Джонатан Нолан. Memento Mori

Джонатан Нолан

Memento Mori

Memento Mori, 2001

Что отрезвляет так, как пуля!

Герман Мелвилл, «Шайло. Реквием»

Твоя жена вечно говорила, что ты и на собственные похороны опоздаешь. Помнишь? Её любимая присказка — ведь ты был таким растяпой: вечно опаздывал, вечно всё забывал, ещё до того случая.

Прямо сейчас ты наверняка гадаешь, успел ли на её похороны.

Ты успел, можешь не сомневаться. Вот и снимок — приколот к стене у двери. Фотографировать на похоронах не принято, но кто-то — врачи, наверное, — понимал, что ты не запомнишь. Снимок увеличили, добротный такой, здоровый, и прилепили прямо у двери, чтобы ты обязательно натыкался на него каждый раз, вставая выяснить, куда она подевалась.

Что за парень с цветами на снимке? Это ты. И чем ты занят? Читаешь надпись на памятнике, пытаясь сообразить, на чьих ты похоронах, — точно так же, как читаешь сейчас, пытаясь понять, зачем кто-то прилепил снимок рядом с дверью. Только какой смысл читать, если всё равно не запомнишь?

Её нет, нет навсегда, и тебе, должно быть, очень больно от такого известия. Поверь, я знаю, что ты чувствуешь. Ты точно сам не свой. Но дай себе пять минут, может, десять. Возможно, продержишься целых полчаса, прежде чем забудешь.

Но забудешь — я гарантирую. Потом пара минут — и ты направишься к выходу, снова примешься искать её и сорвёшься, наткнувшись на снимок. Сколько раз тебе нужно узнать эту новость, чтобы какая-то другая часть твоего тела, заменив разбитый мозг, начала помнить?

Бесконечное горе, бесконечная ярость. Всё это бесполезно без направления. Может, ты и не можешь понять, что произошло. Не поручусь, что сам понимаю. Антероградная амнезия. Так гласит табличка. Болезнь «ни-хрена-не-помню». Твои догадки не хуже моих.

Возможно, ты не в силах понять, что случилось с тобой. Но ты ведь помнишь, что случилось с НЕЙ? Врачи не хотят говорить об этом. Не отвечают а мои вопросы. Считают, что человеку в твоём состоянии не следует слышать такое. Но ты помнишь достаточно, правда? Помнишь его лицо.

Вот почему я пишу тебе. Бесполезно, возможно. Не знаю, сколько раз тебе придётся это прочесть, прежде чем ты прислушаешься. Не знаю, даже. как давно уже ты заперт в этой комнате. И ты не знаешь. Но есть плюс в забывчивости — ты забудешь списать себя в безнадёжные.

Рано или поздно ты захочешь что-то с этим сделать. И когда захочешь, тебе придётся просто довериться мне, потому что я единственный, кто может тебе помочь.

Эрл открывает один глаз за другим, упираясь взглядом в вереницу белых потолочных плит, прерванную приклеенным прямо над головой рукописным плакатом — достаточно крупным, чтобы прочесть с кровати. Где-то звонит будильник. Читает плакат, моргает, перечитывает, оглядывает комнату.

Белая комната, подавляюще белая — от стен и занавесок до покрывала и казённой мебели.

Будильник звонит на белом столе под окном с белыми занавесками. Тут Эрл, вероятно, замечает, что лежит поверх белого покрывала. Уже в халате и тапочках.

Он откидывается и снова читает плакат, приклеенный к потолку. Там корявыми печатными буквами сказано: ЭТО ТВОЯ КОМНАТА, ЭТО БОЛЬНИЧНАЯ ПАЛАТА. ТЕПЕРЬ ТЫ ЖИВЁШЬ ЗДЕСЬ.

