«Истории о призраках для мертвецов» — рассказ Томаса Лиготти, впервые опубликованный во 2-м выпуске журнала Grimoire (1982) — малотиражного хоррор-зина Томаса Уилоча.

В 1989 году рассказ был перепечатан в 68-м выпуске журнала Crypt of Cthulhu, целиком посвящённом творчеству Лиготти, — но ни в один авторский сборник он так и не вошёл.

Почему — загадка даже для исследователей: критик Мэтт Кардин, обсуждавший рассказ с самим Лиготти, называет его «лучшей вещью Лиготти, которую вы, вероятно, не читали».

Этот слабый свет в каждом из нас, что восходит ко времени до нашего рождения, до всех рождений, должно сохранить, если мы хотим воссоединиться с той далёкой славой, о причине разлучения с которой мы никогда не узнаем.

Э. М. Чоран

Новая чернота

Она не такая, как у нескончаемой ночи, лишь изредка протыкаемой несколькими заброшенными огнями на одинокой улице; не такая она и, как у невзрачных брюк и такого же пиджака, заполненных незнакомцем, встреченным в такую ночь. Она даже не то, что остаётся, когда каверзный ветер гасит крошечную истерию спичечного пламени, которую в ответ на просьбу протягивает тот незнакомец. Не такая, как тени, вдавленные в лицо незнакомца, ухмыляющееся в свете того пламени: не такая, как внезапная пустота, которую наносит его отягчённая оружием рука. Двойной негатив ночи-внутри-ночи в багажнике авто незнакомца даже отдалённо на неё не похож.

Она абсолютно, если всё взвесить, ни капли не такая, как полумрак подвала, где незнакомец держит свою первую жертву, и не такая, как слепота, которой он медленно и с прискорбной выдумкой поражает ту жертву. Не похожа на неё и мгла чердака, где вторая жертва, днями голодающая, вкушает разлагающихся птиц, которых незнакомец украдкой ловит и тщательно ощипывает на глазах у своей изголодавшейся жертвы. Привязанная к стулу в заколоченном сарае за разрушенным многоквартирным домом, третья жертва в конце концов обнаруживает, что двенадцать насыщенных ночей радикальной, хотя и весьма любительской, хирургии даже близко не подходят к ней. И другие жертвы, слишком многочисленные для упоминания, испытывают всевозможные оттенки и сорта бессветья, каждый из которых равно далёк от новой черноты их будущего.

Ибо новая чернота не хранит секретов, и новая чернота касается без боли. В ней нечего знать или вспоминать о том, кем вы когда-то могли быть. Кем из жертв незнакомца были вы? К счастью, такие тревожащие вопросы сами себя не поднимут, когда не осталось никого, кого так или иначе это бы беспокоило. Возможно, вы были даже тем самым потрёпанным безумцем, который приберёг свои худшие и надёжнейшие пытки, чтобы швырнуть собственную жизнь в милости новой черноты.

Он там, с вами? А вы — с ним?

Я рад, что не могу видеть ваших лиц.

Новое безмолвие

К нему не подготовишься. Даже отсутствие ожидаемого, болезненно желанного, звука есть отсутствие бесконечно бóльших измерений. Телефон — верный суровым обетам, его витое горло стянуто узлами — это в высшей степени безразличное устройство и звук, которого он не издаёт, могут лишь намекнуть на то высшее отсутствие. Разумеется, такие намёки ограничены определёнными пиковыми фазами опустошения, которыми страдают определённые воображения — те, у кого нет даже молитвы о защите. Вспомни те комнаты, столь затхлые, столь тусклые, что пыль словно мерцает последней потрескивающей люминесценцией, предваряющей окончательный мрак. Почему эта поганая штука не звонит! Каких безумцев люди порой выбирают для первого серьёзного падения в человеческую привязанность. Звони же, адская машина, бессловесное сердце ада!

И он звонит. Вспомни его сообщение: сегодня ночью в парке, у дальней стены (той, с каменными головами, что похожи на драконов), и приходи попозже. Так наконец пробиваются интонации мучителя, лишь с незначительными помехами от капризной трубки. Но этой ночью никакие призраки в проводах не станут искажать их сообщения. Однако встреча начинается странно. Прибыв, по-видимому, первым, он жмётся в просторной тени стены с головами из камня. Кажется, будто на свидание явился лишь его голос, говорящий: ближе, подойди ближе. Он не уступит даже самой вежливой просьбе выйти на лунный свет, каким бы сильным ни был кое-чей испуг, как бы кое-кому ни хотелось убедиться, что таящийся там — действительно он. Ибо теперь любой понял бы, что голос этот — фантастическая имитация, и когда самозванец наконец стряхивает с себя тень и выходит вперёд, кое-кто жалеет, что вообще захотела исполнения своего самого жалкого тайного желания. И теперь каждый звук кажется сводящей с ума капелью океанов зла, богохульством, проворкованным над ухом кровавой жертвы, ревущим пóтом, что в конце концов испаряется в сладкое ничто нового безмолвия.

Ибо в новом безмолвии ни один голос не обманет тебя, и в новом безмолвии тебе не услышать собственного плача. Все голоса суть одно в новом безмолвии. Теперь ты должна знать, что́ именно он сделал с тобой, а позже и с самим собой. Вы должны теперь говорить друг с другом на языке нового безмолвия.

Так кем он был? И кто теперь ты?

Я рад, что не могу услышать твоего ответа.

Старая бессмыслица и новая

Насколько серьёзной была старая бессмыслица? Насколько ужасной она была? Насколько печальной? Теперь эти вопросы кажутся нелепыми, но в те времена — нисколько. Ибо в самый подходящий момент они способны схватить мозг и стиснуть его, словно нечто, размякшее на солнце. И даже когда солнце в зените, может упасть ночь; даже когда золотой свет склоняется над славным чистым городом. В самом деле, с выгодной точки обзора на сорок третьем этаже всё выглядит особенно отполированным — улицы чистого серебра, ослепительные полудрагоценные тротуары, окна, словно бриллианты, вправленные в другие большие здания, раскинувшиеся вокруг на многие мили. Что за многообещающее место! Здесь возможно всё, и ничто не может помешать. Ни одной вероятности, не ведущей к успеху, ни одной невероятности, сопряжённой с катастрофой, — даже для новейшего из новичков, слоняющегося на сорок и три этажа выше Терра-Инкогнитавилля.

