Мир Нэйланда был миром падающего дождя, плясавшего на мокром асфальте, пропитывавшего серую и жёлто-бурую каменную кладку величественных зданий вдоль городских улиц, барабанившего по крышам больших чёрных машин, разбрызгивавших лужи. За выцветшими золотыми надписями на постоянно залитых водой окнах офисов под журчание струящейся из водосточных желобов воды и непрерывный барабанный стук дождя велись напряжённые, лаконичные разговоры.
Под давящим серым небом всё было пропитано влагой. Фрэнк Нэйланд, закинув ноги на стол, смотрел из окна своего офиса вниз, где сквозь проливной дождь медленно пробирался поток машин. «Детективное агентство “Расследования Нэйланда инкорпорейтед”», — гласили изогнутые дугой золотые буквы на стекле. Дождь шёл и на чёрно-белом экране мерцавшего в углу офиса телевизора. Он лил ровно, неустанно, бесконечно, пока Хамфри Богарт и Барбара Стэнвик спасались бегством в большой чёрной машине, сухо пререкаясь в своём замкнутом маленьком мирке, пахнувшем кожей сидений и дождём.
Они остановились на перекрёстке. Богарт стиснул руль и нахмурился, в то время как спор продолжался в отрывистых, бесстрастных тонах. Стеклоочистители едва успевали смахивать воду; на кадрах, сделанных камерой, находившейся снаружи, лица обоих видны были смутно и с перерывами, отрезаемые от внешнего мира движениями дворников.
В офисе зазвонил телефон. Нэйланд снял трубку. Он услышал голос, который, по сути, принадлежал ему самому, хотя акцент был скорее британским, чем американским.
— Это Оливер Нэйлор, частный детектив?
— Фрэнк Нэйланд, — поправил Нэйланд.
— Фрэнк Нэйланд.
Голос умолк, словно на мгновение задумавшись.
— Я хотел бы нанять вас, мистер Нэйланд. Мне нужен человек, который проведёт для меня расследование вашего мира. Проследите за парочкой в чёрной машине. Куда они бегут? От чего спасаются? Бывает ли так, чтобы дождь переставал идти?
Нэйланд ответил профессионально-нейтральным тоном:
— Моя ставка — двести долларов в неделю плюс расходы. Но за расследование явлений физического мира — гравитации, дождя, формирования элементов — я беру вдвое больше обычного.
Говоря это, он подошёл к телевизору и покрутил ручку настройки. Чёрная машина, стоявшая на перекрёстке с работающим вхолостую двигателем, исчезла; её сменило лицо человека, говорившего по телефону. По сути, это было лицо самого Нэйланда — разве что моложе, менее искушённое и не исполненное житейской усталости. Тонких, как карандашная линия, усиков не имелось, клиент носил мальчишескую причёску, с какой Нэйланд не согласился бы показаться на людях даже мёртвым.
Клиент посмотрел на него прямо с экрана.
— Думаю, мне это по карману. Пожалуйста, приступайте к расследованию.
Изображение угасло, уступив место Джину Келли, танцующему в фильме «Поющие под дождём».
Нэйланд вернулся к окну. Со стола он взял бинокль и навёл его на чёрный автомобиль, ненадолго застывший на светофоре. Сквозь боковое стекло машины он разглядел профиль Барбары Стэнвик. Она сидела в напряжённой позе на переднем пассажирском сиденье и быстро что-то говорила; её гордое лицо пылало страстью, она была сердита, но сдерживала себя. Рядом с ней Богарт барабанил пальцами по рулю и огрызался отрывистыми фразами.
Светофор переключился, машина рванула вперёд, обдав дождевой водой бордюр. Нэйланд опустил бинокль и погрузился в раздумья.
Ещё несколько минут Оливер Нэйлор наблюдал за похождениями частного детектива на экране своего теспитрона. Нэйланд вёл напряжённые, скупые на слова беседы в убогих городских конторах, проносился по мокрым улицам в чёрной машине, разговаривал в мрачных барах под дождь, стучащий по стёклам, наносил визит в особняк миссис Ван дер Лун, вступал в короткую перестрелку с местным гангстером.
В конце концов Нэйлор погасил изображение, удерживая клавишу «сохранить в памяти». Одновременно он вновь нажал кнопку «правдоподобная последовательность». Теспитрон заработал снова и под сдержанные фанфары начал разворачивать витиеватое повествование о морских шхунах на покрытой водой планете.
Нэйлор не обращал на него внимания; он убавил звук, чтобы эта сага не отвлекала его, поднялся из кресла и принялся ходить взад-вперёд по гостиной своего хабитата. До чего интересно, подумал он, что драматическая машина — теспитрон, как он её называл, — создала персонажа, столь похожего на него самого как по имени, так и по внешности. Правда, характеры у них различались, равно как и жизненный путь: Фрэнк Нэйланд, американский частный детектив двадцатого века, безупречно вписывался в свой мир образца 1950 года, в то время как он, Оливер Нэйлор, был англичанином двадцать второго века и принадлежал к совершенно иному типу людей. Но внешнее сходство казалось просто поразительным.
Столь явное подобие не могло быть случайным совпадением, размышлял Нэйлор. Репертуар теспитрона был безграничен, и в теории от него следовало ожидать случайной выдачи драматических сюжетов, однако на практике машина демонстрировала явную склонность, с одной стороны, к елизаветинским трагедиям, создавая драмы, достойные, по мнению Нэйлора, самого бессмертного Уилла, а с другой стороны, к голливудским остросюжетным фильмам периода 1930-1950-х годов. И то и другое было страстным увлечением самого Нэйлора, создателя теспитрона. Очевидно, он непреднамеренно заложил в программу некую предвзятость; когда-нибудь надо будет заняться поиском её источника.
Существование Фрэнка Нэйланда, скорее всего, объяснялось аналогичным образом, решил он. Вероятно, дело было в дополнительной функции, встроенной им в машину, а именно возможности для зрителя вступать в диалог с персонажами на экране теспитрона. В этом отношении теспитрон демонстрировал восхитительную гибкость адаптации — безумно приятно было, к примеру, наблюдать за тем, как он автоматически трансформировал его настольный микрофон в большой, неуклюжий телефонный аппарат пятидесятых годов. Точно так же он, должно быть, впитал и его собственную личность во время прежних вмешательств, скомпоновав из неё мир Фрэнка Нэйланда.
И всё-таки было жутковато разговаривать с самим собой, пусть даже и в таком вымышленном обличье. Эдакая толика «кризиса идентичности».
Он неспешно подошёл к окну гостиной и посмотрел наружу. Миллионы галактик мчались сквозь Вселенную со скоростью 186 C, устремляясь в бесконечность.
Наконец Нэйлор со вздохом отвернулся от окна. Перейдя через комнату, он устроился в удобном кресле и включил водор-лектор, который перед отъездом из Кембриджа заполнил всеми материалами, имевшими отношение к интересующей его теме. Выбрав нужную лекцию, он прислонил голову к кожаной обивке и принялся слушать, позволяя словам проникать в сознание — подобно тому, как человек наслаждается музыкальным произведением.
Водор заговорил:
— ИДЕНТИЧНОСТЬ. Логический закон идентичности выражается формулой A=A, или «А есть А». Данный закон является необходимым законом самосознающего мышления, без которого мыслительный процесс был бы невозможен. По сути, он является лишь утвердительным выражением закона противоречия, гласящего, что один и тот же признак не может одновременно утверждаться и отрицаться в отношении одного и того же предмета. С философской точки зрения точное значение термина «идентичность» и способы его предикации* до сих пор остаются предметом дискуссий. Одни полагают, что идентичность исключает различие; другие — что она, напротив, подразумевает его, означая дифференциальное сходство. См. Б. Бозанкет, «Эссе и выступления», 1889. Вопрос сводится к тому, можно ли говорить об идентичности лишь в отношении признаков объекта или же она относится непосредственно к самому объекту независимо от его признаков…
Нэйлор поднял взгляд: из соседней спальни, где он спал до этого, вышел его пассажир Уотсон-Смайт. Молодой человек потянулся и сладко зевнул.
— Ха! «Невинный сон, распутывающий клубок забот»** и всё такое. Привет, старина. Всё ещё корпишь, как я погляжу?
* Связь содержания мысли или предложения с реальной действительностью.
** «Макбет», акт II сцена 2, пер. Ю. Корнеева.
Нэйлор выключил водор.
— Боюсь, я не слишком далеко продвинулся, — застенчиво признался он. — По правде говоря, у меня уже несколько недель нет никакого реального прогресса.
— Не бери в голову. Лиха беда начало, надо полагать. — Уотсон-Смайт зевнул уже не так сильно, прикрыв рот ладонью. — Не хочешь чашечку чайку? Я заварю.
— Да, с удовольствием.
У Уотсона-Смайта были приветливые голубые глаза, светлая кожа и атлетическое телосложение. Едва поднявшись с постели, он не забыл причесаться, прежде чем выйти в главную комнату хабитата, и аккуратно уложил свои сияющие светлые кудри по обе стороны от ровного пробора.
Нэйлор толком не знал, кто он такой. Они познакомились в одном из тех временных поселений, составленных их хабитатов, что возникали по всему космосу. Он, судя по всему, принадлежал к числу тех беспечных, хотя и предприимчивых людей, которые предпочитали путешествовать без собственного модуля-велоситатора, передвигаясь на попутках и бродяжничая по просторам бесконечности. Судя по всему, он пытался найти какого-то малоизвестного художника по имени Корнгольд (это имя казалось Нэйлору смутно знакомым). Узнав в поселении о его местонахождении, он попросил Нэйлора подбросить его туда, а Нэйлор, которому некуда было особо спешить, посчитал невежливым отказывать.