Эрл поднимается и оглядывается. Комната великовата для больницы — пустой линолеум тянется от кровати в трёх направлениях. Две двери и окно. Вид из окна помогает мало: несколько деревьев в центре аккуратно подстриженного газона, обрывающегося полоской двухполосного шоссе. Деревья, не считая вечнозелёных, голые — ранняя весна или поздняя осень, то ли одно, то ли другое.

Каждый дюйм стола завален стикерами, блокнотами, аккуратно составленными списками, учебниками по психологии, фотографиями в рамках. Поверх всего хаоса — наполовину разгаданный кроссворд. Будильник венчает стопку сложенных газет. Эрл нажимает кнопку повтора и достаёт сигарету из пачки, приклеенной скотчем к рукаву халата. Хлопает по пустым карманам пижамы в поисках зажигалки. Роется в бумагах на столе, быстро проверяет ящики. В конце концов находит коробок кухонных спичек, приклеенный скотчем к стене у окна. Прямо над коробком приклеен ещё один плакат. Кричащие жёлтые буквы: СИГАРЕТА? СНАЧАЛА ПРОВЕРЬ, НЕТ ЛИ УЖЕ ЗАЖЖЁННЫХ, ДУБИНА.

Эрл смеётся над плакатом, прикуривает и глубоко затягивается. На окне перед ним скотчем приклеен ещё один лист линованной бумаги с заголовком «ТВОЁ РАСПИСАНИЕ».

Оно расставляет часы, каждый час, по блокам: с 22:00 до 8:00 обозначено как «ЛОЖИСЬ СПАТЬ». Эрл сверяется с будильником: 8:15. Судя по свету за окном, сейчас утро. Проверяет часы: 10:30. Прижимает часы к уху и слушает. Заводит и выставляет стрелки по будильнику.

Согласно расписанию, весь блок с 8:00 до 8:30 помечен как «ПОЧИСТИ ЗУБЫ». Эрл снова смеётся и направляется в ванную.

Окно в ванной открыто. Размахивая руками, чтобы согреться, он замечает пепельницу на подоконнике. Сигарета на краю пепельницы ровно тлеет длинным столбиком пепла. Хмурится, тушит старый бычок, заменяет новым.

На зубную щётку уже выдавлена капля белой пасты. Кран кнопочного типа — порция воды при каждом нажатием. Засунув щётку за щеку, Эрл водит туда-сюда и открывает аптечку. Полки заставлены порционными упаковками: витамины, аспирин, антидиуретики. Ополаскиватель для рта тоже порционный — примерно рюмка голубой жидкости в запаянном пластиковом пузырьке. Только зубная паста обычного размера. Эрл сплёвывает пасту в раковину, замещает ополаскивателем. Кладя зубную щётку обратно, замечает крохотный клочок бумаги, зажатый между стеклянной полкой и стальной задней стенкой аптечки. Он выплёвывает пенную голубую жидкость в раковину и нажимает кнопку, чтобы смыть. Закрывает аптечку и улыбается отражению в зеркале.

«Кому нужны полчаса для чистки зубов?»

Бумажка сложена до крохотных размеров со всей тщательностью любовной записки шестиклассника. Эрл разворачивает и разглаживает о зеркало. Там сказано:

ЕСЛИ ТЫ ВСЁ ЕЩЁ МОЖЕШЬ ЭТО ПРОЧЕСТЬ, ЗНАЧИТ, ТЫ ГРЁБАНЫЙ ТРУС.

Эрл тупо таращится на бумажку, потом читает снова. Переворачивает. На обороте написано:

P. S.: КОГДА ПРОЧТЁШЬ, СПРЯЧЬ ОБРАТНО.

Эрл снова читает обе стороны, сворачивает записку до исходных размеров и засовывает под тюбик с зубной пастой.

Пожалуй, тогда-то он и замечает шрам. Начинается прямо под ухом — неровный, толстый — и резко исчезает под линией волос. Эрл поворачивает голову и косит глазом, прослеживая ход шрама. Ведёт по нему пальцем, затем опускает взгляд на тлеющую в пепельнице сигарету. Внезапная мысль охватывает его, и он рвётся из ванной.

