Последние отблески заката, отражающиеся на далёком горизонте точно призрачный ночной туман, рисовали в глазах Ивмона яркие видения. Подобно Ною, спасшемуся от великого потопа на гигантском ковчеге, несчастные жители Гипербореи, столкнувшиеся с роковым поведением земли, уже долгое время находились во власти штормовых ветров, став добычей неведомых вод.
Примерно три дня назад жестокий буран обрушился на судно с молодым Ивмоном и его спутниками, сбив его с курса. Ивмон содрогался от ужаса перед внезапно разверзшейся бездной вод и проклинал свою трагическую судьбу. Роскошные каюты наполнились криками страха; аристократы и высокопоставленные чиновники начинали терять самообладание. Даже когда гиперборейские маги возносили молитвы давно забытым богам, разъярённая стихия не унималась, а воды северного океана, напоминавшие мутную жижу, становились всё более неистовыми.
Под проливным дождём со снегом Ивмон отчаянно пытался спасти судно. Эта ситуация была вызвана сверхъестественными силами, которых никто не мог себе представить, и теперь даже бывалые моряки находились на грани отчаяния. Ивмон вспоминал события недельной давности. В первый день плавания, покинув порт Занзонга на гиперборейском континенте, группа путешественников пребывала в радостном опьянении от выпавшей им удачи. Матросы и пассажиры верили, что им наконец удалось избежать несчастной участи, уготованной человечеству.
В эту эпоху заката своего мира, страдая от разрушений, нанесённых наступающими ледниками, гиперборейцы в поисках последней надежды стекались во все порты побережья. Именно тогда молодому магу удалось обрести возможность для бегства в восточные моря. Это было результатом случайности. Драгоценный билет, купленный богатым купцом из Занзонги, выпал из рук хозяина во время нападения беснующейся толпы. Удачливый Ивмон первым нашёл его, отчаянно защищаясь от своры грязных нищих.
Затем около полутора тысяч гиперборейцев взошли на борт роскошного деревянного судна в порту Занзонги. Ивмон, прибежавший в спешке, оказался последним из пассажиров. Сотни нищих, окруживших корабль, пытались попасть на борт без билета, но стража безжалостно сбрасывала их в ледяное море. В великолепных каютах знать и чиновники, бежавшие из великих городов Гипербореи, обменивались шутками. Они насмехались над теми, кто не смог попасть на борт, высмеивая участь бедняков, и пышные груди знатных дам вздымались от смеха. Глядя на это, бедный Ивмон остро осознавал, как ему повезло.
Вскоре наступило время трапезы, и пассажирам предложили изысканное мясо и вино. Ивмон, измученный голодом, набросился на еду, словно дикий зверь. Всё было превосходным на вкус, и молодой маг понимал, что это лучшая трапеза в его жизни. Между тем люди, сидевшие за мраморными столами, бросали на него любопытные взгляды. Аристократы с подозрением смотрели на странного попутчика. Однако дорогой билет служил доказательством его статуса, и не было сомнений, что Ивмон — законный последний пассажир судна.
Утолив голод, молодой маг погрузился в глубокий сон на бархатной постели. Ему снились красивые сны, заставляющие забыть о прошлых ужасах. Гибель Гипербореи и мрачные воспоминания об оставшихся на берегу людях расплывались, сменяясь миром бесконечной красы, подобным призрачно сияющему океану Атлантиды. Проснувшись, Ивмон представлял свою новую жизнь. Он верил, что на далёком континенте Ломар с его богатой природой должны существовать прекрасные условия для жизни уцелевших гиперборейцев. Подобно мудрецам древности, он мечтал совершить там множество подвигов и вписать своё имя в летописи святых первопроходцев.
Однако реальность на борту быстро разрушила его мечты. Из-за яростной метели судно сильно накренилось, и потоки воды хлынули в роскошные каюты. Аристократы и чиновники катались по наклонившейся палубе, а знатные дамы, украшенные драгоценностями, судорожно зажимали рты, сдерживая приступы морской болезни. Когда опрокинутые мраморные столы погрузились в солёную воду, а пламя в серебряных канделябрах погасло, всё вокруг поглотила ночная тьма. Ивмон отдавал распоряжения растерянным дворянам, укрывая женщин в самых безопасных, по его мнению, местах. Но сверхъестественная угроза легко превзошла скромные познания мага, и через несколько часов положение стало критическим.