Уотсон-Смайт подошёл к кухонному блоку и поставил кипятиться воду, лениво насвистывая какую-то мелодию Гайдна. В ожидании он бросил взгляд в окно на пролетающие мимо галактики, затем подошёл к пульту управления велоситатора и уставился на спидометр, постукивая по закрытому стеклом циферблату.
— Как думаешь, мы скоро будем на месте? Сто восемьдесят шесть — это твоя предельная скорость?
— Если выжать всю мощность, сможем разогнаться почти до трёхсот, — ответил Нэйлор. — Но на скорости выше ста восьмидесяти шести мы, скорее всего, проскочим нужную область, даже не заметив этого.
— А, ну это совсем не дело, разумеется.
Засвистел чайник. Уотсон-Смайт кинулся к нему и суетливо занялся делом: обдал заварочный чайник кипятком, заварил чай и, выждав положенное время, разлил его по чашкам из костяного фарфора*.
* Элитный вид керамики, изобретённый в Англии в XVIII веке. В состав массы добавляется костная зола, благодаря чему посуда получается очень тонкой, звонкой, просвечивающей и при этом прочной.
Нэйлор взял чашку, но отказался от тостов с джемом, которые Уотсон-Смайт приготовил для себя.
— Этот Корнгольд, — нерешительно спросил он, пока его гость ел, — он стоящий художник?
Уотсон-Смайт озадаченно посмотрел на него:
— Даже не знаю, право слово. Сам я в этом не особо разбираюсь. Да и Корнгольда лично не знаю, если на то пошло.
— Вот как. — Любопытство Нэйлора быстро угасло, к тому же он не любил лезть в чужие дела.
Уотсон-Смайт погрозил пальцем в сторону теспитрона, который всё ещё показывал своё чёрно-белое представление теней (Нэйлор намеренно отказался от цвета; монохромное изображение, как ему казалось, придавало драме более суровую, обнажённую выразительность).
— Смотрю, ты снова запустил свой старый ящик — автоматический телек. Тебе стоит наладить его производство, старина. Для путешествующих в хабитатах это благодетельное изобретение. Куда лучше, чем таскать с собой целую библиотеку кассет с записями.
— Да, пожалуй.
— Он, конечно, не идёт ни в какое сравнение с другим твоим проектом — если только он удастся. Вот это будет сильно!
Нэйлор смущённо улыбнулся. Он уже почти жалел, что проговорился спутнику о замысле, над которым работал. Тот был, пожалуй, чересчур амбициозным.
Позавтракав, Уотсон-Смайт ушёл к себе в спальню заниматься калистеникой* — хотя Нэйлор ума не мог приложить, зачем человеку, столь помешанному на поддержании формы, вообще отправляться в космические странствия. Замкнутая жизнь в хабитате едва ли способствовала укреплению здоровья.
«Возможно, именно присутствие пассажира и мешает моей работе», — подумал Нэйлор. В конце концов, изначально он отправился сюда ради уединения.
Он снова включил водор и устроился поудобнее, пытаясь ещё раз сосредоточить свои мысли на своей проблеме.
* Гимнастика для развития мышц с использованием веса своего тела – приседания, отжимания, подтягивания и т. п.
— Современная дилемма (продолжал водор), возможно, превосходно выражена в древней буддийской притче. Однажды просветлённый учитель объявил своим ученикам, что желает предаться созерцанию. Приняв позу покоя, он закрыл глаза и отстранился от мира, погрузившись внутрь себя. В таком состоянии он оставался в течение тридцати лет, пока ученики заботились о его теле и содержали его в чистоте. По прошествии тридцати лет он открыл глаза и огляделся вокруг. Ученики собрались рядом.
«Может ли благородный учитель сказать нам, — спросили они, — что занимало его внимание всё это время?»
Учитель ответил им:
«Я размышлял о том, могут ли во всех пустынях мира найтись две песчинки, идентичные во всех отношениях».
Ученики были озадачены.
«Неужели, — сказали они, — столь незначительный вопрос заслуживает внимания такого великого ума, как ваш?»
«Возможно, он и незначителен, но для меня оказался слишком великим, — ответил учитель. — Я до сих пор не знаю ответа».
В двадцатом веке поразительное научное применение концепции идентичности, казалось, на какое-то время перечеркнуло многие логические и философские определения и дало ответ на вопрос буддийского учителя. Чтобы справиться с парадоксальными результатами, полученными в ходе экспериментов по дифракции электронов, были разработаны уравнения, которые на математическом языке лишали электроны их индивидуальных особенностей. Указывалось, что все электроны настолько похожи друг на друга, что, по сути, являются идентичными. Поэтому уравнения описывали электроны как обменивающиеся идентичностями друг с другом в ритмичном колебании, без какого-либо переноса энергии или изменения местоположения...
Первой любовью Нэйлора были логические машины. В детстве он начинал с реконструкции ранних устройств восемнадцатого и девятнадцатого веков: обманчиво простого демонстратора Стэнхоупа, изобретённого английским графом. Это устройство с калиброванным окном и двумя указателями было, вероятно, самой первой настоящей логической машиной (хотя вычисление тождеств было утомительным занятием). Следующей была логическая машина Джевонса (первая, которая решала сложные задачи быстрее, чем логик без вспомогательных средств), наряду с диаграммами Венна, использовавшая алгебру логики Джорджа Буля. После этого он быстро перешёл к типу машин, разработанному в двадцатом веке, известным под общим названием «компьютеры», — правда, самостоятельным инструментом чистой логики этот аппарат стал лишь со временем. К двадцати годам он полностью освоил настоящие мыслящие машины, способные оперировать многозначной логикой, и начал конструировать собственные модели. Венцом его достижений пару лет назад стало создание того, что, как он имел все основания полагать, было самой совершенной логической машиной в истории — превосходного инструмента, охватывающего всю вселенную рассуждений.
Именно тогда ему пришла в голову идея теспитрона — устройства, которое, будучи выпущенным на рынок, без сомнения, раз и навсегда лишило бы работы всех авторов драматических произведений. Его базовое аппаратное обеспечение состояло из вышеупомянутой логической машины, а также обширного хранилища данных и различных вспомогательных устройств. После его прошлых усилий реализация этого замысла оказалась на удивление простой. Внешне машина напоминала чересчур большой старомодный телевизор, возможно, со слишком большим количеством элементов управления; но в то время как обычный телевизионный приёмник улавливал программы от какого-то далёкого передатчика, теспитрон генерировал их внутри себя. По сути, это было суперустройство для создания сюжетов; оно начинало с простых логических тождеств, комбинировало и рекомбинировало их во всё более сложные структуры, пока в результате этого процесса не обрело способность создавать бесконечное множество историй и персонажей, демонстрируя их в готовом виде с диалогами, декорациями и сопутствующей музыкой.
Нэйлор уже несколько месяцев смотрел пьесы и фильмы, генерируемые теспитроном, и мог с уверенностью сказать, что очень доволен результатом своих трудов. Теспитрон был вечным двигателем: поскольку логические категории могли переставляться бесконечно, его драматическая изобретательность была неисчерпаемой. Предоставленный самому себе, он в конечном итоге перебрал бы все возможные драматические ситуации.
Нэйлор однажды слышал теологическое предположение, которое, если отбросить его собственную философскую подготовку, казалось ему ещё более пикантным благодаря существованию теспитрона. Оно заключалось в том, что бог создал вселенную исключительно ради её театрального содержания, просто для того, чтобы иметь возможность наблюдать порождаемые ею бесчисленные драматические истории. Согласно этому представлению, все этические параметры, вся пронзительность, триумфы, трагедии и бессмысленные страдания были, так сказать, литературными приёмами.
Теспитрон, рассуждал Нэйлор, в точности повторял эту ситуацию. Ибо разве он не был частным космическим театром? Космосом в миниатюре, цельным в самом себе, действующим самостоятельно, согласующимся со своими собственными логическими законами так же, как и Большой космос? Идея о том, что теспитрон имеет некое космическое значение, становилась ещё более притягательной благодаря его нынешнему местонахождению здесь, в межгалактическом пространстве, в гуголах световых лет от Земли. И здесь же находился создатель этого миниатюрного космоса и наблюдатель его представлений — сам Нэйлор, который, таким образом, приятно оказывался возведён в ранг бога.
Своеобразное удовольствие, которое он извлекал из этой мысли, забавляло его, но он не воспринимал её всерьёз. Теологические понятия были слишком грубыми и упрощёнными для образованного человека. Но даже если не брать в расчёт избыточную концепцию бога, миф о Зрителе был достаточно интересен, подводя к идее вселенной, интерпретируемой в логике театра, — чего, в конце концов, он и достиг в теспитроне. Размышления над этой идеей вызвали в глубинах сознания Нэйлора захватывающее, завораживающее видение. Он представил себе у истоков существования трансцендентную логическую машину — сверхъестественный архетип его собственной, — которая в чистом виде штамповала категории логической идентичности; он видел, как эти категории движутся по тёмному, бесконечно длинному коридору, комбинируясь и рекомбинируясь на ходу, пока, в конечном итоге, не преобразовывались в конкретную субстанцию — иными словами, в физическую вселенную и всё её содержимое.
Но даже представив этот образ, Нэйлор улыбнулся и покачал головой, напоминая себе, насколько губительны для философии все подобные идеалистические фантазии. Он прекрасно осознавал, насколько ошибочно полагать, будто логика предшествует материи.
В философском плане Нэйлор твёрдо придерживался традиций британского эмпиризма (разумеется, не опускаясь до американского прагматизма) и считал себя в значительной степени порождением девятнадцатого века, питая ностальгическую симпатию к духу мышления того периода — хотя мировоззрение Дж. С. Милля, естественно, было существенно обновлено последовательными материалистами-эмпириками времён самого Нэйлора. Он сторонился маниакального системного строительства континенталов и с подозрением относился к любым скатываниям в идеалистические формулировки (таким как «рационализм»), которые все рано или поздно заканчивались какой-нибудь версией истеричной доктрины «мировой души».