Его останавливает дверь в комнату: ладонь уже на ручке. Два снимка приклеены к стене у двери. Внимание Эрла сперва цепляет МРТ — глянцевая чёрная рамка с четырьмя окошками в чей-то череп. Маркером снимок подписан: ТВОЙ МОЗГ. Эрл разглядывает. Концентрические круги разных цветов. Различает большие сферы глаз, за ними — две доли мозга. Плавные извилины, круги, полукружия. Но прямо в середине головы, обведённое маркером, вгрызающееся от затылка, как личинка в абрикос, находится что-то другое. Искажённое, изломанное, но безошибочно узнаваемое. Тёмное пятно в форме цветка, прямо в середине его мозга.

Он наклоняется посмотреть на второй снимок. Фотография мужчины с цветами, стоящего над свежей могилой. Мужчина склонился, читает надгробие. На мгновение всё выглядит как зеркальная комната или начало эскиза бесконечности: человек склонился, глядя на человека поменьше, что склонился, читая надгробие. Эрл долго смотрит на снимок. Возможно, он начинает плакать. Возможно, просто молча глядит на снимок. В конце концов добирается обратно до постели, падает, смыкает веки, пытается заснуть.

Сигарета ровно тлеет в ванной. Микросхема в будильнике завершает отсчёт до десяти, и он снова начинает трезвонить.

Эрл открывает один глаз за другим, упираясь взглядом в вереницу белых потолочных плит, прерванную приклеенным прямо над головой рукописным плакатом — достаточно крупным, чтобы прочесть с кровати.

Нормальной жизни у тебя больше нет. Ты должен понимать. Как у тебя может быть девушка, если ты не помнишь её имени? Детей не заведёшь — разве захочешь, чтобы они росли с отцом, их не узнающим. И на работе точно не удержишься. Не так много профессий, где ценится забывчивость. Проституция, разве что. Ещё политика, точно.

Нет. Твоя жизнь кончена. Ты покойник. Всё, на что рассчитывают врачи, — научить тебя быть меньшей обузой для санитаров. И домой тебя, вероятно, никогда не отпустят, где бы тот ни был.

Так что вопрос не в том, «быть или не быть», потому что тебя нет. Вопрос в том, хочешь ли ты что-то с этим сделать. Важна ли для тебя месть.

Для большинства — важна. Несколько недель они строят планы, плетут интриги, принимают меры, чтобы свети счёты. Но ход времени подтачивает первоначальный порыв. Время — вор, разве не так говорят? И время в конце концов убеждает большинство, что прощение — это добродетель. Удобно, что трусость и прощение на определённом расстоянии выглядят одинаково. Время крадёт решимость.

Если времени и страха недостаточно, чтобы отвратить людей от мести, то ещё имеется власть, мягко качающая головой и говорящая: «Мы всё понимаем, но ты покажешь себя с лучшей стороны, если это отпустишь. Возвысишься над этим. Не опустишься до их уровня. И к тому же, — говорит власть, — если ты попробуешь выкинуть какую-нибудь глупость, мы запрём тебя в маленькой комнате».

Но ты ведь уже в маленькой комнате, не так ли? Только толком не запертой и даже не очень-то охраняемой, потому что ты калека. Труп. Овощ, что, вероятно, и пожрать, и посрать забудет, если кто-нибудь не напомнит.

А что до хода времени — ну, к тебе он теперь не очень-то относится, правда? Всё те же десять минут, снова и снова. Так как же ты можешь простить, если не можешь запомнить, что требуется забыть?

Ты, наверное, был из тех, кто отпускает, да? Раньше. Но ты уже не тот человек. Даже не наполовину. Ты — доля, ты — человек на десять минут.

Конечно, слабость сильна. Это первичный порыв. Наверное, ты бы предпочёл сидеть в маленькой комнате и плакать. Жить в ограниченной коллекции воспоминаний, бережно полируя каждое. Половина жизни, пришпиленная к картону и убранная под стекло, словно коллекция экзотических насекомых. Тебе бы хотелось жить за этим стеклом, правда? Законсервированным в желе.