И хотя этот коридор длинен, тих и пуст, одиночества здесь всё же нет. Вон, оглянись, открывается дверь — та, что ведёт в ту подсобку. Обернись — человек, крадущийся из той комнаты, не похож на кого-то, у кого может быть причина находиться тут, наверху. Впрочем, быть может, он просто собирается тоже посмотреть в окно и помечтать о будущем. Но он проходит мимо и мимоходом вышибает кое-кого сквозь стекло — всего одним добрым толчком плеча. Сорок три этажа — долго падать. И в те последние кричащие мгновения кое-кто недоумевает, как вообще можно было дать себя одурачить всем этим смехотворным блеском, как можно было вынести встречу с лицом мира, что корчится во тьме, ни на миг не ослабляя своей слепящей и непростительной улыбки. Как легко старая бессмыслица увлекает нас за собой и, без предупреждений и без ответов, предаёт нас бессмыслице, что кажется такой иной, такой новой.

Ибо новая бессмыслица не обещает ни финальных острот, ни извинений, и новая бессмыслица сдирает себя, точно кожуру, обнажая ничто внутри. Даже не осталось никого, кто знал бы, что там ничего нет. Как тебе удалось распрощаться с тем мерцающим городом, не покидая его? Когда ты закончил падение, где ты приземлился?

Где ты теперь? Куда ты отправился?

Я рад, что твои ответы не имеют смысла в тех снах, что я вижу о тебе.

Предания нового сна

В новом сне мертвецы могут покоиться недолго. Порой их правомерная чернота бывает отозвана, заслуженное безмолвие — изъято за долги, а блаженное ощущение ничто — прервано в час закрытия. И вот этих верных завсегдатаев уничтожения, постоянных клиентов бездны, этих тихих жильцов рая вышвыривают взашей, точно подзаборный сброд, который пинком выставляют из приличного заведения. Обратно на землю, отребье! Им больше негде коротать вечность, посему они стараются извлечь из ситуации лучшее — то есть худшее.

Вот и сейчас мистер Бенедикт Григгс, член-основатель «Компанейских джентльменов», удерживает внимание собратьев по клубу, включая преподобного Пенни, леденящим кровь анекдотом из своей поездки в Америку: как он забрёл, вовсе того не желая, в тот неряшливый квартал большого новоанглийского города, где произошли пресловутые убийства «печального учёного»; и как этот пьяница, с несколько длинноватым ножом в руке, подошёл к нему, вихляя, с просьбой о помощи и паре полезных указаний, как добраться домой. Домой, домой. Помогите мне до дому! — вот и всё, что сказал шатающийся пьянчуга. Заметив же, что у этого вихляющего шатуна на самом деле нет глаз в голове, мистер Григгс отдал призраку должное, когда тот засим исчез на его собственных. Весь этот эпизод всего лишь «пронзил изрядным страхом» довольно-таки удачливого Григгса. Ибо других, будьте уверены, пронзят куда глубже!

Другим, возможно, не удастся рассказать друзьям — как только что рассказали Джейми Лемпкович и его девушка Лиза Энн Нефф, — что их всего лишь схватила пара гнусных маньяков — мужчина и женщина, — поднявшихся из дёрна в Нью-Бернстоу-парке, словно из тихой глади пруда. Другим, возможно, при бегстве от этих ненасытных выходцев с того света придётся бросить больше, нежели туфли и старое одеяло, — если кому-то вообще удастся уйти в следующий раз, когда объявится эта отвратительная парочка. Другим, возможно, так не повезёт!

И в параллель провинциальной славе призраков Нью-Бернстоу-парка ходят ныне столичные легенды касательно городского привидения, которое «влетает жертве в лицо» — впрочем, лишь в самые тёмные ночи в центре города. И если эта пикирующая тень отыщет лицо, которое ей по нраву — то есть ненавистно, — она вполне может решить НЕ ВЫЛЕТАТЬ ОБРАТНО.

Ибо в новом сне подобные существа — вырванные из вечности и возвращённые на землю — способны на всё: от бестактности до зверства. Кто страдал больше всех, тот лучше всех умеет причинять страдание — это закон вселенной. Самоубийцы, убитые . . . несостоявшиеся, сокрушённые сердцем: ветераны необычайного страдания и наёмники его увековечения.

Это глаза моего разума — я, у которого нет глаз. Это разум моего разума — я, который не разум. Я лишён черт, банкрот по части качеств. Богатства мертвецов непомерны рядом с моим нищим состоянием. У меня нет ничего, кроме бессмертия; и теперь, желают они того или нет, оно же будет и у них.

И я рад, что не могу знать их.

Но ещё больше я рад, что они не могут знать меня.

«Стальные снежинки в моём черепе» (Steel Snowflakes in My Skull) — рассказ Тома Пиккирилли, опубликованный 1 апреля 2014 года в 59-м выпуске журнала Apex Magazine.

Можно осторожно предположить, что в тексте автор подмешивает к фирменным гротеску и чёрному юмору личный опыт послеоперационных галлюцинаций, а так же страхи и переживания, связанные с состоянием собственного здоровья. В 2012 году у Тома был диагностирован рак мозга, в 2014-м он пережил инсульт. 11 июля 2015 года Том скончался.

Запах моей смерти — холодная сталь и горячая рвота. Я трогаю голову и ощущаю, как шапочка плотно удерживает вместе фрагменты моего черепа. А ещё у меня там три металлические снежинки. Моя грудь усеяна этакими маленькими хирургическими масками, покачивающимися с каждым рвотным позывом. Меня всё ещё рвёт. Анестезиолог сказал мне, что некоторых сильно рвёт. Я лишь отшутился. Меня никогда не тошнит. Разве что после смерти.

Нейрохирург показал мне эти снежинки, прежде чем я отключился.

За сорок восемь лет жизни я был мёртв трижды. В детстве я вылетел через лобовое стекло, когда мой пьяный отец улепётывал от полиции после небольшой аварии. Технически я был призраком три с половиной минуты.

Несколькими годами позже мне снова пришёл конец, когда, будучи студентом-первокурсником, я напился на вечеринке, присел на открытое окно второго этажа общежития и выскользнул наружу, рухнув на кирпичный тротуар.

А только что нейрохирург вынул из моей головы опухоль размером с мячик для гольфа. Перед этим он объяснил, как собирается распилить на части мой череп и заменить их тремя титановыми пластинами. Крошечными пластинами. Они не были похожи ни на что из того, что я привык представлять при слове «пластины». Они были красивы, и хрупки, и в них были маленькие тоненькие шурупы, которые вкручивались в кость. Легко могу представить хирурга с отвёрткой, последним поворотом доводящего шуруп.

Пластины шлют мне сигналы. Я не совсем понимаю их, но они просто орут. От этих вибраций у меня разболелись уши и зубы. Я снова блюю. Хватаю медсестру, когда каталка проезжает мимо.

— Можете убрать с меня эти маски?

Она без колебаний выполняет просьбу. Мне хочется спросить, слышит ли она вопли пластин, но я боюсь, что она скажет «нет» или, что ещё хуже, «да».