В своей приверженности ценностям девятнадцатого века Нэйлор был типичным представителем своего времени. Большинство его соотечественников-англичан с равной степенью гордости считали себя продуктами великой викторианской эпохи, поскольку в последние десятилетия произошёл подлинный и масштабный ренессанс тех качеств, которые придавали тому периоду его жизненную силу. Считалось, что викторианцы, с их плодовитой изобретательностью, любовью к проектам и пропагандой прогресса в сочетании с врождённым и жёстким консерватизмом, воплощали в себе всё лучшее, что было в цивилизации. И в самом деле, трудно было представить себе период, более похожий на эпоху великой королевы Англии, чем нынешний.
Как часто бывает, в некоторой степени за эту перемену были ответственны экономические силы. В течение двадцать первого века постепенно стало очевидно, что недостатки глобальной торговли в конечном итоге перевешивают её преимущества. Международное разделение труда приобретало характер не постоянного взаимного улучшения жизни, а разрушительной стихийной силы, способной довести до обнищания целые народы. Понятие экономического прогресса приобрело иное значение: оно стало означать не способность доминировать на мировых рынках, а средства, с помощью которых небольшая нация может разбогатеть вообще без какой-либо внешней торговли. Великобритания, всегда бывшая пионером, первой открыла это новое направление. С помощью новейших технологий она перевернула то, что считалось аксиомой со времён Адама Смита, и на какое-то время снова стала самой богатой державой на Земле, оставаясь в стороне от мировых торговых бурь, и благодаря отказу от торговли пожиная все те выгоды, которые когда-то получала через неё.
Это было время инноваций, удивительных, часто фантастических изобретений, выдающимся примером которых, пожалуй, был велоситатор Харкхама, один из блоков которого теперь нёс сквозь бесконечность хабитат Нэйлора. Учёные-одиночки снова заявили о себе, перехитрив команды профессиональных исследователей, оснащённые дорогим оборудованием. Тем не менее в некоторых отношениях это был осторожный период, когда люди помнили об опасностях слишком поспешного использования новомодных устройств, сохраняющий дух красного флага, который когда-то должен был предшествовать каждому безлошадному экипажу. По этой причине не каждое достижение в области производственных методов использовалось в полной мере.
В частности, были запрещены два изобретения. Первым был хюлический потенциатор, универсальный домашний поставщик, широко известный как банк материи. Он работал, храня в запасе массу аморфной, не состоящей из частиц материи, или хюле*, если использовать классический термин. Хюлическая материя из этого хранилища могла быть мгновенно преобразована в любой объект, артефакт или вещество, на которое была запрограммирована машина, и возвращена в хранилище, если потребность в предмете отпадала или он не был израсходован. Поскольку хюлическое хранилище состояло, по сути, из одного гигантского структурированного нейтрона, в нём были задействованы очень высокие энергии, из-за чего устройство было признано слишком опасным для использования на Земле. Однако в космосе то там, то сям всё ещё можно было встретить отдельные модели.
* Hyle (от др-греч. ὕλη — «лес», «древесина» или «первоматерия») — философский термин, обозначающий исходную материальную основу всего существующего.
Вторым запрещённым методом производства был процесс, при котором артефакты могли воспроизводить себя подобно вирусам, если вступали в контакт с простыми материалами. Создание самовоспроизводящихся артефактов стало предметом мирового запрета после того как Японские острова оказались погребены под постоянно растущими горами продолжавших размножаться телевизоров, аудиовидеомагнитофонов, фотоаппаратов, автомобилей, мотоциклов, холодильников, вертолётов, карманных компьютеров, транзисторных радиоприёмников, портативных телефонов, лёгких самолётов, скоростных катеров, мебели, секс-игрушек, слуховых аппаратов, искусственных конечностей и органов, массажеров, клюшек для гольфа, застёжек-молний, игрушек, пишущих машинок, машин графической репродукции, электронных микроскопов, домашних водопроводных и электрических систем, станков, промышленных роботов, землеройных машин, буровых установок, сборных домов, кораблей, подводных лодок, скоростного транспорта, ракетных установок, аппаратов с несущим кузовом, машин для исследования космоса, рентгеновских аппаратов, радио-, видео-, микроволновых, рентгеновских и лазерных передатчиков, модемов, читающих устройств и бесчисленного множества других устройств.
Однако из всех инноваций изобретением, оказавшим наибольшее влияние на умы современных британцев, несомненно, стал велоситатор Харкхама, который уничтожил преграду расстояний и открыл бесконечность для заинтересованного путешественника. Теоретически принцип велоситатора мог обеспечить доступ к любой скорости, сколь бы высокой она ни была, за одним исключением: было невозможно преодолеть измеримое расстояние за нулевое время или бесконечное расстояние за любое измеримое время. Но на практике максимальная скорость велоситатора зависела от размера его якоря. Через некоторое время проектирование всё больших и больших якорей стало почти бессмысленным занятием. Бесконечность оставалась бесконечностью.
Скорости велоситатора выражались в степенях скорости света. Так, 186 С, нынешняя скорость Нэйлора, означала скорость света, умноженную на саму себя 186 раз.
Теперь бесконечность была усеяна — если слово «усеяна» вообще применимо к такой концепции — исследователями на велоситаторах, большинство из которых были британцами, находившими в бесконечных мирах свои тёмные Африки, южноамериканские джунгли, Тибеты и Внешние Монголии.
Фактически же большинство из них почти не занимались исследованиями. Бесконечность, как оказалось, поддавалась определению гораздо хуже, чем Африка. Уже на раннем этапе было сделано открытие, что до тех пор, пока человек не достигал какой-нибудь галактики или планеты, бесконечное пространство обладало успокаивающим, прозаичным однообразием (при условии успешного избегания озёр пустоты), мягким однообразием мимолётных мягких бликов. Это была идеальная обстановка для покоя и уединения. Возможно, именно это, не меньше, чем тяга к внешнему миру, влекло англичан в безымянную вселенную. Обитаемый модуль велоситатора предлагал прекрасную возможность сбежать от всего этого, найти тихое местечко, возможно, для работы над книгой, диссертацией, или чтобы избежать каких-нибудь неприятных социальных или эмоциональных проблем.
Примерно таким было положение Нэйлора. Успех теспитрона придал ему смелости задуматься о карьере изобретателя. Он отважился отправиться в макрокосм, чтобы там, в покое и тишине, обдумать одну упрямую техническую проблему, которую влекло за собой само путешествие на велоситаторе.
Об этой проблеме говорилось неоднократно, но до сих пор она не поддавалась ни одной попытке решения. Говоря простыми словами, суть её заключалась в том, как вернуться домой. Каждый путешественник, использующий велоситатор Харкхама, рисковал окончательно и бесповоротно заблудиться, поскольку было невозможно сохранить ориентацию на столь колоссальных расстояниях. Проще говоря, масштабы были слишком велики. Пространство изгибалось и скручивалось, образуя в терминах пространственной кривизны горы и лабиринты, холмы и извилистые тоннели. Гироскоп естественным образом следовал за этими изгибами и скручиваниями, поэтому все гирокомпасы были бесполезны. Кроме того, не существовало никакой возможности составить карту в столь грандиозном и безликом масштабе.
(Действительно, простая теорема показывала, что крупномасштабное картографирование звёздного неба по своей сути является несостоятельным предприятием. Составление карт заключается в регистрации связей между местоположениями или объектами. В трёхмерном континууме это реально осуществимо лишь с помощью хранения данных. Однако количество возможных отношений между множеством объектов экспоненциально возрастает с увеличением количества самих объектов. Число возможных связей между 10 миллиардами нейронов человеческого мозга на самом деле превышает количество частиц внутри сферы Ольберса (которая считалась Вселенной до изобретения велоситатора). Очевидно, ни одна машина, какой бы компактной она ни была, не могла вместить в себя информацию, необходимую для картографирования отношений между объектами, число которых не имеет предела, даже если бы этими объектами были целые галактики.)
Каждый хабитат с велоситатором был оснащён разновидностью регистрирующей системы инерциальной навигации, которая позволяла путешественнику пройти свой путь в обратном направлении и, если повезёт, вернуться в то место, откуда он стартовал. На сегодняшний день это был единственный доступный способ возвращения; однако устройство было хрупким и время от времени давало сбои — достаточно было всего лишь небольшого смещения в инерциальной записи, чтобы превратить галактику Млечный Путь в затерянную песчинку в бесконечной пустыне. Кроме того, харкхам-путешественники порой, иногда даже не ведая того, проходили через мощные магнитные поля, которые искажали и повреждали информацию на их регистраторах или вовсе стирали записи с лент.
Подход Нэйлора к этой проблеме, насколько ему было известно, был оригинальным. Он взял на вооружение концепцию, которую философия с наукой подхватывали, оспаривали и даже использовали в разные времена, а затем снова отбрасывали, чтобы позже вновь возобновить дискуссию. То была концепция идентичности.
Если бы каждая сущность, объект и существо обладали своей собственной уникальной идентичностью, отличающей их от остального бытия, то, как рассуждал Нэйлор, их можно было бы однозначно обнаружить в некоторой умозрительной системе координат, независимой от пространства, времени и чисел. Как ни парадоксально, теоретический инструментарий, которым он пользовался, был менее характерен для эмпиризма, нежели для его традиционного противника — рационализма, направления, рассматривавшего бытие как проистекающее не из материальных проявлений, а из абстрактных категорий и идентичностей; но он был достаточно чужд догматизму, чтобы это его беспокоило. Он знал, что эмпирические материалисты не раз пытались полностью отвергнуть концепцию идентичности путём аргументации, но так никогда до конца и не преуспели в этом.