Ты бы хотел, но не можешь, да? Не можешь из-за последнего экспоната твоей коллекции. Последнего воспоминания. Его лицо. Его лицо и твоя жена, смотрящая на тебя в ожидании помощи.

И, может, сюда ты и удалишься на покой, когда всё закончится. В свою маленькую коллекцию. Тебя снова запрут в другой маленькой комнате, и ты сможешь прожить остаток жизни в прошлом. Но только если в руке у тебя будет зажат клочок бумаги, с записью, что ты до него добрался.

Ты знаешь, что я прав. Ты знаешь, что предстоит много работы. Может показаться невозможным, но я уверен: если каждый из нас сделает своё дело, мы что-нибудь придумаем. Но у тебя мало времени. У тебя, по сути, всего примерно десять минут. Потом всё начинается заново. Так сделай что-нибудь с отпущенным тебе временем.

Эрл открывает глаза и моргает в темноте. Звонит будильник. Он показывает 3:20, и лунный свет, льющийся в окно, означает, что сейчас раннее утро. Эрл шарит рукой в поисках лампы, едва не опрокидывая её. Комнату заливает жёлтый свет лампы накаливания: окрашивает металлическую мебель в жёлтый, стены — в жёлтый, покрывало — тоже. Откидывается и смотрит вверх, на вереницу жёлтых потолочных плит над головой, прерванную рукописным плакатом, приклеенным к потолку. Читает плакат два, может, три раза, моргает, оглядывая комнату вокруг себя.

Пустая комната. Казённая, пожалуй. Стол у окна. Там пусто, если не считать надрывающегося будильника. В этот момент Эрл, вероятно, замечает, что он полностью одет. Под простынями на нём даже ботинки. Он выбирается из постели и идёт к столу. Ничто в комнате не говорит о том, что здесь кто-то жил или хотя бы заглядывал, — разве что редкие обрывки скотча там и сям на стене. Ни снимков, ни книг, ничего. В окно видна полная луна, сияющая над аккуратно подстриженной травой.

Эрл нажимает кнопку повтора будильника и с минуту разглядывает два ключа, приклеенных скотчем к тыльной стороне ладони. Ковыряет скотч, одновременно обыскивая пустые ящики. В левом кармане пиджака находит пачку стодолларовых банкнот и письмо в запечатанном конверте. Проверяет остальную часть комнаты и ванную. Обрывки скотча, окурки. Больше ничего.

Эрл рассеянно теребит бугристый шрам на шее и движется обратно к кровати. Ложится и смотрит вверх, на потолок и приклеенный к нему плакат. На плакате значится: ВСТАВАЙ, УХОДИ ПРЯМО СЕЙЧАС. ЭТИ ЛЮДИ ПЫТАЮТСЯ ТЕБЯ УБИТЬ.

Эрл закрывает глаза.

Тебя пытались научить составлять списки ещё в начальной школе, помнишь? Тогда твоим ежедневником служила тыльная сторона ладони. И если задания смывались под душем — что ж, значит, они не выполнялись. Никакого направления, говорили они. Никакой дисциплины. Вот тебя и пытались заставить записывать всё где-нибудь понадёжнее.

Конечно, твои учителя из началки уссались бы от смеха, если бы смогли тебя увидеть. Потому теперь ты стал точным продуктом их уроков организованности. Ты даже отлить не можешь, не сверившись с одним из списков.

Они были правы. Списки — единственный выход из этой передряги.

Такова правда: люди, даже обычные, никогда не являются просто кем-то одним с одним набором качеств. Всё не так просто. Все мы во власти лимбической системы, электрических облаков, дрейфующих сквозь мозг. Каждый человек разбит на двадцатичетырёхчасовые фракции, а потом ещё и внутри этих отрезков. Ежедневная пантомима: один человек передаёт управление следующему — закулисье, набитое старыми халтурщиками, требующими своего выхода в свет софитов. Каждую неделю, каждый день. Разгневанный человек передаёт эстафету хандрящему, а тот, в свою очередь, — сексоголику, интроверту, болтуну. Каждый человек — толпа, сплочённая бригада идиотов.

