«Истории о призраках для мертвецов» — рассказ Томаса Лиготти, впервые опубликованный во 2-м выпуске журнала Grimoire (1982) — малотиражного хоррор-зина Томаса Уилоча.
В 1989 году рассказ был перепечатан в 68-м выпуске журнала Crypt of Cthulhu, целиком посвящённом творчеству Лиготти, — но ни в один авторский сборник он так и не вошёл.
Почему — загадка даже для исследователей: критик Мэтт Кардин, обсуждавший рассказ с самим Лиготти, называет его «лучшей вещью Лиготти, которую вы, вероятно, не читали».
Этот слабый свет в каждом из нас, что восходит ко времени до нашего рождения, до всех рождений, должно сохранить, если мы хотим воссоединиться с той далёкой славой, о причине разлучения с которой мы никогда не узнаем.
Э. М. Чоран
Новая чернота
Она не такая, как у нескончаемой ночи, лишь изредка протыкаемой несколькими заброшенными огнями на одинокой улице; не такая она и, как у невзрачных брюк и такого же пиджака, заполненных незнакомцем, встреченным в такую ночь. Она даже не то, что остаётся, когда каверзный ветер гасит крошечную истерию спичечного пламени, которую в ответ на просьбу протягивает тот незнакомец. Не такая, как тени, вдавленные в лицо незнакомца, ухмыляющееся в свете того пламени: не такая, как внезапная пустота, которую наносит его отягчённая оружием рука. Двойной негатив ночи-внутри-ночи в багажнике авто незнакомца даже отдалённо на неё не похож.
Она абсолютно, если всё взвесить, ни капли не такая, как полумрак подвала, где незнакомец держит свою первую жертву, и не такая, как слепота, которой он медленно и с прискорбной выдумкой поражает ту жертву. Не похожа на неё и мгла чердака, где вторая жертва, днями голодающая, вкушает разлагающихся птиц, которых незнакомец украдкой ловит и тщательно ощипывает на глазах у своей изголодавшейся жертвы. Привязанная к стулу в заколоченном сарае за разрушенным многоквартирным домом, третья жертва в конце концов обнаруживает, что двенадцать насыщенных ночей радикальной, хотя и весьма любительской, хирургии даже близко не подходят к ней. И другие жертвы, слишком многочисленные для упоминания, испытывают всевозможные оттенки и сорта бессветья, каждый из которых равно далёк от новой черноты их будущего.
Ибо новая чернота не хранит секретов, и новая чернота касается без боли. В ней нечего знать или вспоминать о том, кем вы когда-то могли быть. Кем из жертв незнакомца были вы? К счастью, такие тревожащие вопросы сами себя не поднимут, когда не осталось никого, кого так или иначе это бы беспокоило. Возможно, вы были даже тем самым потрёпанным безумцем, который приберёг свои худшие и надёжнейшие пытки, чтобы швырнуть собственную жизнь в милости новой черноты.
Он там, с вами? А вы — с ним?
Я рад, что не могу видеть ваших лиц.
Новое безмолвие
К нему не подготовишься. Даже отсутствие ожидаемого, болезненно желанного, звука есть отсутствие бесконечно бóльших измерений. Телефон — верный суровым обетам, его витое горло стянуто узлами — это в высшей степени безразличное устройство и звук, которого он не издаёт, могут лишь намекнуть на то высшее отсутствие. Разумеется, такие намёки ограничены определёнными пиковыми фазами опустошения, которыми страдают определённые воображения — те, у кого нет даже молитвы о защите. Вспомни те комнаты, столь затхлые, столь тусклые, что пыль словно мерцает последней потрескивающей люминесценцией, предваряющей окончательный мрак. Почему эта поганая штука не звонит! Каких безумцев люди порой выбирают для первого серьёзного падения в человеческую привязанность. Звони же, адская машина, бессловесное сердце ада!
И он звонит. Вспомни его сообщение: сегодня ночью в парке, у дальней стены (той, с каменными головами, что похожи на драконов), и приходи попозже. Так наконец пробиваются интонации мучителя, лишь с незначительными помехами от капризной трубки. Но этой ночью никакие призраки в проводах не станут искажать их сообщения. Однако встреча начинается странно. Прибыв, по-видимому, первым, он жмётся в просторной тени стены с головами из камня. Кажется, будто на свидание явился лишь его голос, говорящий: ближе, подойди ближе. Он не уступит даже самой вежливой просьбе выйти на лунный свет, каким бы сильным ни был кое-чей испуг, как бы кое-кому ни хотелось убедиться, что таящийся там — действительно он. Ибо теперь любой понял бы, что голос этот — фантастическая имитация, и когда самозванец наконец стряхивает с себя тень и выходит вперёд, кое-кто жалеет, что вообще захотела исполнения своего самого жалкого тайного желания. И теперь каждый звук кажется сводящей с ума капелью океанов зла, богохульством, проворкованным над ухом кровавой жертвы, ревущим пóтом, что в конце концов испаряется в сладкое ничто нового безмолвия.
Ибо в новом безмолвии ни один голос не обманет тебя, и в новом безмолвии тебе не услышать собственного плача. Все голоса суть одно в новом безмолвии. Теперь ты должна знать, что́ именно он сделал с тобой, а позже и с самим собой. Вы должны теперь говорить друг с другом на языке нового безмолвия.
Так кем он был? И кто теперь ты?
Я рад, что не могу услышать твоего ответа.