Нэйлор представлял себе каждый отдельный объект как результат объединения, или сведения в единый фокус, универсальных логических классов (или универсальных идентичностей), подобно тому как цветовые составляющие картины сводятся воедино, образуя совершенное изображение. Следовало предположить, что каждый акт фокусировки уникален, иными словами, что все частицы материи были созданы лишь единожды. Это означало бы, к примеру, что каждая планета обладает уникальной идентичностью: что образец железа с Земли тончайшим образом отличается от образца железа, взятого с Луны, и именно эту разницу смог бы обнаружить проектируемый Нэйлором пеленгатор.
«Но было ли это допущение оправданным?» — задавался он вопросом.
— Эх, знаменитый вопрос идентичности, — произнёс он вслух.
Лекция водора, слышанная им уже многократно, превратилась в монотонный гул. Он выключил её и открыл блокнот, чтобы бегло просмотреть один из разделов своих записей.
«ИДЕНТИЧНОСТЬ И ЧИСЛО: Натуральные числа 1, 2, 3, 4, 5… являются чистыми абстракциями, лишёнными идентичности в философском смысле этого слова. То есть такой сущности, как “пятёрка”, не существует. Идентичность в множестве из пяти объектов принадлежит только каждому объекту, взятому в отдельности… “Пятеричность” — это процесс, осуществляемый путём сопоставления каждого элемента одного множества с элементами другого множества (например, с пальцами руки), пока подсчитываемое множество не будет исчерпано. Идентичностью обладают только материальные объекты…»
В своём распалённом воображении Нэйлору представлялось, что ему нужно сделать лишь ещё один концептуальный скачок, и он окажется у цели, с эскизной моделью устройства, которое сможет найти галактику Млечный Путь из любой точки бесконечности. На самом деле он верил, что уже обладает зачатками этого устройства в форме теспитрона. Ибо хотя физическое картографирование Вселенной и было невозможно, теспитрон осуществил её драматургическое картографирование, доказав, что космос не полностью защищён от описания.
Но жизненно важного скачка от театрального исчисления к исчислению идентичностей так и не произошло, и Нэйлору оставалось лишь гадать, не стоит ли ему порицать себя за отход к сомнительным рационалистическим догматам.
«Чёрт возьми, — иронично подумал он, — если уж просветлённому мастеру не повезло, то как, чёрт возьми, это удастся мне?»
Он мрачно написал примечание: «Возможно, вопрос идентичности слишком фундаментален, чтобы быть предметом эксперимента или поддаваться инструментальной обработке».
Его размышления были прерваны звоном тревожного сигнала. Контрольная панель замигала, сигнализируя о том, что хабитат сбрасывает скорость в ответ на опасность впереди. За считаные секунды он снизил скорость, пока не перешёл на крейсерский ход всего в пару десятков степеней скорости света.
В то же время прозвучал гонг оповещения, информировавший их о том, что они вошли в зону действия маяка чужого хабитата — по всей видимости, Корнгольда.
Нэйлор подошёл к панели, чтобы отключить сигнализацию. В этот момент из спальни появился Уотсон-Смайт. На нём был ослепительно белый костюм, выгодно подчёркивавший его привлекательную внешность.
— Ну и шум! — добродушно воскликнул он. — Всё срабатывает одновременно!
Нэйлор разглядывал приборы.
— Мы приближаемся к озеру пустоты.
— Неужто, клянусь богом?
— И твой друг Корнгольд, судя по всему, живёт на его берегу. Можешь придумать хоть какую-то причину, зачем ему это?
Уотсон-Смайт усмехнулся с оттенком затаённой злобы
— Как раз то самое место, где эта свинья решила бы обосноваться. Отваживает посетителей, понимаешь ли.
— И не говори. Как я понимаю, нам вряд ли будут рады? Он из тех, кого называют отшельниками, верно?
Молодой человек потеребил нижнюю губу.
— Послушай, старина, если тебе от этого не по себе, ты можешь просто высадить меня у Корнгольда и сразу улететь. Не хочу тебя обременять или что-то в этом роде.
Но к этому моменту Нэйлор был заинтригован.
— О, всё в порядке. Я не против того, чтобы задержаться здесь ненадолго.
Уотсон-Смайт выглянул в окно. Они находились рядом с крупной спиральной галактикой, которая пылала перед ними, занимая почти всё поле зрения, величественно проплывая мимо.
— Отсюда вид будет получше, — сказал Нэйлор.
Он нажал небольшой рычажок, и в передней части гостиной развернулся шестифутовый экран, удобно расположенный относительно панели управления. Он изменил обзор, чтобы получить круговую панораму того, что их окружало. Спиральная галактика уже удалилась, превратившись в обычное размытое пятнышко света; во всех направлениях картина была привычной — тьма, разбавленная слабо светящейся позёмкой, за исключением того, что находилось прямо по курсу. Там заслон из галактик был тонким. За этим заслоном простиралась непроглядная тьма: это был образец жуткого явления — озера пустоты.
Ибо распределение материи во Вселенной было не совсем равномерным. Кое-где она слегка разрежалась и уплотнялась. Однако неоднородность материи проявлялась главным образом в огромных дырах, провалах — «озёрах», как их называли, — где вообще не было никакой материи. Хотя по меркам расстояний, из которых складывалась бесконечность, они были невелики, в обыденных терминах размеры этих озёр были колоссальны и составляли несколько триллионов диаметров сферы Ольберса (критерий космических размеров в дохаркхамовские времена, всё ещё используемый в качестве приблизительной меры).
Любой харкхам-путешественник знал, что забираться в глубины таких озёр смертельно опасно. Если бы кто-то оказался настолько безрассуден, чтобы уйти за пределы видимости его берегов (а в прошлые времена таких находилось немало), то он обнаружил бы, что выбраться обратно практически невозможно; ибо простой факт заключался в том, что, когда пространство не обусловлено присутствием материи, оно лишается многих свойств, обычно с ним ассоциирующихся. Физики теперь знали, что материальные ориентиры придавали пространству даже такие элементарные характеристики, как направление, расстояние и мерность. Глубины озёр находились вне досягаемости этих ориентиров, и потому пилоту велоситатора не было никакого толку просто зафиксировать направление и двигаться в нём, надеясь, что рано или поздно он достигнет границы озера; вряд ли бы ему это когда-либо удалось. Он оказывался затерянным в непостижимом «нигде», в пространстве, лишённом структуры и формы.
По мере того как хабитат приближался к берегу, озеро расстилалось и ширилось перед ними, точно сплошная чёрная стена, запечатывающая Вселенную.
— Как думаешь, Корнгольд на открытом пространстве или где-то в галактике? — спросил Нэйлор.
— Полагаю, он уютно устроился в какой-нибудь спирали; так ведь труднее найти, а? — Уотсон-Смайт указал на скопление галактик впереди и справа от них. — Вон там симпатичная их кучка. И прямо на самом краю озера. Что говорят индикаторы?
— Выглядит многообещающе.
Нэйлор повернул хабитат к скоплению, немного увеличив скорость. Галактики становились ярче, пока не обнажилась их внутренняя структура. Сигнал маяка стал отчётливее, и вскоре они оказались достаточно близко, чтобы получить точный пеленг.
Догадка Уотсона-Смайта оказалась верной. В конце концов они обнаружили хабитат Корнгольда, дрейфующий прямо у внутреннего края внешнего спирального витка крупнейшей из галактик скопления. Хабитат походил на два или три эскимосских иглу, спрессованных вместе, сгорбленных и округлых. За ним местная галактика переливалась бесчисленными цветами, словно гигантская рождественская ёлка.
Уотсон-Смайт восхищённо хлопнул в ладоши.
— Попался!
Нэйлор, не спеша, приблизился к сооружению. Стандартизированные стыковочные кольца звякнули, когда он совместил внешние двери.
— Прелестно. Пора нанести визит, — сказал его пассажир.
— Может, сначала свяжемся с ним по коммуникатору?
— Лучше не стоит. — Уотсон-Смайт направился к двери, затем замялся и повернулся к нему. — Если ты не хочешь подождать, пока… Ну, как знаешь.
Сначала он открыл внутреннюю дверь, потом обе внешние, которые теперь состыковались и двигались как единое целое, а затем внутреннюю дверь другого хабитата. Нэйлор удивился, почему он даже не потрудился постучать. Самому ему ни за что не хватило бы наглости, чтобы просто ввалиться в чужую гостиную.
Нерешительными шагами он последовал за Уотсон-Смайтом по короткому тоннелю. Из другого хабитата лился яркий свет. Он услышал мужской голос, — грубый, бранный и глумливый.
Дверь широко распахнулась.
Жилище Корнгольда напомнило Нэйлору яйцеобразную пещеру, выкрашенную в ярко-жёлтый цвет. Стены и потолок обладали теми же яйцевидными формами и не имели окон. Желтизна была испещрена потёками и брызгами масляных красок и не поддающейся определению грязи; в нижней части стен громоздились холсты, картины, коробки, полки и всякий хлам. Мебели было немного: некрашеный дощатый стол, матрас, три шатких стула с прямыми спинками и заплесневелая кушетка. Напротив стены стоял источник провизии Корнгольда и, вероятно, всего остального, чем он пользовался: банк материи, блестевший своим литым пластиковым корпусом.
Корнгольд был толстяком ростом чуть ниже среднего. На нём были мешковатые фланелевые брюки и зелёная шёлковая сорочка с квадратным вырезом на шее и плечах, украшенная оранжевыми кисточками. У него были удивительно яркие зелёные глаза; волосы коротко острижены, но теперь отросли так, что топорщились, точно терновый венец.