Ивмон метался по каютам, которые ещё недавно сияли великолепием, мужественно пытаясь спасти как можно больше жизней. Даже высокомерные аристократы воздавали должное его усилиям, но когда волны, подгоняемые ледяным ветром, стали выше, их прочное судно опрокинулось в иссиня-чёрную пучину. Ивмон получил травму при крене: тяжёлый подсвечник ударил его по голове, и он мгновенно потерял сознание.
II
Когда молодой маг пришёл в себя, то обнаружил вокруг мелкий песок и пятна крови. Выброшенный на безымянный берег, он был покрыт ранами, но жизнь его была вне опасности. Разумеется, корабля нигде не было видно; перед ним простиралась лишь унылая, пустынная земля. Осознав трагическую действительность, Ивмон собрал волю в кулак, вытер кровь со лба и двинулся вперёд. Вдруг за его спиной раздался рокочущий голос:
— Юный маг, хотелось бы верить, что благодаря твоей отваге многие жизни были спасены, но, похоже, древние боги Гипербореи решили первым делом помочь мне.
Обернувшись, Ивмон увидел человека, чей облик выдавал в нём высокопоставленную персону. Крупный мужчина, лежавший на мокром песке, обладал величественной золотистой бородой и был одет в испачканный сейчас грязью и солью военный мундир с изящными геометрическими узорами. На его поясе висел грозный длинный меч, а на искусно сработанных ножнах, украшенных золотом и серебром, красовался герб королевского рода Гипербореи. Ивмон помог мужчине подняться и заметил сквозь прорехи в одежде, как на крепком теле бугрятся мускулы. Это было признаком закалённого в боях воина; легко было представить, что некогда его слава гремела по всему континенту.
Мужественный человек встал на дрожащие ноги и снова заговорил:
— О милосердный! Я воитель Вогрен Вузи, некогда служивший при дворе Узульдарома. То, что мы попали на последнее судно из Занзонги, было истинной удачей, но кто мог предвидеть такой финал? Вероятно, ты, как и я, находишься сейчас во власти тяжёлых чувств. Однако раз уж двое людей, попавших в беду, чудом встретились, давай объединим наши усилия, чтобы изменить положение дел.
Воин из Узульдарома умолк и пристально посмотрел на Ивмона. В этот момент маг заметил, насколько благородно лицо этого человека, и почувствовал, что тот заслуживает глубокого уважения. Ибо прежде Ивмон страстно желал служить высокородному господину.
Размышляя о судьбе двух человек, оказавшихся на необитаемом острове, маг ответил:
— Благородный рыцарь, если наша встреча была предопределена древними богами, то сотрудничество просто необходимо. Место, куда мы попали, не сохранилось в памяти людей, и я не видел его описаний в книгах. Нам следует осторожно пройти в глубь острова, найти пищу и обустроить ночлег.
Воин согласился, и они приступили к исследованию этого края. Маг и воин медленно углублялись в сердце неведомых земель. По мере продвижения перед ними открывались бескрайние пространства. Там почти ничего не было; ландшафт напоминал великие равнины первобытной эпохи. Ивмон не скрывал изумления, так как не видел ничего подобного даже в Гиперборее, в то время как Вогрен Вузи шагал всё более решительно.
По мере их движения на продуваемой всеми ветрами равнине начали появляться странные дыры в склонах. Они вели в глубокую тьму подземного мира, напоминая бесчисленные пещеры горы Вурмисадрет. Исследователи в тревоге оглядывались, но не находили ни следов пищи, ни признаков жизни — лишь крутые спуски в эти ямы,. Провалы в земле становились всё опаснее. Они походили на змеиные логова или бездны, стремящиеся поглотить любое живое существо.
Избегая зловещих провалов, Вогрен Вузи и Ивмон почти бессознательно продолжали искать пищу. Внезапно перед ними открылась огромная дыра, напоминающая вход в пещеру, мимо которой невозможно было пройти.
Словно поддавшись зову бездны, воин и маг начали спуск в подземный мир. Мрачный туннель был достаточно широк, чтобы по нему мог пройти человек. Внутри было жарко и влажно; казалось, в глубине что-то шевелится, а зловещая тьма будет длиться вечно.
Когда двое отважных искателей продвинулись дальше, появилась узкая тропа, уходящая в самую бездну, разительно отличаясь от их прежнего окружения, куда ещё проникали слабые частицы света. Тропа была узкой, но постепенно расширилась, позволив Ивмону и Вогрену идти плечом к плечу.