Кто-то катает меня туда-сюда по коридорам. Парень, толкающий каталку, может быть медбратом, охранником или волонтёром — понятия не имею. Он пытается убить время, толкая меня по этажу кружным путём, медленно-медленно. Он говорит «привет» людям, проходящим по коридорам. Мои металлические пластины повторяют его «приветы» и его «какделишки». У них свои собственные голосы. Их голоса не похожи ни друг на друга, ни на мой.

Моя палата находится в отделении интенсивной терапии, поэтому цветы и воздушные шарики мне не положены. Это приводит титановые снежинки в смятение. Они брюзжат и ноют о том, насколько приятнее выглядела бы палата, будь в ней больше цвета.

Я не знаю, как обращаться к пластинам. Я спрашиваю их имена. У них нет имён, и они жалобно просят меня назвать их. Я пробую — Том, Дик и Гарри[1]. Они наседают — как человек с таким богатым воображением может придумывать такие отстойные имена? Я пробую снова — Фестер, Гомес и Ларч[2]. Похоже, так им больше нравится. Они радостно хихикают, словно дети.

Они дружно звенят, выдавая сумасшедшие аккорды у меня в голове. Я кряхчу от боли и обеими руками хватаюсь за шапочку, сжимая виски в попытке удержать столь ужасный шум внутри. Меня катят мимо стонущей старухи, та слегка поднимается с подушек и сверлит меня взглядом. Она по-кошачьи шипит и закрывает уши.

— Какого дьявола с ней не так? — спрашивает Гомес.

— Мерзкая старуха, — вставляет Фестер.

Хором они начинают вызванивать рождественские гимны[3].

Каталка движется дальше по пылающему коридору. Я всё ещё не вижу, кто её толкает. Мы проезжаем мимо десятилетней девочки в инвалидном кресле с повязками на глазах, и она желает нам «счастливого Рождества!»

— Тебе того же! — восклицает Ларч.

Сейчас не Рождество, но кто я такой, чтобы портить всем настроение?

Мимо, опираясь лишь на стойку своей капельницы, проходит потрёпанный морпех, его предплечья усеивают характерные татуировки. Он слегка поворачивает подбородок в мою сторону. Гомес чётко произносит:

— Благодарю вас, сэр, за службу нашей стране!

Морпех постукивает по левому уху и щурится, словно от боли.

Шрамы на голове адски чешутся. Я легонько потираю правую лобную долю и слышу, как звенят пластины. Фестер хохочет. Похоже, ему щекотно.

Морпех запинается и едва не падает лицом вниз, но вовремя ловит равновесие, чтобы опуститься на одно колено. Он шепчет: «Кто это смеётся надо мной?» Его глаза стреляют в мою сторону. Я невинно машу руками.

Следующим в этом каталочном катании мы встречаем безногого двадцатисчемто-летнего. У него избитый, затравленный вид ветерана, отдавшего всё и вся и получившего взамен лишь «Пурпурное сердце»[4]. Толкающий меня замедляет шаг. Паренёк кивает. Фестер вызванивает верхнее «до». Я поднимаю руку и помахиваю, когда мы проезжаем мимо. Я смотрю на свои ноги и размышляю, смогу ли снова ходить, и если смогу — буду ли я когда-нибудь благодарен за эту возможность так, как был бы тот парень. Гомес звякает.

— Да где мы, чёрт побери? — спрашиваю я. — Сколько ещё?

Толкающий каталку не отвечает. Как бы мне хотелось, чтобы мы проехали мимо зеркала.

— Вы видите, кто идёт с нами? — спрашиваю я у металлических пластин.

Они дружно вызванивают отрицательный ответ.

Размышляю, а не умер ли я уже. Это прояснило бы пару вопросов. Я бы даже бояться перестал.

— Ты — Бог? — спрашиваю я.

Звучит безумно, но я не против. И вид у меня в этой шапочке вполне безумный. И вообще, перед кем мне рисоваться? Перед фрагментами моего черепа?

Ларч звякает и говорит:

— Это не Бог.

Кто я такой, чтобы спорить?

Один коридор превращается в другой, тот — в ещё один, и так далее. Освещение тут ослепляюще белое. Я пытаюсь считать секунды, но постоянно сбиваюсь. Прошу Ларча помочь мне, но он тоже сбивается.

— Мы в чистилище? — спрашиваю. — Это Зал Ожидания?

— Не хочу тут ждать целую вечность! — ахает Фестер.

— И я не хочу.

— Да никто не хочет.

К нам на костылях подходит девушка с таким же повреждением мозга, как у меня, её голова замотана, как замотана и моя под шапочкой. Её взгляд тускл, но сосредоточен на толкающем каталку. Она улыбается и кивает. Я улыбаюсь и киваю в ответ. Она этого не замечает. Фестер, Гомес и Ларч тоже улыбаются и кивают. Она замечает их.

— Твои мать и отец прямо позади меня, Томми Пик.

Моя мать уже десять лет как умерла, а отец — больше сорока. И всё же я оглядывал коридор. Я о многом сожалел, мне нужно было многое сказать обоим. Я попытался поднять голову от каталки, но пластины зазвенели и завибрировали так, что боль отдалась в зубы.

— Думаю, она врёт, — сказал Гомес.

— Я тоже, — вставил Фестер.

— Нет, — изрёк Ларч. — Это правда. Видишь? Вот же они.

Я не видел их, я вообще особо ничего не видел. Я попытался перечислить свои грехи и задумался, какие из них могли бы закрыть мне путь в рай. Или всё дело в накопительном эффекте? От этих мыслей у меня разболелись голова и сердце. Мне нужно было больше времени, чтобы привести дела в порядок, но я не знал, какие именно из дел нуждались в этом. И всё же я должен был попытаться.

Я сказал:

— Хватит толкать меня. Я хочу слезть.

Я не стал ждать, пока медсестра — или ангел, или демон — остановит каталку. Я попытался свесить ноги набок, скатился в сторону и шлёпнулся лицом вниз.

— Тупая затея, — сказал Фестер.

— Ага, — согласился я.

Я посмотрел вверх, на толкавшего каталку. Он не был моим отцом, он не был Иисусом, у него не было крыльев. У него был бейдж, гласивший, что парня зовут Даррел. Он был чёрным и весил в районе ста восьмидесяти килограммов. Он посмотрел на меня без эмоций. Он не шевельнулся, чтобы мне помочь. Я схватился за каталку и поднялся на ноги.

— Кто ты, Даррел?

— Тот, кто должен отвезти тебя на послеоперационное восстановление.

— И всё?

— И всё.

— Он тоже врёт, — сказал Гомес.

— Я знаю, — ответил я ему.

— Так зачем спрашиваешь? — спросил Даррел.

В моей голове метель — буран шума и голосов.