Он напомнил Нэйлору ранние голливудские воплощения Нерона или Калигулы. Похоже, жил он не один. Корнгольд как раз был занят тем, что ругательски ругал женщину лет тридцати, убогость наряда которой бросалась в глаза ничуть не меньше, чем его собственная ярко-зелёная сорочка. Он заломил ей руку за спину, заставив полусогнуться. На её лице застыла безучастная угрюмость, порождённая долгими издевательствами; оно выражало абсолютную покорность и было совершенно серым, а левый глаз слегка припух и потемнел от свежего синяка. Она даже не отреагировала на появление гостей.
Корнгольд, однако, слегка ослабил хватку и с возмущением повернулся, когда вошёл Уотсон-Смайт.
— Какого чёрта вы сюда ввалились?! — взревел он. — Пошли вон!
Нэйлору его акцент показался похожим на северный, возможно, йоркширский.
К некоторому удивлению Нэйлора, ответ Уотсон-Смайта оказался холодным и профессиональным:
— Уолтер Корнгольд? Проживавший ранее по адресу Дэнисон-сквер, 43?
— Ты меня слышал! Проваливай! Это частная собственность!
Уотсон-Смайт извлёк из-за пазухи тонкий станнер «Хаскинг». Другой рукой он достал из кармана документ.
— Уотсон-Смайт, — представился он. — У меня ордер на ваш арест, Корнгольд. Я забираю вас обратно на Землю.
Так вот в чём дело! Нэйлор удивился, как он не догадался об этом раньше. Теперь, подумав об этом, Уотсон-Смайт казался ему едва ли не карикатурой на тип молодого человека, какого ожидаешь встретить в «полиции бесконечности», как её шутливо называли — МИ-19, отделе службы безопасности, которому было поручено обеспечение правопорядка среди обитателей хабитатов.
Это его позабавило.
— И каковы обвинения? — мягко поинтересовался он.
— Два обвинения, — ответил Уотсон-Смайт, слегка повернув голову, но продолжая целиться «Хаскингом» в Корнгольда. — Кража и, что более серьёзно, похищение горничной леди Кэдоган, коей, если я не сильно ошибаюсь, и является барышня, над которой вы сейчас издеваетесь, Корнгольд. Немедленно уберите от неё руки.
Корнгольд отпустил девушку и грубо толкнул её к кушетке. Она плюхнулась на неё и осталась сидеть, уставившись в пол.
— Бред, — фыркнул он, а затем добавил голосом, полным иронии: — Бетти здесь по своей доброй воле, верно, дорогая?
Она вскинула глаза, словно напуганная мышь, бросив на Уотсон-Смайта взгляд, в котором, возможно, мелькнула надежда. Затем снова ушла в себя, кротко кивнув.
Корнгольд удовлетворённо вздохнул.
— Ну вот и ладненько. Проваливайте отсюда оба и оставьте нас в покое.
Он неторопливо подошёл к мольберту, взял кисть и принялся мазать натянутый холст, будто вымарывая гостей из реальности.
Уотсон-Смайт рассмеялся, блеснув чистыми белыми зубами:
— Мне говорили, что вы тот ещё тип, Корнгольд. Но вам всё равно придётся предстать перед судом в Лондоне.
Он вежливо повернулся к Нэйлору.
— Спасибо за помощь, дружище. Можешь отстыковаться, если хочешь, а я направлю хабитат Корнгольда обратно к Земле.
— Не выйдет, — сказал Корнгольд, покосившись на них. — Мой инерциальный навигатор накрылся. Вообще-то я застрял здесь, пока вы двое не припёрлись. Хотя меня это нисколько не волнует.
Уотсон-Смайт нахмурился.
— Ну…
— Это неисправность? — поинтересовался Нэйлор. — Или просто повреждена запись?
Корнгольд пожал плечами.
— Говорю же вам, ему крышка.
— Возможно, я смогу с этим что-нибудь сделать, — сказал Нэйлор агенту МИ-19. — В любом случае я взгляну. Если дело только в записи, мы можем просто сделать копию с нашей.
Корнгольд бросил кисть.
— В таком случае можете заодно остаться на ужин. И убери ты эту пушку, ради Христа. Это тебе что, тир?
— В конце концов, деваться ему некуда, — заметил Нэйлор, когда Уотсон-Смайт заколебался. — Без нас ему ни за что не вернуться домой.
— Ладно. — Он вернул оружие в наплечную кобуру. — Но даже не думайте, что вам удастся выкрутиться, Корнгольд. Похищение человека — весьма серьёзное преступление.
Глаза Корнгольда заискрились. Он указал на часы, криво висевшие на стене.
— Ужин в девять. Не опаздывайте.
Утомлённый Нэйлор опустился в кресло в своей гостиной. Он провёл час за инерциальным навигатором Корнгольда, и этого было достаточно, чтобы понять, что гироскопы прецессируют и всю систему нужно будет перенастраивать. Это займёт как минимум день работы, и он решил начать всё заново завтра, на свежую голову. Если он не сможет привести устройство в порядок, им всем придётся возвращаться на Землю в хабитате Нэйлора — как офицер МИ-19, Уотсон-Смайт имел полномочия потребовать его содействия в этом. В данный момент агент находился в своей спальне, обновляя свой служебный журнал.
Возня с навигатором вновь заставила Нэйлора осознать, насколько желательно было бы изобрести какой-то иной механизм наведения. Его начинало раздражать, что проблема оказалась столь трудноразрешимой, и он почувствовал новое, пусть и фрустрирующее желание вплотную взяться за неё.
Вспомнив, что оставил лекцию на водоре недослушанной, он снова включил машину, внимательно вслушиваясь в слова, произносимые ровным тоном, хоть и знал их почти наизусть.
— Вопрос о личностной идентичности был поднят Локком, а позже занимал умы Юма и Батлера. В последнее время так называемая «теорема универсальной идентичности» приобрела некоторую известность. В этой теореме личностная идентичность (или самоидентификация) определяется как наличие знания о своей идентичности — утверждение, которое также служит определением сознания. Говорят, что сознательные существа отличаются от неодушевлённых предметов лишь тем, что они обладают знанием о своей идентичности, в то время как неодушевлённые предметы, хотя и обладают собственной идентичностью, ничего не знают о ней.
Однако находиться в сознании означает быть способным воспринимать. Но для того, чтобы воспринимать, должно существовать «отождествление» (идентификация) между субъектом (самоидентификацией, или сознанием) и воспринимаемым объектом. Следовательно, возникает парадоксальное разделение идентичности между субъектом и объектом, подобное, возможно, обмену идентичностью, который когда-то постулировался для электронов. Эти рассуждения приводят к концепции «универсальной идентичности», согласно которой любая идентичность, как сознательных существ, так и неодушевлённых объектов, принадлежит одной и той же универсальной трансцендентной идентичности, или «я». Этот вывод периодически повторяется в истории человеческой мысли, известный в разные времена как «бесконечное я», «трансцендентное я» и «универсальное я» ведантических учений. «Я — это ты», — провозгласит мистик, как бы дерзко это ни звучало, подразумевая, что одна и та же базовая идентичность является общей для всех.
Подобные концепции не признаются философами-эмпириоматериалистами, которые подвергают их уничтожающей критике. Для эмпирика каждое событие уникально; следовательно, уникальна и его идентичность. Юм заявлял, что не может обнаружить самоидентичность даже в самом себе; интроспекция выдавала лишь поток объектов в форме восприятий; следовательно, «личность» — это «пучок» восприятий. Тот факт, что две сущности могут иметь общую логическую идентичность, также никоим образом не может поставить под угрозу их базовую разделённость, поскольку сама логика признаётся лишённой каких-либо априорных оснований.
Современная британская школа вообще отвергает концепцию идентичности как простую игру слов, не имеющую объективного применения. Даже понятие обмена идентичностью электронов теперь признано математической фикцией, будучи в значительной степени вытесненным концепцией «уникальной скорости», которая воплощена в велоситаторе Харкхама. Однако оно всё ещё применяется к нескольким квантово-механическим проблемам, для которых не существует иных математических инструментов.
Нэйлор встал и подошёл к окну, глядя на пылающую спиральную галактику, которая была видна над горбатыми очертаниями хабитата Корнгольда.
— Ах, этот знаменитый вопрос идентичности, — пробормотал он.
Он знал, почему этот вопрос продолжал его озадачивать. Всё дело было в теспитроне. Теспитрон, со своими неожиданными фокусами и свойствами, размыл его чувство самоидентификации, так же, как идентичность электронов была размыта квантовыми уравнениями двадцатого века. И в то же время мысли, приходящие ему в голову, атаковали материалистический эмпиризм в его наиболее слабом месте: в том самом вопросе идентичности.
Перед мысленным взором снова возник образ категорий идентичности, которые двигались и видоизменялись, уходя вдаль по тёмному, бесконечно длинному коридору. Он почувствовал головокружение и душевный подъём. Здесь, в гостиной собственного хабитата, его владения были малы, но целостны; вдвоём с теспитроном они воспроизводили в миниатюре древний мистический образ сотворённой вселенной и наблюдающего источника, феномена и ноумена*; даже когда его самого не было рядом, чтобы участвовать в наблюдении, теспитрон оставался овеществлённой трансцендентной машиной, микрокосмом, отражающим макрокосм, собственной вселенной рассуждений, зеркалом бесконечности в корпусе, облицованном полированной фанерой.
* Философский термин, обозначающий умопостигаемый объект или сущность вещи, которая существует сама по себе, в отличие от феномена — того, как эта вещь воспринимается нашими чувствами.
Можно ли было сказать, что персонажи и миры внутри теспитрона, пусть и иллюзорные, обладали реальностью? Свойства самой материи можно свести к чисто логическим определениям, сколь бы еретической ни казалась эта операция с точки зрения эмпиризма. Сущности, генерируемые машиной, подчиняющиеся тем же логическим определениям, никогда не смогли бы узнать, что им не хватает конкретной субстанции.