Доблестный Вогрен Вузи шёл впереди, указывая путь. Воин из Узульдарома двигался размашистым шагом, служа примером для молодого мага, шедшего следом за ним.
Ивмон старался сохранять спокойствие, поражаясь переменам в структуре пещеры. Однако Вогрен начал проявлять признаки беспокойства, по его золотистой бороде стекали струйки пота. Когда склон стал более пологим, в полу внезапно появились бесчисленные большие отверстия, через которые едва мог пролезть человек.
В этот момент Вогрен Вузи, потерявший способность здраво рассуждать из-за усталости, внезапно прыгнул в одно из них. Его мощное тело мгновенно исчезло во тьме. Испуганный Ивмон бросился вслед за ним и почувствовал, как из глубины бездны исходит неведомая сила. Эта жуткая мощь ударила по телу мага движением сырого, тёплого воздуха, вызывая инстинктивную дрожь.
Когда воин и маг выкатились из глубокого отверстия, их взору предстало величественное зрелище. Они оказались в гигантском зале. Они обменялись короткими шутками насчёт того, что им посчастливилось отделаться лёгкими ушибами, однако никто из них не мог предугадать, что ждёт их впереди. Зал был пропитан атмосферой древней суровости. Взглянув на потолок, они увидели дыру, через которую упали сюда. Проницательный Ивмон понял, что выбраться назад будет крайне трудно, и сообщил об этом спутнику.
Услышав эти слова Ивмона, воин Узульдарома переменился в лице, и бледность покрыла черты его благородного лица. Однако дух воителя не был сломлен, и он поведал юному магу о своём непреклонном решении продолжать путь, выказав истинное мужество.
Поражённый решимостью этого доблестного мужа, Ивмон почувствовал глубокое доверие к Вогрену Вузи. Он вгляделся в полное решимости лицо воителя, который даже в грязной одежде сохранял величие своего сана. И двое гиперборейцев пожали друг другу руки, решив вместе продолжить путь в недра подземного мира.
Огромный зал, не знавший шагов человека, был возведён с использованием строительного искусства, предшествовавшего появлению человечества, и представлял в плане вытянутый прямоугольник. Насколько мог судить маг, архитектура принадлежала временам таинственной забытой эпохи. И хотя архитектурный стиль казался противоестественно чуждым и не поддавался законам привычной геометрии, Ивмон, перебирая в памяти строки древних летописей, нашёл в нём сходство с некоторыми забытыми стилями прошлого.
В исторических трудах, оставленных мудрецом Гофорамом в незапамятные времена, имелись главы, посвящённые природе Гипербореи до прихода в неё человека и цивилизациям различных населявших её народов. В них приводились описания многих культур и художественных стилей, и особо подчёркивалось, что создателями их были существа, чья природа была бесконечно далека от человеческой.
То, что предстало перед взорами Вогрена Вузи и Ивмона, поразительно напоминало архаичный стиль цивилизации змеелюдей, процветавшей в Гиперборее сотни тысяч лет назад. Словно в подтверждение этого, в огромном зале местами виднелись плиты из чёрного базальта, а исполинские масштабы строения ясно указывали на то, что оно никогда не предназначалось для нужд людей.
Ивмон поделился своими догадками с Вогреном Вузи. Услышав их, бесстрашный аристократ переменился в лице: в его глазах застыл ужас, смешанный с яростной злобой. Воин из Узульдарома заявил, что змеелюди всегда были воплощением кошмара для рода людского и заслуживали лишь скорейшего и окончательного уничтожения.
Вогрен Вузи положил руку на роскошный эфес своего длинного меча, готовясь к моменту, когда на них может обрушиться чудовище древности. Ивмон не питал ни малейшего интереса к особенностям биологии или культуры змеелюдей, исчезнувших в незапамятные времена, но зато чётко осознавал, что если эта угроза станет явью, единственным, что сможет их защитить, будет клинок Вогрена. Поэтому воинственный настрой рыцаря из Узульдарома наполнил его чувством глубокого облегчения.
Первым в глубь зала двинулся отважный Вогрен. Из зловещих областей, скрытых за тьмой огромного помещения, исходила некая необъяснимо притягательная сила, уже завладевшая телами обоих исследователей. Вскоре молодой маг при помощи сияющей сферы осветил пространство, и в самом конце прямоугольного зала обнаружилось нечто вроде каменного монумента. Исполинский монолит, втрое превышающий человеческий рост, создавал вокруг себя чужеродную атмосферу, взирая на нелепых незваных гостей холодным, строгим взором минувших эонов.