В этом трагедия жизни. Потому что каждый день каждый человек на несколько минут становится гением. Моменты ясности, озарения — называй как хочешь. Тучи расходятся, планеты выстраиваются в аккуратную линию, и всё становится очевидным. «Надо бы бросить курить», например, или «вот как можно быстро сколотить миллион», или «так вот же ключ к вечному счастью». Такова горькая правда. На несколько мгновений нам открываются тайны вселенной. Жизнь — дешёвый салонный трюк.

Но потом гений, мудрец, вынужден передать управление следующему по списку — скорее всего, тому, кто просто хочет поесть картофельных чипсов, — и озарение, блеск, спасение вверяются идиоту, или гедонисту, или нарколептику.

Единственный выход из этого бардака, конечно, — принять меры для контроля за всеми твоими идиотами. Взять сплочённую бригаду за руку и повести их. Лучший способ для этого — список.

Это как письмо самому себе. Генеральный план, составленный способным увидеть свет, — с шагами, достаточно простыми, чтобы остальные идиоты поняли. Следуй шагам с первого по сотый. Повторяй по необходимости.

Твоя проблема, возможно, немного острее, но по сути та же.

Как та фишка с компьютером, «Китайская комната». Помнишь? Парень сидит в маленькой комнате и выкладывает карточки с буквами на непонятном языке, выкладывает по одной букве за раз в последовательности, следуя чужим инструкциям. Карточки должны составить шутку на китайском. Парень, конечно, не говорит по-китайски. Он просто выполняет инструкции.

В твоей ситуации есть очевидные отличия, конечно: ты вырвался из комнаты, где тебя держали, так что всё предприятие должно быть портативным. И парень, дающий инструкции, — тоже ты, просто более ранняя версия. А у шутки, что ты рассказываешь, — что ж, у неё ударный финал. Я просто не думаю, что кому-то она покажется очень смешной.

Такова идея. Всё, что тебе нужно делать, — это следовать своим же инструкциям. Словно взбираться по стремянке или спускаться по лестнице. Один шаг за раз. Прямо по списку. Просто.

А секрет любого списка, конечно, в том, чтобы держать его в таком месте, где непременно на него наткнёшься.

Он слышит жужжание даже сквозь сомкнутые веки. Настойчивое. Тянется к будильнику, но не может пошевелить рукой.

Эрл открывает глаза и видит крупного мужчину, склонившегося над ним. Мужчина поднимает взгляд — раздражённый, — затем возвращается к работе. Эрл оглядывается. Слишком темно для кабинета врача.

Боль захлёстывает мозг, заглушая остальные вопросы. Он извивается, пытаясь вырвать предплечье — словно огнём горящее. Рука не двигается, но мужчина награждает его очередным хмурым взглядом. Эрл ёрзает в кресле, пытаясь заглянуть поверх головы мужчины.

И шум, и боль исходят из пистолета в руке мужчины — пистолета с иглой вместо ствола. Игла вгрызается в мясистую внутреннюю часть предплечья Эрла, оставляя за собой дорожку вздутых букв.

Эрл пытается перестроиться, чтобы лучше видеть, чтобы прочесть буквы на руке, но не может. Откидывается и смотрит в потолок.

В конце концов татуировщик выключает шум, протирает предплечье Эрла куском марли и отходит вглубь комнаты, отыскивая брошюру с советами на случай инфекции. Может, позже он расскажет жене о парне и его маленькой записке. Может, жена убедит его позвонить в полицию.