Существует ли идентичность во вселенной? Неужели этим всё и ограничивалось?
Теперь он понимал, что заставило его встроить в теспитрон средство связи, и почему в дальнейшем он почувствовал непреодолимое желание поговорить с Фрэнком Нэйландом, своим почти двойником. Он идентифицировал себя с Нэйландом; пытался просветить детектива относительно природы его вымышленного мира, побуждаемый некой иррациональной мыслью о том, что, столкнувшись с ним лицом к лицу, он каким-то образом сможет подтолкнуть Нэйланда к обретению собственного сознания.
«Кто я? — задавался он вопросом. Принадлежит ли моя идентичность, моё сознание мне самому, или же этой, — Нэйлор сделал жест, охватывающий всё, что лежало за стенами хабитата, — бесконечности?»
Он снова сел и включил теспитрон.
Ощущение Нэйлора, что он продублировал логическое развитие вселенной, ещё больше усилилось после нажатия кнопки «достоверной последовательности». Этот дополнительный элемент управления задействовал схемы, которые, по сути, выполняли последнюю стадию процесса построения сюжета, устраивая так, чтобы представления машины, с точки зрения конструкции, декораций и структуры событий, если и не полностью гармонировали с реальным миром, то хотя бы соответствовали его драматургической имитации.
Однако при отключённой кнопке критерий обыденной достоверности исчезал. Теспитрон начинал конструировать странные, усечённые миры, иногда всего лишь из небольшого числа драматических элементов. Миры, в которых процессы, однажды начавшись, были склонны продолжаться вечно, без прерывания или истощения; в которых действия, однажды предпринятые, становились связующей силой для действующего лица, требуя постоянного повторения.
Мир Фрэнка Нэйланда, частного детектива, был одним из таких: собранный из простых компонентов жанра голливудского триллера, лишённый какого-либо более широкого контекста, движущийся в соответствии с навязчивой, абстрактной логикой. Компактный мир с небольшим репертуаром событий; скупой вымышленный мир частного сыщика, мир, в котором дождь никогда не прекращался.
Вызвав Нэйланда из памяти, Нэйлор наблюдал, как тот ведёт свои расследования; его габардиновый плащ был постоянно влажным, с полей мягкой фетровой шляпы капала вода. Он настолько погрузился в приключения сыщика, что не заметил прихода Уотсон-Смайта, пока офицер МИ-19 не похлопал его по плечу.
— Девять часов, — сказал Уотсон-Смайт. — Пора бы нам навестить Корнгольда.
— Ах да. — Нэйлор встал, потирая глаза. Он оставил теспитрон работающим, пока они шли по соединительному туннелю, и постучал в дверь Корнгольда, прежде чем войти.
Некоторое чувство товарищества возникло за тот час, что они провели с художником ранее. Нэйлор стал смотреть на него скорее как на эксцентричного негодяя, чем на настоящего злодея, и даже Уотсон-Смайт немного смягчил свою враждебность. Он всё ещё пытался уговорить Бетти Купер, горничную, предположительно похищенную из дома леди Кэдоган (у которой Корнгольд также украл ценный старинный браслет), переехать к ним на время возвращения на Землю, но власть Корнгольда над ней была настолько велика (власть садиста, как говорил Уотсон-Смайт), что она подчинялась только ему.
Никаких признаков обещанного званого ужина не было и в помине. Корнгольд стоял перед мольбертом, широко расставив ноги, в то время как Бетти позировала обнажённой, скромно сидя на стуле. Хотя она по-прежнему оставалась угрюмой неряхой, Нэйлор подумал, что в обнажённом виде в ней есть кое-какие привлекательные черты; её тело казалось дряблым, было бледным и слишком мясистым, но в то же время выглядело приятно массивным, по-своему соблазнительным.
Корнгольд повернул голову.
— Ну? — свирепо посмотрел он на них.
Уотсон-Смайт кашлянул.
— Вы пригласили нас на ужин, насколько я помню.
— Разве? Ах да. — Корнгольд, казалось, совершенно не помнил об этом. Он продолжал наносить краску на холст; в другой его руке была квадратная палитра со смешанными цветами. Нэйлор был заворожён. Этот человек всё-таки был художником. В нём присутствовала сосредоточенность, поглощенность, его внимание было разделено между холстом и живой моделью.
Нэйлор сделал несколько шагов, чтобы взглянуть на портрет. Но он увидел совсем не то, что ожидал. Вместо обнажённой натуры Корнгольд нарисовал автомобиль.
Корнгольд посмотрел на него, и его глаза блеснули весельем.
— Ну, понимаешь, именно так я её вижу.
Нэйлор был сбит с толку. Он никак не мог понять, каким образом картина могла изображать Бетти, даже в качестве метафоры. Автомобиль был гладким и броским, покрытым сверкающей отделкой; на самом деле, являясь полной противоположностью качествам Бетти.
Нэйлор прошёл в другой конец яйцеобразной комнаты, мельком взглянув на сложенные стопкой холсты. Он помнил, что у Корнгольда было некоторое количество поклонников среди авангардистов. Нэйлор не интересовался искусством, но даже он видел, что этот парень талантлив. Картины были своеобразными, многие из них — в ярких, но искусно подобранных тонах.
Корнгольд отложил кисть и отодвинул мольберт, жестом приказав Бетти встать и одеться.
— Значит, ужин, — сказал он тоном человека, чьим гостеприимством злоупотребляют. — Честно говоря, я надеялся, что вам двоим к этому времени надоест тут околачиваться, и вы уберётесь.
— Это поставило бы вас в несколько затруднительное положение, — сказал Нэйлор. — У вас нет способа найти дорогу домой.
— Ну и что? Кто вообще, чёрт возьми, хочет возвращаться на Землю? У меня здесь есть всё, что мне нужно — а? — Корнгольд непристойно подмигнул ему и, к крайнему смущению как Нэйлора, так и Уотсон-Смайта, засунул палец в вульву Бетти, энергично пошевелив им. Бетти изобразила крайнюю степень унижения, печально озираясь по сторонам. Но не сделала ни малейшей попытки отстраниться.
Нэйлор ощетинился.
— Послушайте! — возмущённо воскликнул он. — Вы же британец, не так ли?
Корнгольд внезапно стал агрессивным. Он вытащил палец, после чего Бетти повернулась и схватила свою одежду.
— А почему бы мне им не быть? — с вызовом бросил он.
— Ну, чёрт возьми, ни один порядочный англичанин не стал бы так обращаться с женщиной!
Повисла пауза. Корнгольд изобразил своеобразную ухмылку с открытым ртом, которая становилась всё шире и шире, пока он смотрел сначала на Бетти, а затем переводил взгляд с Нэйлора на Уотсон-Смайта и обратно.
— Ебануться, должно быть, я валлиец!
— Возможно, лучше всего было бы оставить вас здесь, Корнгольд, — прокомментировал Уотсон-Смайт тоном самого холодного неодобрения. — Это могло бы стать наказанием, которого вы заслуживаете.
— Ну так сделайте это! Вы бы вообще до меня не добрались, ублюдки, если бы я не нашёл способ отключить этот ёбаный маяк.
— Это невозможно сделать, — сообщил ему Нэйлор. «Типично для подобного субъекта — не знать об этом», подумал он. Сигнальный маяк был встроен в каждый производимый велоситатор в соответствии с законом. Иначе хабитаты никогда не смогли бы находить друг друга.
Корнгольд хмыкнул и вытащил дощатый стол в центр комнаты. Вокруг него он расставил три стула, которыми могло похвастаться его жилище, и небрежным жестом пригласил гостей садиться.
— И вообще, что это за «Корнгольд»? — потребовал он ответа, когда они заняли свои места. — Разве я соглашался с тем, что я Корнгольд? Установить идентичность виновного — это первое, что нужно сделать по закону!
— Я убеждён, что вы Уолтер Корнгольд, — ровно произнёс Уотсон-Смайт.
Корнгольд стукнул по столешнице, с воплем:
— Предположение, всего лишь предположение! Установите идентичность!
Он рассмеялся и повернулся к Бетти, которая теперь была одета и стояла рядом в позе официантки.
— Ну, давайте поедим. Индийское карри вас устроит? Каким вы его любите? У меня оно хорошее и острое.
Пока Корнгольд обсуждал детали трапезы, Бетти подошла к банку материи и вернулась с большим графином ярко-красного вина и четырьмя бокалами. Корнгольд плеснул вина в бокалы, дав ей понять, что она должна выпить свой залпом. Как только она это сделала, он осушил свой собственный бокал, мгновенно наполнив его снова.
— Одно хорошее острое виндалу, одно бирьяни с бараниной и ко́рму* с бараниной, — отрывисто распорядился он.
* Виндалу — маринованое мясо, тушёное с индийскими специями, бирьяни — блюдо из риса с мясом, рыбой или овощами, корма — нежное мясо в густом соусе на основе йогурта со специями.
Бетти вернулась к банку материи и повернула рукоятки. Пряные ароматы наполнили комнату, когда она переставляла миски с едой из окна выдачи на поднос. Нэйлор повернулся к Корнгольду.
— Вы же не можете всерьёз рассчитывать провести остаток жизни в этом хабитате? Оторванным от человечества?
— Человечество может пойти утопиться в озере. — Корнгольд ткнул большим пальцем в сторону великого ничто, лежавшего за пределами местной галактики. — И вообще, кто сказал, что я привязан к хабитату? Вы забываете, что есть другие расы, другие миры. На самом деле я здесь отлично устроился. Я обнаружил просто потрясающую цивилизацию на планете у соседней звезды. Вот, позвольте мне показать вам.