Приблизившись к этому изваянию, похожему на стража храма, Ивмон разглядел на мерцающей обсидиановой поверхности загадочную клинопись. Эти знаки были старше самой истории Гипербореи; неведомое наследие эпохи, предшествовавшей зарождению человеческого рода. Хотя письмена почти стёрлись, Ивмон, опираясь на знания великих магов Гипербореи, таких как Акилон или Зилак, и воскрешая в памяти древние исследования, попытался постичь их смысл.
На поверхности потемневшего от времени камня было запечатлено восхваление божества и прозаический текст, описывающий этот грандиозный зал. По мере того как таинственный монолит сквозь неисчислимые века доносил до них отголоски утраченного языка, Вогрен Вузи и Ивмон осознали, что стоят в самом сердце дочеловеческого святилища.
Гиперборейский воин и маг пришли к единому выводу, что это величественное сооружение, куда они забрели по воле случая, было посвящено самому возвышенному богу подземного мира, чьё имя внушало трепет ещё тем ужасающим народам, что правили Землёй до людей. Имя этого леденящего кровь божества, давно уже исчезнувшее из анналов современной истории, обладало достаточной мощью, чтобы сковать разум молодого мага льдом и лишить храбрости благородного воина. Исследователи прокляли свою несчастную участь, понимая, что, возможно, они не выберутся отсюда живыми.
— Клянусь всеми богами Гипербореи! — эхом разнёсся по пустому залу дрожащий голос Вогрена. — Какая ирония судьбы! Подумать только, что наследие тех мерзких тварей, которых человечество считало истреблёнными, сохранилось в подобном виде. Наши великие предки некогда сокрушили напитанное ядом царство змеелюдей и, казалось, стёрли в прах саму память о них. В эпоху Узульдарома на поверхности земли не находили ни единого следа их присутствия. Но пока праздные люди пили вино в своих чертогах и обнимали женщин, они и не подозревали, что великий храм змеиного бога Йига скрывается в безднах под их ногами. Клянусь королевской кровью, как это возможно?
Разгневанный воин вновь обрёл мужество и ударил сапогом из кожи крылатого ящера по гигантскому монолиту. Разумеется, несокрушимый артефакт змеелюдей не шелохнулся, но маг, стоявший рядом, случайно заметил нечто странное. Когда Вогрен в ярости наносил удары по камню, Ивмон услышал, что звук от плит за стелой был необычайно гулким. Обойдя чёрный монолит, он обнаружил, что под плитами скрывается пустота.
Вогрен мощным ударом раздробил камень, и в образовавшейся дыре открылся новый, круто уходящий вниз проход. Он был так же узок, как и тот, через который они попали в храм, и в тянувшем оттуда сквозняке чувствовалось нечто странное и гнетущее. Вогрен выставил вперёд меч, и Ивмон последовал за ним под его защитой. Длинный крутой спуск прерывался у прохода, из которого лился призрачный свет.
Этот выход, окутанный ореолом жути, заставил их почувствовать присутствие неведомого врага, копошащегося в самой глубокой бездне подземного мира. Когда Вогрен Вуз с отчаянием обречённого выскочил наружу, перед ними предстала колоссальная масса, способная повергнуть в трепет любого здравомыслящего гиперборейца. Это было невообразимое порождение древности, напоминающее суровых воителей первобытных рас из мифов, записанных историком Гофорамом.
Воин из Узульдарома сглотнул слюну и осторожно двинулся вперёд. Убедившись, что свернувшаяся кольцами громада неподвижна, он заглянул за неё и увидел истинное воплощение змеиного божества. Символ веры в великого Ига, артефакт вечности, представлял собой не что иное как скелет змеелюда — былого владыки земной поверхности времён перед великим потопом. Он излучал невероятную силу, подавляя всё живое своей аурой.
Догнав Вогрена, Ивмон тоже замер перед этим символом веры. Несложно было представить, что некогда эти кости были облечены мощными мускулами и чешуйчатой кожей. Мощный скелет змеелюда, напоминающий останки великого царя змей, был выставлен на всеобщее обозрение, прикреплённый к стене храма, будто диковинный экспонат в лаборатории мага. И всё же эти кости, сохранившиеся в недрах подземного мира, до сих пор излучали ауру безграничной власти, которой их обладатель был наделён при жизни.
