Чарльз Джон Катклифф Райт Хайн
Мумия Томпсона-Пратта
The Mummy of Thompson-Pratt, 1904
Гаргрейв состоял при колледже Клэр, проживал в казённой квартире и дважды в неделю читал лекции по теоретической египтологии — как правило, перед пустыми скамьями. Один из самых глубоких египтологов своего времени отличался ловким умением все сколько-нибудь интересные сведения оставлять при себе, преподнося публике лишь сушь голой теории. В начале каждого октябрьского семестра послушать его собиралась изрядная толпа. Студент, полагавший, что в Кембридже не худо бы заняться хоть чем-нибудь, о чём не стыдно отчитаться перед родителем или опекуном, пробегал глазами список и обнаруживал теоретическую египтологию — предмет, судя по названию, вполне лёгкого чтива, да ещё способный развлечь. Однако первого же визита к Гаргрейву хватало, чтобы вышибить подобную дурь начисто, и впредь такой студент не тратил времени на царапанье скрипучим пером карикатур на партах в лектории, пока Гаргрейв разглагольствовал об истинном значении случайной царапины на скарабее, а проводил утренние часы в постели, на реке или попросту за покером, как то изначально и задумывалось природой. Лекционные же скамьи оставались пустовать до следующей партии зелёных первокурсников в октябре очередного года.
Прямодушные друзья ясно указывали Гаргрейву на столь вопиющий результат, но его манера чтения лекций ничуть не менялась. Он твёрдо держался незыблемой кембриджской теории: университетские лекции существуют не для забавы и не для преподавания нечто полезного; их назначение — образовывать, а это дело совсем иное. «Я вам что, мюзик-холл? — вопрошал Гаргрейв. — Или вы меня принимаете за чёртов интернат?» Прочие члены Совета колледжа Клэр желали, чтобы Гаргрейв принял духовный сан, — тогда от него можно избавиться, выдав церковный приход. Но Гаргрейв отказывался под предлогом религиозных сомнений; а в Кембридже ходили слухи, будто он исповедует веру в древних египетских богов.
В том же колледже, семестром старше Гаргрейва, числился Томпсон-Пратт, демонстратор химии в Кавендишской лаборатории. В Совете Клэр он не состоял и едва ли мог туда попасть. Как он вообще закончил курс Естественных наук с высшим балом — оставалось загадкой. Блестящим умом он не отличался и в студенческие годы чрезмерным чтением себя не изнурял. Завершив обучение, попробовал год учительствовать в школе, возненавидел это занятие и каким-то образом пробрался на освободившуюся должность демонстратора. Завистники утверждали, что получил он её по чистому блату, сам же давал понять, что заслужил сие место своим красноречием.
У Томпсона-Пратта в кармане всегда имелись спички и крепкий табак для всякого нуждающегося, а в паузы во время продолжительных экспериментов, он с бесподобной ловкостью заполнял байками из старых номеров «The Sporting Times». Он считался в некотором роде популярным и получал больше приглашений в гости, чем шло на пользу здоровью.
Гаргрейв ежедневно обедал за высоким профессорским столом в трапезной, затем в профессорской гостиной выпивал два бокала портвейна и съедал четыре грецких ореха, после чего возвращался в свои комнаты в Преподавательском крыле и работал до двух ночи. Томпсон-Пратт квартировал на Грин-стрит, обедал в «Ободе», а вечера проводил за трёхпенсовым покером навылет с четырьмя весёлыми холостяками, засиживаясь до рассвета. С Гаргрейвом он был знаком и откровенно недолюбливал, а Гаргрейв презирал Томпсона-Пратта. Таковы действующие лица и отношения между ними.
Мумию Гаргрейв доставил из Александрии сам, долгим морским путём, на судне пароходства «P&O», и поскольку я оказался на борту и приходился ему ровесником и товарищем по колледжу, он счёл меня законной добычей и изводил соответственно. Я с самого начала объявил, что мумии меня не интересуют ни в малейшей степени — разве что в качестве топлива. Но это ничуть его не смутило; он вдувал мне в уши разговорную мумийную пыль по всему Средиземному морю, через пролив, через залив, и по Ла-Маншу до самого Саутгемптона, где мы причалили. Там, на таможне, я от него ускользнул и надеялся, что на улице его переедет кеб.