Встав, он отодвинул стопку картонных коробок, чтобы открыть панель управления хабитатом. Появилось маленькое золотистое кольцо звёзд, светящееся как браслет, когда он включил опаловый обзорный экран.
Корнгольд указал на самую большую из звёзд.
— Вот это место. По-настоящему изобретательная форма жизни, с которой, на самом деле, нетрудно сойтись, и с очень необычными технологиями. Я регулярно туда мотаюсь.
— И всё же вы всегда возвращаете свой хабитат обратно сюда? — заметил Нэйлор. — Должно быть, вы любите одиночество.
— Я и впрямь его люблю, но вы меня не так поняли. Хабитат остаётся здесь. Я перемещаюсь на Зордем с помощью хитрого маленького устройства, которое дали мне местные.
Он тяжело опустился за стол, облизывая губы. Гости пытались расспросить художника подробнее об этих откровениях, поскольку их любопытство было сильно возбуждено, но когда еду подали, он стал глух ко всем их вопросам.
Зачерпнув целую ложку пахучего карри, которое подала ему Бетти, и даже не смешав с рисом, он задумчиво покатал его во рту. Затем вдруг зафыркал и выплюнул всё обратно.
— Это не виндалу, ты, говножопая корова! Это ёбаный мадрас*!
* Курица или говядина, тушёная в густом соусе со специями. Блюдо названо в честь города Мадрас.
Корнгольд с рёвом схватил миску и швырнул её в Бетти, но промахнулся и попал в стену. Коричневая жижа потекла по жёлтой поверхности.
— Вы уж простите мою гражданскую жену, — сказал он Нэйлору, и выражение его лица сменилось с яростного на вежливое. — К сожалению, она совершенно бесполезная свинья.
— Но я не смею набирать виндалу, — запротестовала Бетти плаксивым, слезливым голосом. — Банк опять барахлит. На виндалу...
— Неси мне мой ужин! — оборвал её объяснения рык Корнгольда. Бетти покорно вернулась к машине, снова запустив её. Когда она повернула ручки, из банка материи повалил едкий синий дым, исходящий не из окна выдачи, а из швов корпуса.
Нэйлор, бросив взгляд на Уотсон-Смайта, вскочил на ноги с намерением отступить в свой собственный хабитат и как можно скорее отчалить. Но Корнгольд вскочил с криком раздражения, подошёл к барахлящему банку и отвесил ему мощный пинок, после чего дым пропал.
— Вечно с ним проблемы, — грубо воскликнул он, возвращаясь к ним. — Вот что бывает, когда покупаешь подержанное барахло.
— Вы ведь понимаете, не так ли, — сказал Уотсон-Смайт тоном, который показался Нэйлору восхитительно спокойным и ровным, — что эта штука может рвануть как ядерная бомба?
— Как и моя жопа после одного из этих карри. А, вот и оно. Лучше бы на этот раз всё было как надо.
Виндалу Корнгольда было очень острым. На лбу у него выступил пот, пока он, кряхтя и постанывая, ел в глубокой сосредоточенности. Он был похотливой натурой, решил Нэйлор, доводящим своё наслаждение жизнью до предела. После этого он сел, тяжело дыша, как собака, потребовал ещё вина и принялся поглощать его большими глотками.
Затем, когда с едой было покончено, Корнгольд сделался словоохотлив. С обилием хвастливых подробностей он начал описывать свои контакты с жителями планеты Зордем.
— Вся их наука основана на использовании определённого вида лучей, — объяснил он. — Они называют их зом-лучами. У них есть весьма примечательные эффекты. Позвольте мне показать вам, например...
Он открыл одну из четырёх дверей яйцеобразной комнаты, за которой обнаружился шкаф, где на полках лежало несколько незнакомых предметов. Корнгольд взял один из них. Он был гладким, округлой формы с плоской нижней частью, легко помещался в одной руке и был примерно втрое длиннее своей ширины. Корнгольд поднёс его к обзорному экрану и пришлёпнул на боковую часть корпуса, где тот прилип, как на присоске.
Кольцо звёзд на экране исчезло. На его месте появилось изображение межгалактического пространства, а на переднем плане — длинный, полностью оснащённый космический корабль внушительных размеров; кольцеобразный выступ вокруг его середины указывал на массивность якоря велоситатора. Все узнали в нём крейсер королевского флота, один из тех нескольких, что несли постоянное патрулирование.
— Правь, Британия! — восторженно прокукарекал Корнгольд. — Это «Принц Эндрю», который якобы следит за тем, чтобы мы, путешественники в хабитатах, не обращались дурно с туземцами. Но на самом деле, конечно, они замахиваются на вторую Британскую империю. Ещё бы, ко-ко.
— Это не повод для шуток, — сурово сказал Уотсон-Смайт. — Было уже довольно много инцидентов. Осмелюсь предположить, что ваши отношения с Зордемом в своё время будут тщательно изучены, Корнгольд.
— Он близко? — спросил Нэйлор.
— Нет, довольно далеко, — сказал Корнгольд, взглянув на счётчик. — Примерно в гуголе ольберсов.
— Ваша штуковина может видеть так далеко? Но, боже милостивый, как вы находите одиночный объект на таком расстоянии?
— Зордемцы установили за ним слежку в день моего прибытия. Чтобы я чувствовал себя как дома, полагаю. Не спрашивайте, как. Они сделали это с помощью зом-лучей!
Нэйлор был ошеломлён.
— Значит, это и есть те, кто являются повелителями бесконечности! — выдохнул он.
Корнгольд вздохнул, неспешно вернулся к столу и сел, положив свои голые, толстые руки среди пустых тарелок. Он вытер пальцем след от карри и облизал его. Затем поднял взгляд на Нэйлора.
— Ну ты и клоун, — сказал он. — Повелители бесконечности! Всё это газетная чушь. Зордемцы ничуть не ближе к бесконечности, чем мы. Если уж говорить о бесконечности, то всё расстояние, на которое кто-либо удалялся от Земли или откуда-либо ещё, не больше точки. Ладно, постройте якорь велоситатора размером в световой год и летите на нём миллиард лет. Вы всё равно проделаете путь размером с точку на лике бесконечности. Ведь именно это и означает бесконечность, не так ли? Как бы далеко вы ни зашли, она всё равно безгранична. Ради всего святого, — едко закончил он, — вам ли этого не знать.
— Тем не менее, вы ввели нас в заблуждение разговорами о том, что застряли здесь, — обвинил его Уотсон-Смайт. — С таким оборудованием вы, очевидно, можете найти дорогу куда угодно.
— Боюсь, что нет. Это устройство показывает расстояние, но не направление. Да и сама дальность ограничена примерно пятьюдесятью гуголами ольберсов. Зордемцы нащупали множество подходов, которые мы упустили, но в целом они не так уж далеко ушли от нас.
— И всё же, в основе этого устройства, должно быть, лежит совершенно новые принципы, — напряжённо сказал Нэйлор. — Разве вы не понимаете, Корнгольд? Оно может дать нам то, что все так долго искали — надёжное устройство самонаведения! Это даже может, — робко добавил он, — означать для вас смягчение приговора.
Он замолчал, покраснев от изумрудной злобы, на мгновение блеснувшей в глазах Корнгольда. Если быть честным, он начинал бояться этого человека. В нём было что-то опасное, твёрдое и непоколебимое. Его знание инопланетных технологий и очевидный интеллект, проступавший сквозь возмутительное поведение, развеяли прежнее впечатление о нём как о забавном чудаке. Вся отточенная невозмутимость Уотсон-Смайта не смогла пробить ни малейшей бреши в его самоуверенности; Бетти оставалась его рабыней, и Нэйлор втайне сомневался, удастся ли доказать обвинение в похищении. Было что-то ритуальное в том, как Корнгольд обращался с ней и в её соответствующих страданиях. Нэйлору казалось, что они были родственными душами.
— Думаю, я сделал уже достаточно намёков на то, — подчеркнул Корнгольд, — что на самом деле не хочу возвращаться на Землю. Мы с Бетти хотим лишь остаться здесь, большое спасибо.
Уотсон-Смайт улыбнулся.
— Боюсь, закон не подчиняется вашим капризам, Корнгольд.
— Да ну? — Выражение лица Корнгольда было невозмутимым. Он поднял брови. — Я думал, что смогу вас подкупить. Как бы вы оба отнеслись к тому, чтобы трахнуть тут Бетти? Она по-своему хороша — просто лежит, как кусок замазки, и позволяет вам делать с ней всё, что угодно.
Уотсон-Смайт фыркнул.
— Чего же вы тогда хотите? — с внезапным раздражением спросил Корнгольд. — Этот грёбаный браслет? Нате, забирайте! — Он подошёл к матрасу на полу, приподнял его, достал оттуда золотое украшение и швырнул его в Уотсон-Смайта. — Всё равно это кусок ёбаного говна — я взял его только потому, что он приглянулся Бетти.
Уотсон-Смайт поднял браслет, бегло осмотрел его, затем завернул в носовой платок и спрятал во внутренний карман.
— Спасибо за улику.
Корнгольд снова покорно вздохнул. Он потянулся к графину с вином и допил остатки, после чего громко рыгнул.
— Что ж, это не конец света. Полагаю, Бетти будет рада снова увидеть Лондон. Но прежде чем вы отправитесь на боковую, джентльмены, позвольте мне ответить на ваш предыдущий вопрос: как я совершаю перемещение отсюда на Зордем. На самом деле это довольно просто — всё опять-таки делается с помощью зом-лучей, но на сей раз другой разновидности.
Он подошёл к шкафу и достал оттуда нечто, похожее на большую фотокамеру для голограммных пластин, оснащённую затвором с блендой около фута в поперечнике.