Даррел, может, и не смерть — но с тем же успехом мог бы ею быть. Он бесстрастен, бесконечно и неизменно движется вперёд, аки смерть. Моя голова восстаёт против этой мысли, но также принимает возможную правду о происходящем.

— Это не отделение интенсивной терапии, — говорю я.

— Нет, не оно.

— Так где же мы?

Гомес говорит:

— Я голоден.

— Стальные снежинки не чувствуют голода, — отвечаю я ему, хотя не могу знать наверняка.

— Я тоже, — соглашается Фестер.

— И я, — с глубоким сумрачным гулом произносит Ларч.

Ещё кое-что о Дарреле: он был соткан из тени. Тень почти так же громка, как снегопад.

Я держусь за стену и спотыкаясь иду по коридору. Я не знаю, куда я иду, и не уверен, что смогу туда добраться отсюда, но мне нравится снова стоять на ногах, быть живым, двигаться, приветствовать встречных, когда они приближаются. Семья, друзья, улыбающиеся лица, перевязанные дети. Они непринуждённо шагают ко мне, но в конце концов я начинаю смеяться и срываюсь на бег.

----

[1] Том, Дик и Гарри — идиома, которую можно перевести на русский как «первые встречные», хотя в данном контексте она создаёт коннотацию «первые попавшиеся».

[2] Персонажи карикатур Чарльза Аддамса (в журнале The New Yorker), а затем сериалов и фильмов — комедий, в которых гротеск и чёрный юмор мешаются с макабрической эстетикой.

[3] Фильм «Семейка Аддамс» (1991) начинается с распевающего рождественский гимн Deck the Halls хора. Аддамсы поливают их с крыши кипящей смолой, и начинается легендарная музыкальная тема.

[4] Purple Heart — американская военная награда, вручается за ранение или гибель в бою.

«Пора закрываться» — стихотворение без рифмы (я правда не знаю, как называются такие штуки, поправьте, пожалуйста, в комментариях, если не прав), опубликованное в составе сборника Death Poems (2004, 2013).

Дорогой Гришка недавно поделился собственным рассказом, в котором спрятан перевод стихотворения Birthday из того же сборника, что и вдохновило меня на свой перевод.

Работы в последнее очень много, совсем нет времени сделать то, что обещал; захотелось немного компенсировать.

Неважно, сколько лет

Тебе было — сто,

Или шестьдесят три,

Или семь с половиной.

Сколько бы

Тебе ни было,

Любой твой след

Будет стёрт.

Всё исчезает.

Ушёл —

Значит ушёл.

Конец.

Может казаться,

Будто что-то остаётся,

Будто часть тебя

Всё ещё отбрасывает тень.

Может казаться много

Безумных вещей,

Что угодно, кроме

Реального положения дел.

Мир быстро смыкается

Над тем крошечным

Местом, где был ты.

Так быстро смыкается.

——

Карточка произведения на fantlab

[По примеру Григория хочу поделиться собственной историей, исследующей проблему конфликта нашего мира и одного особенного человека, с которым я, конечно же, не знаком лично, но которого прекрасно понимаю (или думаю, что понимаю), искренне уважаю и яростно люблю нежною любовью.

Важно отметить, что главный герой истории и реальный человек — всё же не одно и то же. Скорее, в истории присутствует восприятие человека через призму его творений, что создаёт неизбежный эффект некой интертекстуальности. Впрочем, в совокупности с хором отсылок и стремлением создать пастиш это было неизбежно.]

----

Испей меня

  одними лишь

    глазами лабиринтными

    мной.

Серо-стальные волны с грохотом накатывали на берег, разбиваясь о скалы и взметая в воздух тысячи брызг. Густой, плотный туман стелился над поверхностью воды и укутывал пляж, расцвечивая песок и камни мистическим сиянием. Он обращал всё вокруг в дивный сон, что однажды приснился под утро, в раннем детстве или, возможно, ещё до рождения; сон, переполненный столь щемящим чувством ностальгии по грядущему прошлому, что сновидец вряд ли тогда мог его осознать или осмыслить… Но всё же сохранил память об этом ощущении навсегда, хоть она с годами и превратилась в нечто зыбко-эфемерное. Утекающее сквозь пальцы — подобно туману.

Какой прекрасный день. Просто волшебный. Набрав полную грудь солёного морского воздуха, Томас левой рукой сунул в рот пистолет, закрыл глаза и нажал на спуск.

Ничего не произошло. Осечка? Забыл взвести затвор? Убедившись, что оружие заряжено и готово к применению по прямому назначению, Томас неловко сжал ствол зубами, закрыл глаза и снова нажал на спуск.

Опять ничего. Холодный металл во рту слегка кислил — возможно, на нём остался пороховой нагар от предыдущих владельцев. Вернее, от того, что в свои последние мгновения они тоже использовали пистолет по прямому назначению.

Томас ещё раз тщательно осмотрел оружие. Внешне всё было как будто в порядке, да и послужной список пистолета красноречиво свидетельствовал о его эффективности. И всё же… Может, на третий раз повезёт?

Кислятина во рту. Закрыть глаза. Клац!

…

…

…Ничего.

Размахнувшись, Томас со всей силы швырнул пистолет в океан. Чёртова железяка! Если бы он не пообещал себе в кратчайшие сроки (сиречь сегодня, и ни днём позже) разобраться с Главной Проблемой Своей Жалкой и Бессмысленной Жизни, Томас непременно бы заглянул к Бёрку, чтобы стребовать с того сатисфакцию.

Томас давно позабыл, когда он впервые сформулировал Проблему. Сформулировал — и тут же приступил к активным поискам Окончательного Решения. Он бился над этим уже больше полувека, но всё, чего ему удалось достичь на данный момент — это статус легенды разномастных групп психологической поддержки этого вырожденного городка. Томаса сей факт доводил до исступления, потому что… Ну какая к чёрту поддержка? Он — всего лишь обычный человек с Проблемой. Когда перед человеком встаёт даже не Проблема, но самая обычная проблема, попытки её решить общество встречает овациями, так ведь? А тут — Проблема. Так почему, почему все вокруг такие молодцы, а Томасу вдруг потребовалась групповая поддержка? По мнению Томаса, единственная поддержка, которая нужна человеку на его месте — это помощь в самоуничтожении. Поэтому все эти жалкие, полные рыдающих неудачников группы, в которые его регулярно записывал лечащий врач (к слову, тот ещё лицемер, с которым не мешало бы поквитаться), лишь впустую тратили его время. Они не то, что не помогали Томасу с его Проблемой, они активно мешали ему!