Старая бессмыслица и новая
Насколько серьёзной была старая бессмыслица? Насколько ужасной она была? Насколько печальной? Теперь эти вопросы кажутся нелепыми, но в те времена — нисколько. Ибо в самый подходящий момент они способны схватить мозг и стиснуть его, словно нечто, размякшее на солнце. И даже когда солнце в зените, может упасть ночь; даже когда золотой свет склоняется над славным чистым городом. В самом деле, с выгодной точки обзора на сорок третьем этаже всё выглядит особенно отполированным — улицы чистого серебра, ослепительные полудрагоценные тротуары, окна, словно бриллианты, вправленные в другие большие здания, раскинувшиеся вокруг на многие мили. Что за многообещающее место! Здесь возможно всё, и ничто не может помешать. Ни одной вероятности, не ведущей к успеху, ни одной невероятности, сопряжённой с катастрофой, — даже для новейшего из новичков, слоняющегося на сорок и три этажа выше Терра-Инкогнитавилля.
И хотя этот коридор длинен, тих и пуст, одиночества здесь всё же нет. Вон, оглянись, открывается дверь — та, что ведёт в ту подсобку. Обернись — человек, крадущийся из той комнаты, не похож на кого-то, у кого может быть причина находиться тут, наверху. Впрочем, быть может, он просто собирается тоже посмотреть в окно и помечтать о будущем. Но он проходит мимо и мимоходом вышибает кое-кого сквозь стекло — всего одним добрым толчком плеча. Сорок три этажа — долго падать. И в те последние кричащие мгновения кое-кто недоумевает, как вообще можно было дать себя одурачить всем этим смехотворным блеском, как можно было вынести встречу с лицом мира, что корчится во тьме, ни на миг не ослабляя своей слепящей и непростительной улыбки. Как легко старая бессмыслица увлекает нас за собой и, без предупреждений и без ответов, предаёт нас бессмыслице, что кажется такой иной, такой новой.
Ибо новая бессмыслица не обещает ни финальных острот, ни извинений, и новая бессмыслица сдирает себя, точно кожуру, обнажая ничто внутри. Даже не осталось никого, кто знал бы, что там ничего нет. Как тебе удалось распрощаться с тем мерцающим городом, не покидая его? Когда ты закончил падение, где ты приземлился?
Где ты теперь? Куда ты отправился?
Я рад, что твои ответы не имеют смысла в тех снах, что я вижу о тебе.
Предания нового сна
В новом сне мертвецы могут покоиться недолго. Порой их правомерная чернота бывает отозвана, заслуженное безмолвие — изъято за долги, а блаженное ощущение ничто — прервано в час закрытия. И вот этих верных завсегдатаев уничтожения, постоянных клиентов бездны, этих тихих жильцов рая вышвыривают взашей, точно подзаборный сброд, который пинком выставляют из приличного заведения. Обратно на землю, отребье! Им больше негде коротать вечность, посему они стараются извлечь из ситуации лучшее — то есть худшее.
Вот и сейчас мистер Бенедикт Григгс, член-основатель «Компанейских джентльменов», удерживает внимание собратьев по клубу, включая преподобного Пенни, леденящим кровь анекдотом из своей поездки в Америку: как он забрёл, вовсе того не желая, в тот неряшливый квартал большого новоанглийского города, где произошли пресловутые убийства «печального учёного»; и как этот пьяница, с несколько длинноватым ножом в руке, подошёл к нему, вихляя, с просьбой о помощи и паре полезных указаний, как добраться домой. Домой, домой. Помогите мне до дому! — вот и всё, что сказал шатающийся пьянчуга. Заметив же, что у этого вихляющего шатуна на самом деле нет глаз в голове, мистер Григгс отдал призраку должное, когда тот засим исчез на его собственных. Весь этот эпизод всего лишь «пронзил изрядным страхом» довольно-таки удачливого Григгса. Ибо других, будьте уверены, пронзят куда глубже!
Другим, возможно, не удастся рассказать друзьям — как только что рассказали Джейми Лемпкович и его девушка Лиза Энн Нефф, — что их всего лишь схватила пара гнусных маньяков — мужчина и женщина, — поднявшихся из дёрна в Нью-Бернстоу-парке, словно из тихой глади пруда. Другим, возможно, при бегстве от этих ненасытных выходцев с того света придётся бросить больше, нежели туфли и старое одеяло, — если кому-то вообще удастся уйти в следующий раз, когда объявится эта отвратительная парочка. Другим, возможно, так не повезёт!
И в параллель провинциальной славе призраков Нью-Бернстоу-парка ходят ныне столичные легенды касательно городского привидения, которое «влетает жертве в лицо» — впрочем, лишь в самые тёмные ночи в центре города. И если эта пикирующая тень отыщет лицо, которое ей по нраву — то есть ненавистно, — она вполне может решить НЕ ВЫЛЕТАТЬ ОБРАТНО.
Ибо в новом сне подобные существа — вырванные из вечности и возвращённые на землю — способны на всё: от бестактности до зверства. Кто страдал больше всех, тот лучше всех умеет причинять страдание — это закон вселенной. Самоубийцы, убитые . . . несостоявшиеся, сокрушённые сердцем: ветераны необычайного страдания и наёмники его увековечения.
Это глаза моего разума — я, у которого нет глаз. Это разум моего разума — я, который не разум. Я лишён черт, банкрот по части качеств. Богатства мертвецов непомерны рядом с моим нищим состоянием. У меня нет ничего, кроме бессмертия; и теперь, желают они того или нет, оно же будет и у них.
И я рад, что не могу знать их.
Но ещё больше я рад, что они не могут знать меня.
цитировать
свернуть ветку