Два года спустя я отправился в Кембридж за степенью магистра. Я расплачивался в буфетной, когда меня поприветствовал Гаргрейв.
— Послушай, — сказал он, — загляни ко мне домой, как закончишь все дела в Сенате. Хочу, чтобы ты поприсутствовал при одном опыте.
— Каком ещё опыте? — удивился я. — Надеюсь, без мумий?
— Связано с мумией. Помнишь, ты видел её у меня на пути из Египта.
— Нет уж, спасибо, старина, — сказал я. — Терпеть не могу эту породу. К тому же у меня другие планы.
Он ухватился за рукав.
— Я знаю, что ты их терпеть не можешь, именно поэтому ты мне и нужен. Будешь незаинтересованным свидетелем. Соглашайся. Тебе незачем останавливаться в «Быке». У меня есть свободная кровать, я велю прислуге её приготовить. Кажется, мне в руки попала самая поразительная вещь за всю историю египтологии, и я хочу, чтобы ты присутствовал и подтвердил мои записи.
— Но я не гожусь для ведения записей. Я всего лишь романист и пока не дорос до репортёра. Стенография для меня — потёмки.
— У меня есть фонограф для записи, — возразил он. — Стенографировать бесполезно, даже если бы ты знал язык, а ты его не знаешь. Нынешнее произношение, вероятно, в корне неверно. Ты не разобрал бы и одного слова из десяти.
— Будь добр, прекрати говорить иероглифами.
— Здесь я больше ничего объяснить не могу, — сказал он. — Ты должен прийти и увидеть всё сам, и обещаю, что зрелище будет захватывающим и вполне отвечающим твоим непоседливым вкусам. Не придёшь — будешь жалеть до конца жизни.
— Почему это?
Он начал злиться.
— Увидишь, через год, дурачина, когда выйдет моя книга.
Увидеть в Гаргрейве нечто человеческое, пусть даже потерю терпения, было поистине отрадно.
— Ладно, — кивнул я, — приду, после жерновов Сената и получения права курить на ночных кембриджских улицах, не боясь попасть в лапы к проктору и схлопотать милый штраф в шесть шиллингов восемь пенсов. Бывай, — бросил я и завернул в буфетную — вспомнить со старым слугой студенческие проказы прошлого.
Если бы подвернулось нечто получше, я вполне мог бы забыть об уговоре с Гаргрейвом и отправиться куда-то ещё. Некоторое время назад я провёл в Кембридже три превосходных года в качестве беззаботного студента и был ничуть не прочь ненадолго окунуться в атмосферу былого веселья. Но среди старых знакомых не нашлось никого, кто показался бы хоть сколько-нибудь интересным; теперешние студенты в свете минувших лет выглядели сущими школьниками; да и большая часть моих знакомых состояла, кажется, из слуг, уборщиков да лавочных приказчиков; и за неимением лучшего, после возведения в высокую степень магистра искусств, я возвратил взятые напрокат капюшон, шапочку, мантию и ленты портному и неторопливо направился к лестнице Гаргрейва.
Я вошёл без стука, как водится в Кембридже. Гаргрейв вставлял новый восковой валик в фонограф, и, пока он ковырялся в аппарате, я, оценив профиль его черепа, подумал о том, как бесконечно жаль, что человек с таким великолепным умом растрачивает его столь бесполезно. У стены стоял саркофаг с мумией, освобождённой от покровов. Воздух полнился приторным ароматом благовоний. Я вытащил сигару и закурил.
— Не кури, — сказал Гаргрейв. — Воздух должен быть совершенно чистым.
— Тогда открой окно, — предложил я. — Тут воняет.
— Ты скоро привыкнешь к запаху. Глянь на мумию. Что думаешь?
— Жестковатое вяленое мясо. На мой взгляд — не первой свежести. Однако грудь и руки знатно татуированы.