Нельзя сказать, чтобы Томас прослыл среди жителей города нелюдимым типом, но и обратное утверждать в его ситуации было бы тоже не совсем справедливо. Он сознательно сторонился многих атрибутов так называемой нормальности, например, идеи создания новых носителей интереса — что правда, то правда. Посудите сами: кто вправе вырвать другого из небытия, если, как отмечал профессор Никто, «существование равно кошмару»? Томаса такое положение вещей совершенно не устраивало, поэтому он вывел следующую формулу борьбы со вселенской злокачественной бесполезностью: минус «назначение», минус «направление», минус «идентичность», плюс «изоляция». Затем знак «равно», а за ним — зловещая тень Окончательного Решения… Но мы забегаем вперёд.

Задолго до того, ещё в детстве, Томас из любопытства залез в ящик стола, что папаша строго-настрого запретил открывать. Обнаружив там револьвер, он долго и упорно возился с курком, пытаясь взвести его своими слабыми пальчиками, но когда это наконец получилось, в кабинет вдруг ворвался родитель и с криком вырвал оружие из детских рук. Не совсем понимая, почему, Томас плакал навзрыд, пока папаша долго и нудно его отчитывал. Высказавшись, отец вышел из кабинета, так и не задав главный в этой ситуации вопрос: куда ребёнок собирался стрелять?

Вряд ли Томас тогда смог бы на него ответить. Его действия были скорее интуитивным порывом взглянуть в глаза закулисному кукловоду, нежели осмысленным шагом к Окончательному Решению. Первая осознанная попытка случилась, когда очередная человеческая мясорубка, устроенная правительством в далёкой-далёкой стране, уже катилась к закономерно-бесславному концу. Томас успел вскочить в последний вагон последнего призыва — к тому моменту он уже понял, зачем его хилые ручонки так упорно возились с курком отцовского револьвера. Но во мрачной тьме джунглей его ждало лишь разочарование…

Получив табельную винтовку и дождавшись ночи, Томас выскользнул из палатки, чтобы в полевых условиях поупражняться в стрельбе. Устроившись под раскидистым баньяном со зловеще узловатыми корнями, он поместил дуло в рот, закрыл глаза и большим пальцем надавил на спуск. В произошедшее следом трудно поверить, но провидение вдруг взбунтовалось и решительно встало у него на пути: немыслимым образом патрон заклинило в настолько необычном положении, что энергия вырвалась через затворную группу, и осколком корпуса Томасу отсекло большой палец и кусок ладони. Он вернулся на родину безумно несчастным инвалидом; впрочем, нельзя сказать, чтобы он был хотя бы капельку счастлив до отъезда. Иногда он чувствовал себя так, словно вся тревога мира внезапно свалилась ему на голову; влажно шлёпнулась комком чёрной, раскалённой смолы, что прожигает в затылке дыру и волнами растекается по телу вниз; ноги же от ощущения надвигающегося рока предательски слабеют и начинают мелко дрожать…

За прошедшие годы Томас перепробовал дюжины подходов к своей Проблеме, но ни один не дал ему нужного результата. Он изобретал Решения всё хитроумнее, но ни одному из них не суждено было стать Окончательным. Отчаявшись, он подумал дать огнестрелу третий (и последний) шанс, подойдя к вопросу выбора оружия с максимальной тщательностью. В «Оккультном арсенале оружейника Бёрка» (за претенциозным названием скрывалась унылая пыльная лавка с горой рухляди) ему приглянулся старенький «парабеллум». Бёрк клялся, что из этого пистолета застрелились как минимум трое. Его первой жертвой стал армейский офицер, что не выдержал позора, когда войска врага взяли столицу; пистолет забрал простой солдат, обнаруживший тело в разбомбленной ратуше. Полвека спустя, будучи глубоким стариком, солдат сам не выдержал позора несколько иного рода и, покинутый всеми, забрал остатки собственной жизни. После похорон его имущество ушло с молотка, так оружие перешло к коллекционеру. Бёрк не знал, почему тот решил последовать примеру предыдущих владельцев. А может и знал, просто решил утаить это от Томаса. Как бы то ни было, душеприказчики покойного распродали его сокровища за копейки, и пистолет попал к Бёрку, а от него — к Томасу.

Еле переставляя ноги и клокоча от бессильной злобы, Томас бесцельно углублялся в лабиринт извилистых улиц. Он банально не понимал, куда себя деть. По плану к этому моменту его уже не было. По плану дилемма «куда бы себя деть» уже должна была быть решена. Томас не имел ни малейшего понятия, почему все эти годы он терпел неудачу за неудачей в поисках Окончательного Решения. Время от времени его захватывала очередная теория, но её несостоятельность довольно быстро становилась до неприглядности очевидной. Иногда, вскочив с постели посреди ночи, он нервно расхаживал из угла в угол и крутил в голове идею о тайном комитете, что горожане собрали с целью воспрепятствовать его экзистенциальным изысканиям. Впрочем, когда после мимолётного маниакального всплеска он неизбежно проваливался в пучину деморализации, эта идея решительно отметалась; пуская в ход бритву Оккама, Томас безжалостно иссекал собственную паранойю и неизменно приходил к наиочевиднейшему из объяснений — он просто-напросто проклят. Обречён на существование, которое невозможно рассотворить.

Словно в кошмарном сне, что отказывается разжать ледяную хватку, Томас добрёл до дома, закрыл за собой скрипучую дверь подъезда и по привычке заглянул в почтовый ящик. Зачем ходячему мертвецу почта? Затем же, зачем и всё остальное. Незачем. Оказывается, человек — очень хрупкое создание, но ровно до момента осознания, что жизнь — не есть благо. Стоит принять твёрдое решение об экстренной эвакуации, и тело превращается в неуязвимую машину для убийства, уничтожения всего и вся… кроме себя самого. Гоняя в голове эти невесёлые мысли, Томас поднялся на второй этаж, перебирая макулатуру. Счета, счета, счета… Рекламная листовка какого-то «Механического музея», что-то знакомое… Конверт с печатью городской психиатрической лечебницы, в мусор… Хм, а вот — нечто новенькое. Стоя в коридоре, Томас рассматривал аляповато оформленный буклет. Объявляется открытый конкурс на позицию испытателя новейшей модели подушек безопасности! Якобы настолько эффективных, что сама концепция смерти в автокатастрофе рискует стать пережитком истории. Ну, это мы ещё посмотрим… Выходя из квартиры, Томас бросил дверь незапертой. Возможно, у сегодняшнего дня оставались шансы оказаться не таким уж и дерьмовым.

Добравшись до места предполагаемого упокоения, Томас был уже не так уверен. Начнём с того, что адрес на буклете привёл его к осыпающейся заброшенной фабрике. В окнах недоставало стёкол, в крыше зияли широкие прорехи, а вход в здание он не нашёл, даже обойдя его трижды. В конце концов, он вломился внутрь через оконный проём, заблаговременно освобождённый от стеклянного барьера сердобольными хулиганами.

