Стивен Барр
Дуэль
Duello, 1954
Хотя мы такого и не планировали, но этот номер EQMM превратился в своего рода детективное турне — трансконтинентальную криминальную экскурсию, паломничество частного сыщика, дедуктивную прогулку вокруг света. В Соединённых Штатах вы проведёте расследование в Бостоне, Нью-Йорке и других точках к западу и к югу; а в остальной части этого «дорожного» выпуска вы посетите Гавайи, остров в Средиземном море, Грецию, Монте-Карло — а прямо сейчас вам предстоит взойти на опасный пик в Швейцарских Альпах. Будьте осторожны!
Летом предгорья Швейцарии отличаются своеобразной тишиной и одиночеством — вдали от снега, покинутые лыжниками, наполненные теплотой далёких звуков или жужжанием насекомых вокруг. Тишина, словно на вересковой пустоши в Англии, только молчание не столь плотное, а горизонт не скрывается в тумане.
Далеко внизу раскинулись поля поздних альпийских нарциссов; отель казался крошечным пятнышком, до него, казалось, можно дотянуться рукой. Извилистая тропка уходила к вершине, то скрываясь, то появляясь вновь, пастуший домик виднелся в отдалении. Мы с моим спутником Каутсом шли легко, наслаждаясь прохладой раннего утра и всё ещё переживая вчерашнее взаимное откровение. Я влюблён в его жену, она — в меня, а когда Каутс узнал об этом, то сам влюбился в неё. Во всяком случае, он осознал, что должен убить меня; а я понял, что должен убить его.
Ничто не показывало, что старая дружба сменилась ожесточённым, упорным соперничеством. Ни выражение лиц, ни интонация не выдавали сокрытых девяти десятых айсберга. По правде говоря, я и не подозревал о его намерениях, пока пустяковая сцена в отеле накануне вечером не вывела всё на чистую воду.
Террасу, где мы ужинали, наблюдая, как темнеет долина внизу, ограждала чёрная кованая решётка. Мы допили кофе и подошли к ней. Каутс снял просторную куртку и бросил на стол позади нас; я же положил ладони на поручень и обнаружил, что его только что покрасили. Я отдёрнул руки так резко, что натолкнулся на стол. В поисках опоры мои руки опустились прямо на его куртку.
В мгновение ока его гнев, казалось надёжно запертый внутри, прорвался наружу, подобно вулкану. Казалось, что я испачкал не его куртку, а его жену — хотя в каком-то смысле так всё и было. Он успокоился почти сразу же, извинился; но понимание накрыло нас обоих.
Итак, наутро мы отправились вверх по тропе, как и собирались, со всем дружелюбием, не обращая внимания на страшное знамение вечера; я знал, что у него на уме. Около десяти часов мы остановились передохнуть и попить из поилки, выдолбленной в бревне. Затем съели хлеб и шоколад и осмотрели далёкие, открывшиеся взгляду вершины.
— Мередит.
— Да? — отозвался я.
— Пойдём другой дорогой. Через лес.
— Зачем?
— Так дольше, конечно, но мне порядком опротивела эта тропа. Вернёмся на неё выше по склону.
— Нет, я пробовал — ничего хорошего. Сосновые иголки слишком скользкие, и мы потеряем несколько часов.
Каутс пожал широкими плечами, и мы продолжили путь по тропе, вяло пробиваясь сквозь нарастающий зной. У наших голов кружили комары, глухой перезвон коровьих колокольчиков доносился иногда спереди, иногда снизу.
— Не знаю, как ты, — сказал я через некоторое время, — а я чертовски хочу пить. Там есть водопад.
— Ладно, веди.
Мы пробирались сквозь низкорослые деревца и оранжевые тигровые лилии; тяжкое продвижение — почва уходила из-под ног. Впереди послышалось скудный плеск воды, падающей с огромной высоты. Тяжёлое дыхание Каутса за спиной вдруг надвинулось; рука легла на моё плечо. Я резко обернулся.
— Ты прав насчёт сосновых иголок, — сказал Каутс. — Даже здесь… смена темпа… я слишком тяжёл, наверное.
Да, подумал я, но быстр — быстр, как кадьякский медведь.