— Это не татуировка. Взгляни поближе. Это естественный узор верхнего слоя кожи.
— И впрямь. Мистер Менен-Ра — ведь так его зовут? — любопытный зверь.
— Любопытный! Уникальный. Или, по крайней мере, уникален он и его потомки.
— Ну, такие отметины едва ли передались сыну.
— Твои слова. Однако, судя по всему, передались.
— Что, у тебя здесь есть ещё одна мумия?
— У меня есть кое-что получше. У меня есть один из его ныне живущих потомков, и он явится сюда с минуты на минуту.
— Чепуха.
— Увидишь. Ты его знаешь. Томпсон-Пратт, старше нас на семестр.
— Демонстратор из лаборатории?
— Он самый. Прямой потомок этой мумии, как мне удалось выяснить с превеликим трудом.
— И у него есть родовое пятно, или как там оно называется?
— Есть, линия в линию, прыщик в прыщик.
— Он видел твою мумию и решил признать её роднёй?
— Нет. Я обнаружил его отметины задолго до того, как увидел мумию. В следующем семестре после твоего выпуска. Он приходил сюда к декану, но того не оказалось на месте. Спускаясь, Пратт поскользнулся, полетел вниз головой и расшибся до потери сознания. Я услышал шум — кроме меня, тут никого не было. Вышел, подобрал его и принёс сюда. Он лежал так тихо, словно помер, я разорвал рубашку, чтобы нащупать сердце; вот тогда-то случайно и наткнулся на эти отметины. Вскоре я привёл его в чувство, и пока он отлёживался на моём диване, спросил, откуда они взялись.
Он пришёл в жуткую ярость и заявил, что я позволил себе большую вольность.
— Голубчик, — возразил я, — я их не выискивал. Просто наткнулся случайно.
— Проклятие всей моей жизни, — вздохнул Пратт. — Обожаю плавать и не смею купаться на людях. Стоит где появиться — поднимают на смех. Гляди, — он сдёрнул рубашку, показав грудь и плечи. — Разрисован, как пятнистый человек из балагана. Ходячий аттракцион. У отца то же самое, и у деда, и у прадеда. Видимо, семейное проклятие, или нечто в этом роде, только так стыдимся, что даже байки никакой не сложили. — Он взял с меня слово не рассказывать о нём и ушёл. Я больше не забивал себе этим голову. Биология — не моя область, а Томпсон-Пратт в ту пору у меня особого интереса не вызывал.
Ну а затем я, разумеется, продолжил работу, со временем отправился в Египет и раздобыл мумию Менен-Ра. Доставил её домой в пеленах и не разворачивал, пока не добрался. Как знаешь, я приобрёл её с определённой целью, связанной с одной из моих теорий. Но едва я увидел эти отметины, как тут же временно отбросил первоначальные замыслы. Насколько я мог вспомнить, они в точности повторяли те, что носил Томпсон-Пратт.
Вот так странность! Я сидел и размышлял час за часом, день за днём. Уверяю тебя, теории из меня так и сыпались. Наконец я решил, что следует предпринять. Но прежде чем двигаться дальше, требовалось выяснить, в точности ли отметины совпадают с отметинами Томпсона-Пратта. Тот страшно упирался, и должен сказать, что для человека, притязающего на научность, был предубеждён до нелепости. Но в конце концов уступил и позволил сделать снимок. Скажу тебе, всё вышло поразительно: линия в линию, прыщик в прыщик — его отметины совпадали с отметинами мумии.
Что ж, ты скажешь — веское доказательство, но мне хотелось копнуть глубже. Колоссальный труд; на меня работали десятки специалистов по генеалогии; и мне невероятно повезло. Я проследил цепь потомков через Египет, Италию, Францию, Англию, Шотландию и снова Англию без единого разрыва и выяснил с непреложной достоверностью, что Томпсон-Пратт — прямой потомок египтянина Менен-Ра, чью мумию ты видишь вон там у стены.
