космический роман, первое серьезное произведение научной фантастики, остальные — развлечение. В нем, как и в Свифте, присутствует некий омрачённый утопизм». Хотя это говорит о том, что она не очень хорошо знакома с современной научной фантастикой, она права, и гений Берроуза, конечно же, превосходит таланты большинства наших писателей-фантастов. Даже те, кто возражает против его тематики и литературных нововведений, должны признать, что его владение английским языком превосходит любого из его современников.
Со времен Джойса не было писателя такой силы и богатства, и никогда прежде не было чисто художественной литературы такой дикости и интеллекта. Берроуз — сатирик, и его наиболее очевидные таланты лежат именно в этом направлении. Более дикий и пуританский, чем Свифт или Элиот, более размашистый в своих атаках, он — космический сатирик, высмеивающий не только человечество, но и Время и Пространство. Он никого и ничего не щадит — ни физическое, ни метафизическое. Хотя его часто сравнивают с Рабле, он гораздо ближе к Свифту в том смысле, что ему не хватает великодушия Рабле — в «Голом завтраке» нет мягкого веселья. Если Свифт написал первый научно-фантастический роман, то Берроуз создал лучший, выбрав более широкий круг целей, обращаясь к ним с яростью атаки, интенсивностью видения, мастерством языка, которое внушает ужас при виде жизни, которая одновременно искажена и правдивее всего остального в литературе. Книга охватывает такой широкий круг тем и идей, что ее можно интерпретировать на десятках различных уровней.
Дж. Г. Баллард считает, что Берроуз создает из «наших снов и кошмаров первую подлинную мифологию эпохи мыса Канаверал, Хиросимы и Берген-Бельзена. Его романы — это заключительные документы середины XX века, язвительные, оставляющие шрамы, отчет о состоянии пациента космического сумасшедшего дома» (NEW WORLDS 142). С другой стороны, Ирвинг Уордл (OBSERVER, 22 ноября 1964 г.) считает, что «суть книги заключается в описании жизни наркомана, ежедневной погони за наркотиками, сладострастно смакуемом моменте дозы и апокалиптических фантазиях, которые она порождает, для которых Берроуз использует обширный медицинский словарь как блестящее расширение эмоционального языка». Энтони Берджесс не согласен: «Берроуз демонстрирует, что его сложная тема может быть выражена только через статичное (то есть не дидактическое и не порнографическое) формирование художественного воображения» (THE GUARDIAN, 20 ноября 1964 г.), и так далее. Те, кто восхищается Берроузом, не всегда могут прийти к согласию относительно того, почему он им нравится. У него так много уровней, что «Голый завтрак» можно читать много раз, прежде чем станут ясны все его уровни и смыслы. Отчасти в этом его привлекательность для меня — в том, что я могу насладиться им один раз, начать читать снова сразу после того, как закончу, и найти еще больше, что мне понравится.
Читателю, которому нравятся книги с «началом, серединой и концом», не стоит пугаться «Голого завтрака». Я сам гораздо больше склоняюсь к традиционному роману. Я, конечно, не приветствую новизну ради новизны, как и непристойность ради непристойности — я нахожу большую часть художественной литературы, созданной под ярлыком «битников» и «авангарда», скучной и претенциозной, скрывающей плохое, недисциплинированное письмо под поверхностным покровом столь же плохого и недисциплинированного «экспериментального» стиля. Точно так же, как бригада писателей-фантастов, подобных Баку Роджерсу, порочит репутацию научной фантастики, так и эти так называемые экспериментальные писатели порочат репутацию горстки настоящих новаторов. Простой факт о Берроузе в том, что он умеет писать. Он пишет лучше, чем кто-либо другой из работающих сегодня. У него есть слух к диалогам, взгляд на реальность, способность создавать фантасмагорические видения, которые мгновенно захватывают воображение, мощный, бескомпромиссный стиль, который разрывает мир.
Отбросив наши утешительные иллюзии, Берроуз показывает нам бородавки и язвы, которые могут гноиться в человеческом разуме. Поначалу это не очень приятное зрелище, но вскоре мы оказываемся захвачены его бесстрастным стилем, который помогает нам смотреть на ужасы без отвращения и, вместо этого, трезво и объективно взглянуть на извращение во всех его состояниях и формах — умственных, физических и духовных.