Мы вышли к водопаду почти в начале его неровного, обрывистого пути. Под ногами уходил вниз склон, скользкий, как мыло, от сосновых игл и осклизлых грибов. Клочки прелых листьев задерживались на миг у края водопада, а затем срывались вниз.
Мы присели на корточки аккуратно, на расстоянии ярда, не глядя друг на друга.
— Можно и попить, — сказал я. — Ну, там, зачерпнуть воду сложенными ладонями.
Его вес, его скорость, его сила, думал я. Нужно найти способ нейтрализовать их… Каждое мгновение я ощущал его осознание меня, всего окружающего и нашего общего намерения.
Протянув руки к воде, я тщательнее упёрся ногами. Боковым зрением, не различая деталей, я видел, где ему придётся встать, если он двинется. Но Каутс всего лишь нагнулся и выдрал что-то из земли. Когда я обернулся, он удерживал валун, бурый и влажный с одной стороны. Лицо раскраснелось — возможно, от усилия.
— Давай сбросим его вниз — знатный грохот выйдет! — Я быстро шагнул в сторону, когда он швырнул камень на скальный выступ, где срывалась вода. Камень раскололся надвое и исчез в пене. — Пожалуй, не буду я пить, — решил Каутс. — Толстяки, по-моему, и так пьют слишком много воды. Подожду, пока доберёмся до последнего родника на тропе.
Я взглянул на себя со стороны: не такой крупный, не такой сильный и быстрый, как Каутс. Но боялся я меньше. У меня вырисовывался план.
Гудение комаров стало громче, когда звук воды остался позади. Мы вернулись на твёрдую, чёткую тропу.
— Двенадцать часов. Стоит поднажать, — сказал Каутс.
Тропа наконец расширилась и затерялась в жёсткой низкой траве. Здесь, за округлой вершиной — ибо подходить надо сзади, иначе путь преградит отвесная скала, — дорога была свободна.
Навстречу двигалась трудно различимая фигура.
— Лесник, да? — спросил Каутс.
— Похоже на то.
— Интересно, что он тащит.
Он быстро спускался с горы нам навстречу — коренастый смуглый человек в форме лесничего, с металлическим контейнером в руках. Кивнул нам, проходя мимо.
Мы продолжали подъём. На открытом воздухе я различал каждый скрип песка под ногами, каждый шорох одежды — Каутс тяжело взбирался позади…
«Никто нас не видит. Неужели он воображает, что сможет убить меня здесь? Неужели он не понимает, что я слышу каждое его движение, что я побегу вниз по склону быстрее… быстрее… а он упадёт, подкошенный собственной силой и тяжестью?»
Мы достигли вершины — небольшого плато, размером меньше площадки для танцев. Искренне улыбнулись друг другу.
— Надо коснуться треноги, — изрёк Каутс, — в знак того, что мы добрались до верха.
Мы подошли к железной треноге, что отмечают вершину большинства швейцарских гор. Я коснулся её и ощутил сырую краску.
— Лесник. Должно быть, только что её покрасил. — Я глуповато взглянул на чёрную краску на руках и попытался вытереть о траву.
— Разве тебе не хочется пить? — спросил я.
— Порядочно, но стоит попытаться сбросить хоть немного этого. — Он указал на объёмный живот. — Потопчусь немного.
Я подошёл к острому краю, где наш танцпол обрывался во внезапную, всепоглощающую пустоту. Засунул руки в карманы и посмотрел на крохотное лоскутное одеяло полей, прошитое случайными линиями дорог и могучей чертой реки. Вот точка — наша деревня, вот обрывок белого конфетти — наш отель.
Внезапно позади меня воцарилась полная тишина.
Я отсчитывал удары собственного сердца, зная его страшную скорость, и резко пригнулся. Вернее, рухнул, повалился набок, и Каутс, вскинулся надо мной с выпученными глазами и вытянутыми вперёд огромными руками. Звука падения не было слышно. Я лишь увидел в одно ужасное мгновение его спину — с отпечатками моих ладоней накануне. Я взглянул на свои испачканные краской руки, на свежевыкрашенную треногу — и понял, что он всё-таки победил.