— Это действительно самая поразительная штуковина, — сказал он. — Она позволяет осуществлять дальние путешествия без использования транспортных средств. Я полагаю, что по сути своей, силы, которые она задействует, могут быть похожи на те, что используются в велоситаторе, но вместо того, чтобы перемещать генератор, они перемещают то, на что направлены зом-лучи. Всё, что вам нужно сделать, это направить её туда, куда вы хотите отправиться, и шагнуть в луч — при условии, что на другом конце у вас есть устройство для компенсации вашей скорости, конечно. Здорово, не правда ли? Скорость достаточно велика, чтобы протолкнуть вас прямо сквозь стены, будто их там и нет.
— Да ведь это передатчик материи! — воскликнул Нэйлор.
— Почти то же самое.
Уотсон-Смайт уже разгадал опасность и потянулся за пистолетом. Но Корнгольд оказался проворнее. Он навёл похожее на камеру устройство на агента и нажал рычаг. Чёрная передняя пластина мигнула, в точности так, как если бы сработал затвор, — что, вероятно, и произошло. Уотсон-Смайт исчез.
Нэйлор в ужасе отшатнулся.
— Господи! Вы убили его!
— Да! За то, что пытался нарушить нашу семейную гармонию!
— На этот раз вы зашли слишком далеко, Корнгольд. Это не сойдёт вам с рук... — заикаясь произнёс Нэйлор.
Напуганный и взволнованный, Оливер бросился к выходу. Он промчался по туннелю, захлопнул внешние двери и отсоединил захваты, так что два хабитата начали отдаляться друг от друга. Затем, захлопнув внутреннюю дверь, метнулся к панели управления.
В яйцеобразной комнате Корнгольд быстро установил зордемский проектор на штатив. Он тщательно выровнял прибор, сфокусировав его сквозь стену на вторгшийся хабитат, находившийся в нескольких ярдах от них. И на мгновение открыл затвор.
Нэйлор и его хабитат исчезли, выброшенные в пустотное озеро.
Из коммуникатора на почти погребённой под вещами панели управления раздался слабый голос:
— Я падаю, Корнгольд. Помоги мне!
— Я тебе помогу, — злорадно вскричал Корнгольд, расплывшись в своей своеобразной ухмылке с открытым ртом. — Я помогу тебе падать ещё дальше!
Он снова открыл затвор, издав при этом дикий, восторженный вопль:
— ПШЁЛ НА ХЕР!..
Нэйлор был ускорен ещё на несколько триллионов световых лет в секунду, уносимый непреодолимой силой зом-лучей.
Корнгольд повернулся к Бетти.
— Ну, с этим мы разобрались, — с удовлетворением воскликнул он. — Тащи выпивку!
Бледная и покорная, Бетти извлекла из банка материи графин с вишнёвой жидкостью и два бокала. Она налила полный бокал для Корнгольда, поменьше — для себя, и, усевшись с ногами на диване, принялась потягивать вино.
— Мы довольно скоро двинемся отсюда, — пробормотал Корнгольд. — Раз они сумели нас найти, то смогут и другие.
Он настроил светящийся опаловым светом обзорный экран на озеро и принялся разглядывать бесконечную пустоту, с удовольствием попивая вино.
Издевательское «Пшёл на хер» Корнгольда было последним сообщением, которое хабитат Нэйлора получил из мира материальности, будь то по каналам связи, электромагнитной энергии, гравитационного притяжения или любой другой эманации. Эти ориентиры, обычно информирующие о направлении, расстоянии и протяжённости в пространстве, теперь остались далеко позади.
Времени включить велоситатор не было, а теперь стало уже слишком поздно. Корнгольд опередил их с самого начала. При первом выстреле зордемского проектора спидометр Нэйлора зарегистрировал скорость 413 С, а блок его велоситатора не обладал мощностью для гашения такой скорости, хотя берег озера в первые несколько мгновений всё ещё был доступен. При втором выстреле счётчик показал 826 С, и ничем не стеснённое, абсолютное пространство поглотило его. Теперь он был окружён полной, кромешной тьмой.
Однако в пределах стен хабитата его владения были невелики, но целостны. В теспитроне у него имелась целая вселенная дискурса, которая, хоть и была почти лишена объективной массы, подчинялась привычным законам драматургии и логики, В данный момент Фрэнк Нэйланд продолжал свою бесконечную жизнь на экране. Разум Нэйлора вновь заполнило видение длинного тёмного коридора, по которому вечно двигались логические идентичности, видоизменяясь и превращаясь в материальную конкретизацию. Кто мог сказать, что здесь, вдали от ограничений внешней материи, законы идентичности не смогут обрести свободу, которая в иных условиях была невозможна? Может быть, они даже способны создавать реальность из мысли?
— Знаменитый вопрос идентичности, — лихорадочно пробормотал он и сел перед мерцающим теспитроном, гадая, как бы заставить аппарат вывести его если не в свой собственный мир, то хотя бы в какой-нибудь ещё.
Когда большой чёрный автомобиль плавно остановился на перекрёстке, Фрэнк Нэйланд вынырнул из темноты, бросился к задней дверце, резко распахнул её и втиснулся внутрь. В руке у него был пистолет. Он дал им его увидеть, подавшись вперёд и оперев предплечье на спинку переднего сиденья.
Дождевая вода капала с него на кожаную обивку. Впереди сквозь падающий дождь и размашистое скольжение дворников расплывчато светили красные огни светофора.
Богарт оглянулся на Нэйланда, его лицо обмякло от страха.
— Давайте прогуляемся, — сказал Нэйланд. — Я знаю одно милое местечко, где мы сможем всё обсудить.
Руки Богарта судорожно вцепились в руль.
— Ты же знаешь, мы не можем отсюда уйти.
— Нет... всё верно, — задумчиво сказал Нэйланд после паузы. — Вы должны продолжать путь. Должны продолжать бежать, вести машину...
Двигатель автомобиля работал на холостом ходу. Свет сменился, и Богарт астматически закашлялся, дёргаясь взад-вперёд.
Стэнвик положила руку ему на предплечье, что было редким проявлением жалости.
— О, почему бы вам его не отпустить? — страстно сказала она Нэйланду. — Он не сделал вам ничего плохого.
Нэйланд вылез из машины и захлопнул за собой дверцу. Он стоял на обочине, пока не заскрежетали передачи и автомобиль умчался в ночь. Детектив прошёл под дождём туда, где в канаве была спрятана его собственная машина, и ехал какое-то время, пока не заметил телефонную будку.
Дождь хлестал по её стёклам. Вода капала с его шляпы с опущенными полями, пока Нэйланд набирал номер. Слушая гудки, он порылся в кармане плаща, достал коробок спичек, чиркнул одной и прикурил сигарету, прикрыв пламя ладонью.
— Мистер Нэйлор? Это Нэйланд. Это мой последний отчёт.
Пауза, во время которой клиент на другом конце провода что-то обеспокоенно говорил. Наконец Нэйланд продолжил:
— Вы хотели узнать о парочке в машине. Богарт разыскивается за кражу тиары Хескин из особняка миссис Ван дер Лун. Разумеется, это женщина по фамилии Стэнвик — компаньонка на жалованье у миссис Ван дер Лун — втянула его в это дело. Обычная грустная история. Но вот в чём загвоздка: существует фальшивый комплект камней Хескин — или, по крайней мере, существовал. Миссис Ван дер Лун провела легальный обмен идентичностями между настоящими драгоценностями и комплектом из стразов. Очень милая рокировочка. Теперь подлинным является комплект из стразов, а Богарт застрял с полными карманами бесполезных стекляшек и бабой, от которой одни неприятности.
— Разве такое возможно? — изумлённо спросил Нэйлор.
— Конечно. Идентичностями можно легально обмениваться.
Уставившись на экран теспитрона, с микрофоном в руке, Нэйлор лихорадочно думал. Он смотрел, как струйка дыма ползёт вверх вдоль лица Нэйланда, заставляя сыщика прищурить один глаз.
С теспитроном, казалось, что-то происходило. Изображение покрывалось помехами, звук становился неразборчивым.
— Почему дождь никогда не прекращается? — потребовал он ответа.
— Нет причин, чтобы он прекращался.
— Но вы настоящий? — настаивал Нэйлор. — Вы существуете?
Нэйланд посмотрел прямо на него с экрана. Осознанность в его глазах была безошибочно очевидной.
— Это наш мир, мистер Нэйлор. Вы не можете сюда войти. Всё дело в идентичности.
— Но это сработает — вы только что сами так сказали, — в отчаянии произнёс Нэйлор. — Рокировочка — фальшивый я и настоящий я...
— Прощайте, мистер Нэйлор, — тяжело произнёс Нэйланд. Он положил трубку.
Хотя Нэйлор даже не прикоснулся к элементам управления, теспитрон остановился. Изображение сжалось, и экран погас.
— Ах, этот знаменитый вопрос идентичности! — прогудел теспитрон и умолк.
Нэйлор нащупал кнопку перезапуска, но аппарат был мёртв. Он откинулся в кресле, осознав свою ошибку. Он понял, насколько глупым был его отказ от незыблемой мудрости материалистического эмпиризма, насколько ошибочной была его внезапная истеричная вера, основанная на страхе, в то, что логика и идентичность могут предшествовать материи, тогда как на самом деле они были лишь допущениями, производными от материальных взаимосвязей. Лишённый массивного присутствия многочисленных галактик, этих ориентиров реальности, теспитрон перестал функционировать.
Смыкающиеся круги становились всё меньше. Теперь оставалась только оболочка хабитата, аналог черепа, а внутри неё — его собственный череп, эта одинокая крепость идентичности. Нэйлор сидел, уставившись в пустой экран, и думал, сколько ещё продержится угасающий свет его самосознания.
Перевод В. Спринского