— А теперь, — продолжил Гаргрейв, — я объясню, что намерен предпринять. — Но не успел. Дверь отворилась, и в комнату вошёл Томпсон-Пратт. С Гаргрейвом он поздоровался довольно сухо, но меня поприветствовал сердечно.
— Привет, старина. Как живётся тебе на свете? Слышал, приехал получать магистра. Долго здесь пробудешь?
— Завтра уезжаю. Зашёл только потому, что Гаргрейв хотел показать мне фокус с мумией.
— Чёрт побери, — Томпсон-Пратт повернулся к хозяину комнат, — вы ведь не рассказывали о… э-э… секрете?
— Никакие секреты не будут разглашены, если ты сам их не выдашь, — изрёк Гаргрейв. — Я просто пригласил его в качестве независимого свидетеля.
— А, понимаю, — сказал Томпсон-Пратт, усаживаясь в кресло. — Но послушайте. Мне, знаете ли, этакий опыт совсем не по душе.
— Во имя науки.
— Науку побоку. — Он задумчиво уставился в камин, а затем повернулся к Гаргрейву. — Послушайте, сэр, если вы собираетесь использовать меня, я намерен получить долю прибыли. Вы утверждаете, что та сморщенная, дурно пахнущая персона в гробу — мой предок, и хотите заставить меня изрекать его мысли. Ну, может выйдет, а может и нет. Но если всё получится, не исключено, что старик сболтнёт что-нибудь из области естественных наук, чего мы ныне не знаем. Есть у меня подозрение, что древние египтяне сильно обгоняли нас в некоторых разделах химии, и если я раздобуду способ изготовления какого-нибудь нового красителя, вроде ализарина…
— Вы получите копию каждого сказанного слова, — пообещал Гаргрейв.
— С фонографа? Да, понимаю. Но ведь это будет на этом, как его… языке иероглифов, так? В смысле, на древнеегипетском.
— Вы сможете следить за переводом по мере его выполнения. Друг мой, я намерен поступить с вами по совести.
— О, ладно, — сказал Томпсон-Пратт. — Не кипятитесь. Просто человек должен блюсти собственные интересы, только и всего; да к тому же сто против одного, что вся затея лопнет.
Гаргрейв стиснул зубы.
— Вы закончили? — осведомился он.
— Да, — Томпсон-Пратт скучающе зевнул. — Приступайте.
Сидя на столе я довольно внимательно наблюдал за происходящим; и мне показалось, что Гаргрейв загипнотизировал Томпсона-Пратта самым заурядным способом. Он говорил впоследствии, что проделал нечто большее, и возможно, так оно и есть; но, во всяком случае, пациент, похоже, заснул, а очнулся совершенно подвластным воле Гаргрейва. Тот велел ему улечься на каминный коврик перед очагом, затем извлёк мумию из саркофага и уложил на тот же коврик, бок о бок с живым потомком. Потом велел мне выйти из комнаты.
— Это ещё зачем? — удивился я. — Ты, кажется, приглашал меня посмотреть на опыт?
— Так и есть. Увидишь, когда придёт время. Но прежде мне нужно сделать кое-какие приготовления, и я не желаю выставлять их напоказ. Ты должен уйти во внутреннюю комнату.
— У меня есть сильное желание вообще уйти отсюда к чёрту.
— Воля твоя, разумеется, но будешь дураком, если уйдёшь.
Что ж, возможно, это не слишком достойно, но я пожал плечами, проглотил гордость и отправился во внутреннюю комнату. Признаюсь, мне стало любопытно, что же будет дальше.
Гаргрейв пошёл за мной и имел наглость запереть дверь за спиной. Итак, я оказался взаперти, а поскольку он, судя по всему, курение недолюбливал, я запалил трубку и наполнил комнату густым дымом.
Однако надо отдать ему должное: он не заставил меня ждать долго. Минуту спустя открыл дверь и сказал:
— Прости, старина, но я должен любой ценой сохранить свои методы в тайне. Заходи.
Я вошёл. Томпсон-Пратт и тот, кто опередил его в смерти на три тысячи лет, лежали бок о бок на каминном коврике, с виду точно так же, как я их оставил.