Эрл смотрит вниз на руку. Буквы вздымаются над кожей, слегка сочась. Они тянутся от ремешка часов Эрла до самого сгиба локтя. Эрл моргает, глядя на послание, перечитывает снова. Аккуратные маленькие печатные буквы: Я ИЗНАСИЛОВАЛ И УБИЛ ТВОЮ ЖЕНУ.

Сегодня у тебя день рождения, так что я припас небольшой подарок. Я бы просто купил тебе пива, но кто знает, чем бы это кончилось?

Так что вместо пива купил тебе колокольчик. Кажется, мне пришлось заложить часы, чтобы его купить, — но на кой чёрт тебе вообще часы?

Ты, наверное, спрашиваешь: «Почему колокольчик?». Вообще-то, я подозреваю, ты будешь задавать себе этот вопрос каждый раз, когда найдёшь колокольчик у себя в кармане. Писем стало слишком много. Слишком много, чтобы ты каждый раз копался в прошлом, желая узнать ответ на какой-нибудь мелкий вопрос.

Вообще-то это шутка. Розыгрыш. Но думай об этом так: я не столько смеюсь над тобой, сколько вместе с тобой.

Мне хочется думать, что каждый раз, когда ты достанешь его из кармана и удивишься: «Откуда у меня колокольчик?» — какая-то часть тебя, какой-то осколок твоего разбитого мозга вспомнит и рассмеётся, как я смеюсь сейчас.

К тому же ты знаешь ответ. Ты выучил его раньше. Так что, если подумаешь, поймёшь.

В прежние времена люди были одержимы страхом быть похороненными заживо. Вспомнил? Медицина ещё не достигла нынешнего уровня, и люди нередко просыпались в гробу. Поэтому богачи оснащали гробы дыхательными трубками. Маленькие трубки, выходящие наверх, сквозь землю, чтобы, если кто-то очнётся, кислорода ему хватило. Надо полагать, они проверили и поняли: кричать через трубку можно до хрипоты, но она слишком узкая, чтобы передать сколько-нибудь слышный звук. Недостаточно для привлечения внимания. Тогда через трубку протягивали бечёвку к маленькому колокольчику, прикреплённому к надгробию. Если мёртвый возвращался к жизни, ему оставалось лишь звонить в свой колокольчик, пока кто-нибудь не придёт и не откопает его.

Я сейчас смеюсь, представляя тебя в автобусе или, может, в закусочной: ты лезешь в карман, находишь маленький колокольчик и гадаешь, откуда он, зачем он тебе. Может, даже позвонишь.

С днём рождения, дружище.

Не знаю, кто придумал решение нашей общей проблемы, так что не знаю, поздравлять тебя или себя. Признаться, пришлось сменить образ жизни, но, как бы то ни было, решение элегантное.

Ищи ответ в себе.

Звучит как цитата с поздравительной открытки. Не знаю, когда тебе это пришло в голову, но снимаю шляпу. Не то чтобы ты понимал, о чём, чёрт возьми, я толкую. Но идея гениальная, честно. В конце концов, всем остальным нужны зеркала, чтобы напоминать себе, кто они. Ты — исключение.

Маленький механический голос делает паузу, затем повторяет снова: «Время 8:00 утра. Это автоматический звонок». Эрл открывает глаза и кладёт трубку. Телефон стоит на изголовье из дешёвого шпона, оно тянется за кроватью, загибается к углу и заканчивается у мини-бара. Телевизор всё ещё включён — бесформенные пятна телесного цвета бубнят друг на друга. Эрл ложится обратно и с удивлением видит себя — старше, загорелого, с редеющими, словно солнечные протуберанцы, волосами. Зеркало на потолке треснуто, серебро в складках тускнеет. Эрл продолжает разглядывать себя, поражённый увиденным. Он полностью одет, но одежда старая, местами сильно протёртая.

Эрл привычно ищет часы на левом запястье — но их нет. Переводит взгляд с зеркала на руку. Рука голая, загар ровный, словно он никогда и не носил часов. Цвет кожи однородный, если не считать сплошной чёрной стрелки на внутренней стороне запястья, указывающей вверх, в рукав. Он разглядывает стрелку какое-то время. Возможно, он уже не пытается её стереть. Закатывает рукав.