Свет еле-еле пробивался сквозь уцелевшие мутные стёкла, скудно освещая пространство. Томаса встретила странная парочка в грязных лабораторных халатах, представившаяся «техническим персоналом, ответственным за проведение эксперимента». Один смахивал на букву «О» с ручками и ножками — настолько приземистым и тучным он выглядел со всех сторон. Мысленно Томас окрестил его «Толстым». Другой, что сгорбившись семенил за ним по пятам, был выше ростом чуть ли не вдвое и тощ, как фонарный столб. Сутулость и стремление ходить за Толстым, слегка склонив лицо над плешью коллеги, только усиливали сходство. Его Томас окрестил «Тонким». Толстый отрекомендовал их дуэт «служителями науки и прогресса» и радостно объявил Томасу, что он стал единственным участником открытого конкурса, а посему автоматически принят в испытатели и должен приступить к исполнению обязанностей незамедлительно. Всё это время Тонкий многозначительно кивал своей гладкой крысиной головёнкой, выпучив глаза за круглыми очками. Всё складывалось настолько удачно, что Томас ощутил знакомый укол паранойи.

Пока Тонкий семенил позади и прямо на ходу измерял пропорции Томасового тела портняжным метром, делая пометки на грязном огрызке бумаги, Толстый без умолку разглагольствовал об их великой миссии, ведя процессию в центр помещения. Судя по всему, ранее это был сборочный цех: Томас насчитал четыре больших стола, некогда стоявших в центре зала, но сейчас сдвинутых к стенам, дабы расчистить площадку для пусковой установки. Стороннему зрителю это неустойчивое сооружение могло бы показаться беспорядочной кучей ржавого металла, кое-как закреплённого вокруг фрагмента старой железнодорожной колеи, оканчивающейся толстой бетонной стеной. На рельсах покоился помятый автомобильный каркас, к задней части которого был грубо приварен дряхлый реактивный двигатель, отдалённо смахивающий на самолётный. Всё это было покрыто толстым слоем пыли и несло на себе неизбывную печать разложения и упадка. Под ногами перекатывались осколки бетона и прочий строительный мусор, а Толстый всё сыпал и сыпал техническими деталями о грядущем эксперименте, не особо заботясь, слушает его кто-нибудь или нет. Когда Тонкий на минуту отлучился, чтобы свериться с некими расчётами, Томас аккуратно отстал от ходячего громкоговорителя и бочком подобрался к панели управления пусковой установкой. Для успешного воплощения своего тайного замысла ему нужно было добавить к этому торжеству абсурда один маленький, но очень важный штрих. Окинув ряды кнопок и тумблеров беглым взглядом, он нашёл то, что искал — большой регулятор с подписью «Энергия удара». Резко повернув его вправо и тут же отскочив, чтобы отвести от себя неизбежные подозрения, Томас краем глаза заметил, что цифра на шкале перевалила за три сотни единиц. Ускорив шаг, он оказался рядом с автомобилем.

Под нескончаемую болтовню Толстого Тонкий жестом предложил Томасу разместиться в водительском кресле и принялся возиться с ремнём безопасности. Томаса так и подмывало сказать, мол не переживайте, сегодня он нам не понадобится, но по понятным причинам ему пришлось как следует прикусить язык. Наконец, Тонкий хлопнул дверью, а Толстый выдал нечто восторженно-бессмысленное, что-то о том, чтобы сделать мир лучше, и «учёные» гуськом направились к панели управления. Томас поёрзал в кресле и посмотрел на интерьер автомобиля. Вся отделка была удалена полностью, в глаза бросался только голый металл каркаса. Даже руль представлял собой лишь несколько кое-как совмещённых кусков металла; Томас так и не понял, где прячутся пресловутые революционные подушки безопасности. Они вообще существуют?

— Сэр, вы готовы? — для столь тщедушного существа, в профиль напоминающего бумажный лист, у Тонкого оказался на удивление глубокий бас. Томас молча кивнул в ответ, даже не заботясь о том, видно ли его.

— Тогда приступаем. На старт… — Томас положил палец на головку ремня безопасности. — Внимание… — Он постарался нажать на кнопку открытия замка как можно аккуратнее, но тот всё равно издал тихое «щёлк», отпустив головку. — Марш!!

Автомобиль рванулся вперёд, а выскользнувший из руки Томаса ремень — вверх. Сквозь рёв ракетного двигателя пробился окрик Толстого: «Коллега, … движется… чересчур быстро?..» Бетонный лик смерти неумолимо приближался. За секунду до столкновения Томас резко вздохнул и прикрыл глаза.

…Всё вокруг заполнял невыносимо громкий звон, скорее даже высочайший писк, балансирующий на грани с ультразвуком. Он заглушал все остальные звуки и больно давил на уши. Томас никак не мог понять, почему получает сигналы только от слуха. Чем заняты остальные органы чувств? Перед глазами перетекали друг в друга неясные мутные пятна. Запахов тоже не было, если не считать одуряющую пыльную вонь. Постепенно Томас начал приходить в себя и вдруг застонал от резкого осознания — снова неудача. Каким-то образом он всё ещё жив. Когда плавающие перед глазами тени оформились в обеспокоенные лица Толстого и Тонкого, он позволил себе скользнуть в беспамятство.

К сожалению, ненадолго. Гораздо менее надолго, чем того хотелось бы. Толстый бегал вокруг Томаса, обмахивая его пачкой бумаги и выкрикивая бессвязные обрывки лозунгов: судьбоносная ошибка! промах во благо! беспрецедентный успех! сделать-мир-чуточку-лучше… Морщась от головной боли, что только усиливалась от этих воплей, Томас смог вычленить из них главное — Толстый и Тонкий не планировали впечатать его в бетон с такой силой, но шалость Томаса с регулятором на панели управления позволила им вырваться из душных рамок доктрин и предписаний. Поистине первопроходческое испытание показало: конструкторам действительно удалось нащупать революционную технологию изготовления подушек безопасности. За всю историю автомобилестроения ещё никто не выживал после лобового столкновения такой силы. Конечно, если бы Томас погиб, Толстому и Тонкому бы не поздоровилось… Но, к счастью (впрочем, это как посмотреть), с господином испытателем всё в порядке, поэтому господа учёные сейчас отряхнут его одежду от пыли (Тонкий с усердием принялся выбивать пиджак Томаса здоровенной ладонью, даже не предложив сначала его снять), щедро оплатят его услуги и отпустят восвояси. Осталась лишь небольшая формальность: подписать договор о неразглашении и никому — никому!!! — не рассказывать о визите на старую заброшенную фабрику; особенно о том, насколько вопиюще незаконным образом уважаемые господа учёные провернули свой прорывной эксперимент.