«Чёрные утопии» Берроуза ужасающе, актуально и убедительнее, чем любые другие, появившиеся до сих пор в научной фантастике. Его «Состояние Интерзоны», где доминирует хладнокровно-гротескная фигура доктора Бенвея, который говорит: «Рак — моя первая любовь», заставляет миры Хаксли или Оруэлла казаться раем по сравнению с ними. Ближайшим аналогом является мир «Лимбо 90» Бернарда Вулфа (книга 1952 года, рус. пер. нет).
 |
|
New York: цитатаДоктор Бенвей был приглашен в качестве советника в Республику Свободная Земля, место, где царит свободная любовь и постоянное мытье. Граждане там хорошо приспособлены к жизни, сотрудничают, честны, терпимы и, прежде всего, чистоплотны. Но упоминание Бенвея указывает на то, что за этим гигиеничным фасадом скрывается нечто большее: Бенвей — манипулятор и координатор символических систем, эксперт во всех аспектах допроса, промывания мозгов и контроля. Я не видел Бенвея с момента его поспешного отъезда из Аннексии, где его заданием была «Тотальная деморализация». Первым делом Бенвей отменил концлагеря, массовые аресты и, за исключением некоторых ограниченных и особых обстоятельств, применение пыток. «Я осуждаю жестокость», — сказал он. «Это неэффективно. С другой стороны, длительное жестокое обращение, за исключением физического насилия, при умелом применении порождает тревогу и чувство особой вины. Необходимо помнить о нескольких правилах, или, скорее, руководящих принципах. Субъект не должен осознавать, что жестокое обращение — это преднамеренное нападение античеловеческого врага на его личность. Он должен чувствовать, что заслуживает любого обращения, которое получает, потому что с ним что-то (никогда не уточняется) ужасно не так. Навязчивая потребность зависимых от контроля должна быть должным образом удовлетворена произвольной и сложной бюрократией, чтобы субъект не мог напрямую связаться со своим врагом».
«Аннексия» чем-то напоминает мир «Процесса», хотя Берроуз, как правило, гораздо более откровенен и конкретен, чем Кафка. Интерзона — это не просто государство, это состояние времени и души:
цитатаПанорама города Интерзоны. Начальные аккорды East St. Louis Toodleoo. Порой громкие и отчетливые, затем тихие и прерывистые, словно музыка на ветреной улице. Комната словно дрожит и вибрирует от движения. Кровь и сущность многих рас — негров, полинезийцев, горных монголов, пустынных кочевников, полиглотов Ближнего Востока, индейских рас, еще не зачатых и нерожденных, еще не реализованных комбинаций — проходят через ваше тело. Миграции, невероятные путешествия по пустыням, джунглям и горам (застой и смерть в замкнутых горных долинах, где растения вырастают из гениталий, внутри которых вылупляются огромные ракообразные и пробивают панцирь тела) через Тихий океан на каноэ с аутригерами к острову Пасхи. Составной город, где весь человеческий потенциал раскинулся на огромном безмолвном рынке.Минареты, пальмы, горы, джунгли. Медленно текущая река, кишащая свирепыми рыбами, огромные заросшие сорняками парки, где мальчики лежат на траве и играют в загадочные игры. В городе нет запертых дверей. В любую комнату может войти кто угодно в любое время. Начальник полиции — китаец, который ковыряется в зубах и слушает доносы сумасшедшего. Время от времени китаец вынимает зубочистку изо рта и смотрит на ее кончик. Хипстеры с гладкими медно-коричневыми лицами слоняются по дверям, крутя сморщенными головами на золотых цепях, их лица бесстрастны, словно у насекомых, не видящих покоя. Высокие горные флейты, джаз и бибоп, однострунные монгольские инструменты, цыганские ксилофоны, африканские барабаны, арабские волынки. Город посещают эпидемии насилия, а на улицах бесхозных мертвецов пожирают стервятники. Альбиносы моргают на солнце. Люди, пораженные неизвестными болезнями, смотрят на прохожих злыми, многозначительными глазами.
Другие обитатели Интерзоны — это «прислужники фрагментарных ордеров, записанных в гебефренической стенографии и содержащих обвинения в невыразимых увечьях духа, бюрократы призрачных ведомств, чиновники неорганизованных полицейских государств...» и т. д. и т. д. Эти описания Интерзоны — одни из самых сильных в книге. Помощником Бенвея является доктор Шафер, известный как «Мальчик, делающий лоботомию».
цитатаШАФЕР: "Честно говоря, меня не покидает чувство, ну, зловещее чувство, по этому поводу".БЕНВЕЙ: "Чепуха, мой мальчик... Мы ученые. Чистые ученые. Бескорыстные исследования, и будь проклят тот, кто кричит: "Стоп, это уже слишком!" Такие люди ничем не лучше, чем праздничные какашки".
В романе «Голый завтрак» мы навсегда покидаем мифологические миры Уинстона Черчилля, Микки Мауса и Эрнеста Хемингуэя, выходим за рамки миров «Битлз» и Джеймса Бонда и погружаемся в мир настоящего, видя намеки на грядущие события. В то время как большая часть научной фантастики — это спекуляции, «Голый завтрак» — это пророчество, и именно это делает его таким привлекательным. Любой, кого привлекает научная фантастика своими серьезными элементами, найдет «Голый завтрак» интересным. Роман стоит 42 шиллинга и издан Джоном Калдером.
 |
|
Лондон: ===============