Смеркалось, лампы не были зажжены, и лишь пляшущий, зловещий огонь камина освещал лица; и когда я всмотрелся пристальнее, меня пронизал жутковатый трепет. Теперь мёртвым казалось лицо Томпсона-Пратта. А за иссохшей маской мумии, несомненно, теплилась какая-то искра жизни. Гаргрейв склонился, прилаживая раструб фонографа над губами мумии, и когда он отодвинулся, я готов был поклясться, что давно омертвевшие конечности дёрнулись. Я вынул платок и вытер лоб. Гаргрейв заметил это.
— Не будь идиотом, — буркнул он. — Бояться нечего. Просто сохраняй хладнокровие и тщательно запоминай всё, что увидишь и услышишь.
Он старался говорить спокойно, но при этом, я видел, весь дрожал от возбуждения. Повернулся к мумии и произнёс что-то на незнакомом мне языке, отчётливо выговаривая каждый слог. Я различил слово «Менен-Ра», но больше ничего разобрать не смог.
Ни мумия, ни Томпсон-Пратт не подали виду, что слышали.
Он повторил фразу, варьируя произношение слов, и на сей раз получил ответ.
— Вы должны говорить по-английски, если желаете, чтобы я понимал, — раздался приглушённый, пыльный голос прямо из уст мумии.
Гаргрейв вздрогнул и, кажется, выругался.
— Почему? — свирепо спросил он.
— Потому что я забыл другой — древний язык.
— Если меня разыгрывают, — проговорил Гаргрейв, — то один человек в этой комнате сохранит мои отметины до конца жизни.
Ответа не последовало. Он продолжал:
— Знаешь ли ты своё имя?
— Менен-Ра.
— Где погребён?
— В Фивах.
— Ты не был погребён в Фивах.
— Я был погребён в Фивах, но затем меня собирались перенести в семейную усыпальницу в имении подле Куркура, согласно нашему обычаю.
— Я нашёл тебя в пустыне у оазиса Куркур. В какой гробнице?
— Высеченной в скале, с моими титулами, вырезанными над головой.
— Одного?
— Нет, рядом с четвёркой моих дядей, погибших на войне.
— И все они – полноценные люди?
— Нет, дядя Непо, погребённый последним и потому ближайший ко мне, лишился правой руки по локоть — старая рана.
Гаргрейв прервал расспросы и возбуждённо ударил по столу.
— Всё верно! — вскричал он. — Ни одна живая душа, кроме меня, не знает, как выглядела гробница, никто не может её описать. Но всё совершенно точно. Я сотворил чудо. Душа Томпсона-Пратта вернулась в прежнюю обитель, и теперь мне в точности поведают историю трёхтысячелетней давности, и я передам эту историю современному миру. Когда он заговорил по-английски, я заподозрил обман; но нет — просто естественный ход вещей. — Он потёр руки. — Боже! До чего же всё просто, и я единственный, у кого есть ключ. — Он снова повернулся к мумии. — Менен-Ра, повелеваю тебе: возвысь ныне голос в истории и расскажи о правлении Египта, и о фараоне, и о сокровенной жизни его, и о повседневной жизни, какую вёл ты сам, и о повседневной жизни народа.
И заговорила мумия пыльным голосом. В подлинности происходящего не могло быть сомнений — ручаюсь. Фразеология, бесспорно, принадлежала Томпсону-Пратту, читателю бульварных листков и демонстратору химии Кавендишских лабораторий. Но чувства исходили из древнего Египта, высказанные, как никто из ныне живущих (кроме Гаргрейва и меня) никогда не слышал, — однако поразительно свежо и живо. Даже самый одарённый воображением студент, пропитанный знанием давно умершей страны, не мог такое измыслить. Они были чудесны в своей живой правде. Подлинное откровение.