Стрелка указывает на предложение, вытатуированное вдоль внутренней стороны руки Эрла. Эрл читает предложение раз, может, два. Ещё одна стрелка виднеется там, где предложение начинается, и указывает дальше вверх по руке, исчезая под закатанным рукавом рубашки. Он расстёгивает рубашку.

Глядя вниз на грудь, он различает формы, но сфокусироваться не может, и тогда смотрит в зеркало над собой.

Стрелка ведёт вверх по руке, переходит через плечо и спускается на верхнюю часть торса, заканчиваясь изображением мужского лица, занимающего бо́льшую часть груди. Лицо крупного мужчины, лысеющего, с усами и козлиной бородкой. Лицо характерное, но, как полицейский фоторобот, немного неестественное.

Остальная часть торса покрыта словами, фразами, обрывками сведений и инструкций — все написаны на Эрле задом наперёд, правильно — в зеркале.

В конце концов Эрл садится, застёгивает рубашку и подходит к столу. Достаёт из ящика стола ручку, листок бумаги, садится и начинает писать.

Не знаю, где ты будешь, когда прочтёшь это. Не уверен даже, потрудишься ли ты вообще это читать. Думаю, тебе и не нужно.

Жаль, по правде говоря, что нам с тобой никогда не встретиться. Но, как поётся в песне: «Когда прочтёшь записки эти, меня не будет уж на свете».

Мы так близко. Это чувствуется. Столько деталей сложено воедино, выведено по буквам. Наверное, просто вопрос времени, когда ты его найдёшь.

Кто знает, что нам пришлось сделать, чтобы добраться сюда? Должно быть, та ещё история, если бы ты только смог её вспомнить. Но так даже лучше. Наверняка.

Мне сейчас пришла в голову одна мысль. Может, тебе пригодится.

Все ждут, когда наступит конец света, но что, если он уже миновал нас? Что, если главная шутка Судного дня в том, что он уже пришёл и ушёл, а мы так ничего и не поняли? Апокалипсис наступает тихо; избранных уводят в рай, а все остальные — провалившие испытание, — просто живут дальше, ни о чём не догадываясь. Уже мёртвые, бродят туда-сюда спустя долгое время после того, как боги перестали вести счёт, и всё ещё с оптимизмом смотрят в будущее.

Думаю, если это правда, то неважно, что ты сделаешь. Никаких ожиданий. Если не сможешь его найти — это неважно, потому что ничто не важно. А если найдёшь — сможешь убить его, не тревожась о последствиях. Потому что нет никаких последствий.

Вот о чём я думаю сейчас, в этой обшарпанной комнатёнке. Рамки с кораблями на стене. Не знаю точно, но если бы пришлось гадать, решил бы, что мы где-то на побережье. Если тебе интересно, почему твоя левая рука на пять оттенков темнее правой, — не знаю, что и сказать. Возможно, мы долго были за рулём. И нет, я не знаю, что случилось с твоими часами.

И ни имею никакого понятия обо всех этих ключах. Ни одного знакомого. Ключи от машины, от дома, крошечные мудрёные ключики от висячих замков. Чем же мы занимались?

Интересно, почувствует ли он себя глупо, когда ты его найдёшь. Выслеженный человеком на десять минут. Убитый овощем.

Через мгновение меня не станет. Я отложу ручку, закрою глаза, а ты сможешь дочитать, если захочешь.

Я просто хотел, чтобы ты знал: я горжусь тобой. Не осталось никого значимого, чтобы сказать это. А из прочих никто не захочет.

Глаза Эрла широко распахнуты, взгляд устремлён сквозь окно машины. Улыбающиеся глаза. Улыбающиеся сквозь окно толпе, собирающейся на другой стороне улицы. Толпе, собирающейся вокруг тела в дверном проёме. Кровь медленно растекается по тротуару и уходит в ливневую решётку.