Окончательно Томас пришёл в себя на перекрёстке, одновременно ближайшем к фабрике и максимально от неё удалённом. Он застыл, уставившись на красный сигнал пешеходного светофора и сжимая в кулаке пачку наличности, которой его снабдили перед тем, как бесцеремонно вытолкать на улицу. Переведя взгляд на руку, он медленно разжал пальцы и позволил налетевшему осеннему ветерку разметать цветные бумажные обрезки по всему перекрёстку. Если бы сейчас к нему подошёл полицейский и выписал штраф за засорение общественного пространства, Томас бы просто нагнулся к земле и вручил ему парочку извалявшихся в грязи бумажек.

Светофор замигал — скоро автомобилям загорится «стоп», и Томасу будет дозволено отправиться дальше… Но зачем? Какой в этом смысл? Ему нечего делать и некуда идти; некем быть и некого знать. Слева нарастал рёв работающего на пределе мощности автобусного мотора. Похоже, водитель стремился проскочить на последние всполохи зелёного и вдавил газ до упора. Мысленно пожелав ему успехов во всех его начинаниях, Томас набрал полную грудь воздуха, закрыл глаза и шагнул вперёд под оглушительный вопль клаксона.

***

Он лежал на замызганных простынях продавленной больничной койки. Устаревшая аппаратура устало пиликала свою унылую, монотонную песнь, а сомнамбулический персонал заштатной лечебницы, торчащей прямо посреди огромного пустыря на северной оконечности города, вяло ползал по коридорам туда-сюда, изредка заглядывая к нему в палату. В вене торчал катетер, а в том — игла, венчающая тонкий прозрачный шланг, что капля за каплей загонял в кровеносную систему совершенно ненужную ей жидкость. Очередной хмурый врач, заглянувший к нему в палату, вдруг подошёл ближе, скрестил руки на груди и сложным мимическим усилием попытался завязать собственные брови в узел. Похоже, на языке местного персонала это означало сожаление.

— Видите ли, сэр, мы провели все возможные тесты… Ошибки быть не может… Всецело соболезную… Последняя стадия, метастазы уже проникли в лимфатическую систему… Точную дату предсказать невозможно, да и страдания в самом конце настолько невыносимы, что по закону вам положено право на ассистированное самоуничтожение… Дайте знать, если хотите, чтобы мы послали за вашими лечащим врачом, нотариусом или духовником…

Минуточку… Ещё раз?

— Верно, ассистированное самоуничтожение… Наш специалист всё подготовит и подключит нужный препарат вот сюда, — доктор постучал пальцем по капельнице. — Вам останется лишь нажать на кнопку и закрыть глаза. По закону мы должны подождать неделю на случай ошибки, коей, как я уже говорил, быть совершенно не может. Мне очень жаль, — добавил он и вышел.

…Так и не увидев расцветающую на лице улыбку. Ассистированное самоуничтожение!..

Никогда ещё он не чувствовал столь всепоглощающего спокойствия. Его последняя неделя тянулась бесконечно, но, пребывая в твёрдой уверенности, что на сей раз конец действительно окажется концом, он не стремился торопить события. Ему разрешили прогуливаться по территории лечебницы, и он с удовольствием пользовался этим правом, жадно хватая ртом воздух приближающейся свободы. Персонал никак не мог понять, почему обречённый так хохочет, расхаживая по пустырю и трогая голые ветки куцых кустов непонятной растительности. Один доктор предположил, что из-за обильных метастаз больной впал в делирий, но на все предложения «облегчить страдания» следовал невозмутимый отказ. О, его страдания обязательно будут облегчены. А пока что он смаковал удовольствие от приближающегося праздника, словно ребёнок. Он никогда ещё не был так счастлив. Он в принципе никогда не был счастлив — до этого самого момента.

Утром седьмого дня он проснулся и медленно сел на кровати. Сегодня. Это произойдёт сегодня. Сегодня он отважно встретит смерть широко раскрытыми глазами. От предвкушения его сердце безудержно колотилось, а все члены мелко дрожали. Ему не сказали, когда именно в палату доставят Окончательное Решение, поэтому он протянул руку к пульту дистанционного управления и включил допотопный пузатый телевизор, что сиротливо ютился в углу. Кинескоп, похоже, работал из последних сил, вместо изображения по экрану плавали бесформенные сгустки какой-то мути. Он поднял звук на максимум и отвернулся к окну, к унылому серому небу, пустырю и разбросанным тут и там голым кустам. Это был самый прекрасный пейзаж из всех, что он когда-либо видел.

В динамике телевизора надрывался диктор:

— Прерываем программу для срочного сообщения! Пять минут назад был опубликован пресс-релиз «Квайн Организейшн». Исследования подтверждают — изобретено революционное лекарство от рака! Ему подвластны все виды и разновидности, все стадии — по сути, такой проблемы, как рак, у человечества больше нет! Самолёты и пароходы, гружённые тоннами сыворотки, уже направляются по всем сторонам света… В течение суток все раковые больные поголовно будут излечены, повторяю, все до единого! Все ассистированные самоуничтожения отменяются, повторяю, все ассистированные самоуничтожения отменяются…

«Парадоксы из Ада» — поэма в прозе, впервые опубликованная в 4-м выпуске журнала Grimoire (1983) под псевдонимом Charles Miguel Riaz.

Позже поэма переиздавалась в сборнике Aklo, A Volume of the Fantastic (Tartarus Press, 1998) снова под псевдонимом и в авторском сборнике Paradoxes from Hell (Chiroptera Press, 2022) уже под настоящим именем автора.

Увядший мистик

Быть может, некой звёздами покинутой ночью, увядший мистик первым вопросил: по доброй ли воле Всевышнее согласовало бытие, и в чём выгода этого согласия? Учитывая, что вопли Его доносятся из каждого рта, сотворённого в этом мире, договор, должно быть, стоял на весьма суровых условиях. Суровых, в самом деле, ведь ни одна строка в нём не выдала мистику ни намёка на блаженство, сколько бы лет он ни терзался над текстом.

И теперь он грезит о Божестве ином, что осознав Творенье ужасом прониклось и отстранённо страдает от последствий Своей сделки. Хотя каждая частичка жизни и стремится оказаться в парадоксальном положении, каковое может быть поименовано «состоянием боли», Всевышнему всё же могло казаться, будто Оно поторговалось хорошо. Ибо существовало же, должно быть, условие ещё ужаснее, ещё хуже, чем чистая, вселенская боль, которого контракт о страдании избежал.

Так договор бытия увядшего мистика получил продление, и согласованная агония возродила его. Ибо теперь он грезит о порядке более мучительном, предшествующем и, быть может, вечно следующим за меньшим злом существования, вознося хвалу Всевышнему за милость умеренной муки, за убежище относительной погибели.

Он также начинает готовиться к извращённой миссии: наречь все старые мучения именами радости.

Не станем слушать столь тягостные речи.