Но Гаргрейв слушал и чертыхался. Он рассчитывал на исторический трактат, а получал скандальную хронику; он ожидал речей о политике фараонов, а слышал истории об интрижках с их служанками. Ему требовались описания залов совета, а ему сообщали размеры винных лавок. Он заблуждался, воображая, будто все мужи минувшего Египта столь же глубокомысленны и тяжеловесны, как те немногие седобородые старцы, чьи писания сохранились; а когда обнаружил, что на древней земле жили всё те же бесшабашные искатели удовольствий, как и обитающие сегодня в нашей стране, то был готов избить себя в ярости разочарования.
Что до меня, то, слушая болтовню Менен-Ра, я хохотал до слёз, и единственно сожалел — с профессиональной точки зрения — что не смогу в будущем использовать столь бесподобный материал. Я слушал разговоры светского гуляки, жившего в Фивах три тысячи лет назад, и узнавал в подробностях, как именно он растрачивал дни и какими наслаждениями заполнял ночи. Он рассказывал о пари, о попойках, о мимолётных увлечениях и о серьёзных связях. Каждая третья фраза отсылала к давно почившей Хлое — очевидно, Таис своего времени в тех давно сгинувших Фивах. Даже делая скидку на явное пристрастие Менен-Ра, Хлоя, видимо, была дамой поразительных дарований, хоть и официально значилась всего лишь танцовщицей. Великолепное описание! Но в том виде, в каком оно было преподнесено, публикации не подлежало — даже под жёлтой обложкой. И хотя я действительно записал кое-какие подробности для будущих сочинений, думаю, что выдам их за свои. Они совершенно новы, никто не обвинит меня в заимствовании; да и вообще глупо предлагать объяснения непрошеные, тем более невероятные.
Не могу, однако, сказать, что услышал столько, сколько желал. Очевидно, что Менен-Ра после трёхтысячелетнего молчания способен болтать хоть до полуночи. Но уста его могли говорить лишь своё излюбленное. Снова и снова Гаргрейв пытался направить бродягу из давно забытого прошлого на более веские предметы государственной важности, и раз за разом тот возвращался к разговорам о петушиных боях, об игре в кости и о забегах обезьян по сухим берегам Нила; или же говорил нам о Хлое и прочих возлюбленных со свободой, ныне совершенно вышедшей из обихода. Он полнился подобными воспоминаниями. Но никаких иных, более важных, у него не имелось. Менен-Ра жил исключительно ради собственных удовольствий, а за пределами этого круга знал о великих делах своей страны не больше, чем мы, современные жители.
Гаргрейв испытывал его на все лады. Спросил о войске. Менен-Ра пустился в громогласные похвалы своему любимому гладиатору и сообщил последние ставки на предстоящий бой. Гаргрейв попросил какой-нибудь гимн жрецов Осириса, и поблёкший кутила немедля прохрипел застольную песнь, едва не разорвавшую смуглое горло.
И наконец, видя тщетность попыток получить желаемое, Гаргрейв свирепо положил конец дознанию. Прижал большую губку ко всё ещё бледному лицу Томпсона-Пратта, взял с каминной полки зелёный порошок и посыпал губку. Вспыхнуло слоистое пламя, и Томпсон-Пратт вскочил, задыхаясь и отплёвываясь.
— Чёрт побери, Гаргрейв, в какую дьявольскую игру вы тут играли? Зачем меня уложили спать на каминный коврик, рядом со старой образиной? Эй! Послушайте, у вас есть виски с содовой? Срочно виски, ради всего святого. У меня в глотке до смерти пересохло.
Я смешал виски с содовой и подал ему. Пратт жадно осушил половину. Затем вспомнил о тосте. Кивнул в сторону мумии на полу:
— За тебя, старый хрыч, — и опорожнил стакан до дна. — Интересно, что заменяло виски в твои тёмные времена? Бьюсь об заклад, ты выпивал его изрядно, если и впрямь мой предок.
— Ты варвар, — сказал я.
— Знаю, — ответил Томпсон-Пратт, — и провожу время куда лучше, чем — к примеру — теоретический египтолог. Идём в «Обод», пообедаем. Оставим Гаргрейва и дальше ковыряться в моём малоприятном пращуре.