Коренастый мужчина, лицом вверх, глаза открыты. Лысеющая голова, козлиная бородка. В смерти, как и на полицейских фотороботах, лица выглядят одинаково. Это определённо кто-то конкретный. Но по правде — это может быть кто угодно.

Эрл всё ещё улыбается телу, когда машина отъезжает от обочины. Какая машина? Кто знает. Может, полиция. Может, просто такси.

Когда машину поглощает транспортный поток, глаза Эрла продолжают сиять в ночи, провожая тело, пока то не исчезает в кругу обеспокоенных прохожих. Он тихо посмеивается про себя, пока машина увеличивает расстояние между ним и растущей толпой.

Улыбка Эрла слегка гаснет. Ему кое-что пришло в голову. Он охлопывает себя по карманам: сперва неторопливо, как человек, ищущий ключи, затем чуть более отчаянно. Возможно, ему мешают наручники. Он выкладывает содержимое карманов на сиденье рядом с собой. Деньги. Связка ключей. Обрывки бумаги.

Круглый металлический предмет выкатывается из кармана и скользит по виниловому сиденью. Эрл в панике. Он колотит по пластиковой перегородке между ним и водителем, умоляя дать ручку. Может быть, таксист не говорит по-английски. Может быть, полицейский не привык разговаривать с подозреваемыми. Так или иначе, перегородка между тем, кто спереди, и тем, кто сзади, остаётся закрытой. Ручки нет.

Машина попадает в выбоину, и Эрл моргает, глядя на своё отражение в зеркале заднего вида. Теперь он спокоен. Водитель заворачивает за угол, и металлический предмет катится обратно, останавливается у ноги Эрла с тихим звоном. Он подбирает и с любопытством разглядывает. Маленький колокольчик. Маленький металлический колокольчик. На нём выгравированы его имя и две даты. Первую он узнаёт: год его рождения. Но вторая дата не значит для него ничего. Совершенно ничего.

Крутя колокольчик в руках, замечает пустое место на запястье, где раньше были часы. Там маленькая стрелка, указывающая вверх по руке. Эрл смотрит на стрелку, затем начинает закатывать рукав.

«Ты бы и на собственные похороны опоздал», говорила она. Помнишь? Чем больше я думаю, тем более банальным это кажется. Какой идиот, в конце концов, вообще спешит к финалу собственной истории?

Да и как бы я узнал, опоздал ли, если уж на то пошло? У меня больше нет часов. Не знаю, что мы с ними сделали.

На кой чёрт вообще нужны часы? Антиквариат. Мёртвый груз на запястье. Символ прежнего тебя. Тебя, верившего во время.

Нет. Не так. Не столько ты утратил веру во время, сколько время утратило веру в тебя. Да кому оно вообще нужно? Кому охота быть одним из тех бедолаг, живущих в безопасности будущего, в безопасности момента после того, как они почувствовали нечто сильное? Жить в следующем мгновении, не чувствуя уже ничего. Ползти по стрелкам часов прочь от людей, сотворивших с ними немыслимое. Верить во враньё, что время лечит все раны, — просто удобный способ сказать, что время нас умерщвляет.

Но ты другой. Ты совершеннее. Время для большинства — три вещи, но для тебя, для нас — лишь одна. Сингулярность. Один момент. Этот момент. Ты словно центр часов, ось, где вращаются стрелки. Время движется вокруг тебя, но никогда не двигает тебя. Оно утратило власть над тобой. Что там говорят? Что время — вор? Но не для тебя. Закрой глаза — и можешь начать всё заново. Вызвать ту самую нужную эмоцию, свежую, как розы.

Время — абсурд. Абстракция. Единственное, что имеет значение, — этот момент. Этот самый момент, помноженный на миллион. Верь мне. Если этот момент повторится достаточно, если ты продолжишь попытки — а ты должен продолжать, — в конце концов ты наткнёшься на следующий пункт из твоего списка.