Надломленный философ

Должно быть, то некий надломленный философ осознал: мы вольны, но лишь страдать, содрогаться по первому зову. Ничто, кроме чистой боли, не может доказать нашу свободу — альтернативы не существует. Посему яд весьма охотно поглощается зверем, что не ведает пищи иной. Будь то решенье кущ или пыточной камеры, выбор прозрачен: страдай или будь проклят! Все доказательства налицо.

Но наш тупичок мучений свидетельствует гораздо больше о мироздании в целом, чем о нас самих. Как можем мы быть свободны в одном, а прочее творение — в другом? Правда в том, что мы не свободны. Боль есть норма для всех живых и, возможно, неживых частиц: вот статус-кво без угрозы подрыва порядка. Всё существует в гармонии с ним; всё вторит его мотиву. Цветы вопят летним днём, волки воют в ледяных берлогах, черви немеют подземной паникой — все тональности и паузы работают безупречно, мелодии агоний поддерживаются аккордами истязаний. Пока дети хнычут в пряничных госпиталях, другие голоса в земном зверинце выводят свои партии . . . в полях и небе, в болотах и джунглях, под морскими водами и на вершинах гор. Не унимается загадочная музыка, не смолкает ни на миг.

И кто в силах противостоять ей? Кому достанет воли воспротивиться непреложным устоям? Допустим такую возможность; разве не лишится создание сие убежища в страдании, в безопасности устоявшегося мира боли? Столь гнусное существо преступно пожало бы проклятие каменного покоя, безмятежного паралича восковых фигур, избежало бы шипов природы лишь затем, чтобы очутиться в сверхъестественном Аду: месте, где взаимоисключающие условия чувственности и бесчувствия невозможно сосуществуют. Только боги могут отправиться туда, и этот волеисполнитель стал бы богом — богом на каменной плите, богом, прикованным к колесу, богом, плотно обёрнутым раскалёнными докрасна цепями.

Но мудрость эонов предостерегает от страданий ускользнувшего от боли. Каждый предупреждён, каждый знает, как избежать сей участи. Каждый, кроме надломленного философа; тот должен покориться судьбе и биться в конвульсиях ужасного удовлетворения сверхъестественной погибели. И лишь из зловещего подземелья может его сопрано влиться в хор природы, лишь из теней ирреального может его голос присоединиться к крикам живого мира, что для него звучат как смех или вздохи Эдемовой безмятежности.

Должно ли нам оставить его там? Безусловно.

Помешанный поэт

Разве то не был некий помешанный поэт, что начал поглощать истину, как принимают незнакомую и, быть может, смертельно опасную пищу в чужих краях? Небольшие порции для начала, крошки, слегка щекочущие язык; странное, но пока не отталкивающее ощущение. Он продолжает жевать, набивая полный рот. Блюдо поражает своей необычностью, опыт нереальный и вместе с тем дьявольски ощутимый. К сожалению, помешанный поэт также осознал, что должен продолжать есть, если не хочет стать вечным обитателем одной из невыносимо жутких грёз, порождённых его трапезой. Теперь он блуждает ото сна ко сну в надежде найти выход из этого лабиринта призрачного несварения.

Но откуда он знает, что ест именно истину, а не что-то ещё? Он понимает это по ощущению от каждого глотка, по тому, как всё внутри него слегка раскрывается, слегка углубляется с каждым разом, пока места не станет достаточно, чтобы поглотить всю вселенную вместе с самим собой. А ещё — из-за боли, что он не может перестать подпитывать, если не хочет умереть голодным.

Наконец, аппетит к истине, к боли — теперь суть одно и то же — приводит его в рай для ненасытных, царство великого обманщика. В Аду помешанный поэт поглощает все инфернальные яства, ему уготованные, ибо лишь они достаточно сильны, чтобы вызвать боль, что есть истина. В отчаянии помешанный поэт решает полностью отказаться от пищи, позволить боли утихнуть, принять все последствия.

Неожиданно последствия оборачиваются блаженным насыщением, доселе ему неведомым; горним пресыщением благодатью, превосходящим все его покинутые надежды. К несчастью, это длится всего несколько секунд, и поэт снова голоден.

Но об этой его новой прожорливости лучше умолчать.

Полный безумец

То не мог быть никто иной, кроме полного безумца, что полагает, будто быть — значит быть в боли. Его совершенно не интересовали пропасти между сильной болью и слабой, те колебания, что мешают проклятым прочно ухватиться за свои мучения. Неполная боль, относительная боль — препятствия на пути к идеальному Аду, где можно в полной мере насладиться чистой агонией, не разбавленной посредниками облегчения. Всё прочее было бы абсолютной пыткой!

Пережив все бури на извилистых границах боли, полный безумец молит о вознесении в самое её око. Там всё сущее пребывает в равновесии утраченной надежды, в тишине криков, не нарушаемых улыбками, и даже в агонии погибели, которой никогда не усугубиться и не ослабеть от райского смятения. Не скрываться в тени боли, но шагнуть вперёд и слиться с её мистическим телом — вот это действительно мечта! Словно могла бы быть иная . . . .

Но в дело вмешиваются невыразимые сложности. Полный безумец искушаем обманами Блаженства, что гласит: «Приди ко мне, ибо без моих благословений ты не познаешь муки во всей её подлинности». «Ложь!» — возражает безумец всей мощью своих лёгких. Он понимает, что отвлекают его нечистые истязания, что гарантии его идеального Ада были подорваны мелким шрифтом облегчения, что чёрная какофония его была нарушена мелодичными озарениями, что исподтишка были подмешаны питательные добавки в его яды. «Нет! — протестует он. — Не должно мне поддаваться этой ложной боли, этому смертному свежеванию. Я отдамся лишь вечному пребыванию в пропасти тысячи крюков!»

Но полный безумец никогда не обретёт спасения, ибо совесть его нечиста. Он полагает, будто облечён парой белоснежных крыльев, что унесут его в черноту; на деле же то грязный плащ, тянущий вниз грузом страхов, нерешительности и всех угрызений счастья. Никогда не сможет он искренне посвятить себя погибели и тем самым спастись. Никогда не сможет он с чистой душой сказать: «О, наибожественнейший Ад, избавь нас от той абсолютной радости, что мы лишены надежды познать».

Однажды полный безумец остро осознаёт своё тяжкое положение и в полном отчаянии постигает озаряющий проблеск своей заветной цели. Но видение быстро рассеивается, и вскоре он оказывается в ещё худшем положении, чем прежде.

Что творится с полным безумцем дальше, не предназначено для наших глаз и ушей.

Постскриптум

Увядший мистик, надломленный философ, помешанный поэт и полный безумец однажды собрались, чтобы обсудить положение дел и осведомиться о прогрессе друг друга.

Отчёт об их встрече похоронен в глубочайших архивах Ада.

——

Карточка произведения на fantlab