Будучи от рождения воспитанными в почитании Тсатоггуа, оба гиперборейца были поражены той безграничной первобытной свободой, которую источал этот образ. Он напомнил им о тучных землях первозданной Гипербореи, всколыхнув извечный человеческий инстинкт — желание вернуться в те времена, когда миром не правили ни законы, ни высокие цели, а каждое живое существо было по-настоящему вольным.
Однако в силу иронии, сопутствующей всякой рождённой на свет жизни, разум Вогрена и Ивмона отказывался принять веру иноверцев. Поклонение Йигу, одному из древних богов, кануло в лету ещё в незапамятные времена.
Прошло томительно долгое мгновение, прежде чем Вогрен Вузи вновь ощутил в ладони холодную сталь своего меча, и эта пауза оказалась роковой. Огромная масса позади них, о которой они совершенно забыли, внезапно зашевелилась. По комнате, где покоилось воплощение Ига, прошла волна леденящего ужаса. Медленно распрямляясь, воплощение древнего змеечеловека поползло к воину, готовясь утащить его во тьму.
Ивмон, потрясённый внезапностью этого действа, повалился на землю, в то время как Вогрен приняв в спину сокрушительный удар стража храма, рухнул лицом вниз. Меч рыцаря со звоном выскользнул из рук, и беззащитный аристократ оказался прижат к полу чудовищной тяжестью. Ситуация была безнадёжной: монстр впился в шею Вогрена, и в мгновение ока по полу растеклась лужа алой крови. Смерть воина была мгновенной.
Когда Ивмон наконец сумел схватить рукоять упавшего возле него меча, Вогрен был мёртв, а древнее чудище высматривало новую жертву. Пытаясь избежать взгляда твари со змеиной головой, маг сумел зайти ей в тыл. Но страж храма Йига, изогнувшись всем телом, мгновенно обнаружил жалкого Ивмона. Чешуйчатая тварь метнулась к нему, и в следующий миг над головой мага выросла исполинская тень.
Подобно ползучему хаосу, эта тень накрыла юношу, преградив путь последним крохам света. Ивмон безотчётно вскинул меч остриём вверх и тут же оказался смят чудовищем, рухнувшим на него с невероятной скоростью.
Придя в себя, Ивмон обнаружил, что меч Вогрена Вузи, который он крепко сжимал в руке, пронзил пасть первобытного демона, тело которого чуть ли не втрое превосходило по размерам человеческое. Страж храма изрыгал зелёную кровь сквозь чудовищные клыки, всё ещё придавливая собой добычу, которую надеялся поглотить.
С трудом выбравшись из-под невероятно тяжёлой туши древнего монстра, Ивмон увидел неподвижное тело героя Узульдарома на залитой кровью земле. Приблизившись к мертвецу и отчаянно пытаясь сохранить самообладание, юный маг с лицом, искажённым в гримасе боли, всмотрелся в застывшие благородные черты аристократа, чья красота ещё не померкла, вспоминая детали их совместного приключения.
Наконец гипербореец закрыл веки Вогрена Вузи и прошептал долгие слова заупокойной молитвы. В них слышалось горькое раскаяние молодого мага. Потеряв единственного друга, которого он глубоко почитал и любил, Ивмон остался последним человеком в этом забытом миром храме Йига, истинно одиноким среди древних камней.
Для несчастного Ивмона всё было кончено, и он чувствовал, что его собственный конец уже близок. Он лёг подле павшего героя, смиренно ожидая прихода вечного забвения.
Около недели назад они покинули Занзонгу. После недолгого плавания Ивмона постигла череда неудач, и в этом походе ему так и не суждено было достичь своей цели. Голод становился всё нестерпимее, а от жажды у него вскоре пропал голос. Глядя в безжизненные своды, украшенные в архаичном стиле былых эпох, Ивмон представлял свою первую встречу с Вогреном Вузи и думал о давно исчезнувших змеелюдях.
В этом мире уже давно не осталось тех, кто мог бы знать историю возведения великого храма Йига. В позабытом всеми святилище не осталось ни единой искры жизни. Лишь один измученный скиталец оставался свидетелем его безмолвия.
И здесь Ивмона осенило горькое прозрение. Пытаясь спастись с гибнущего континента, юный маг украл билет на корабль у алчного, богатого купца. Ему действительно удалось на время избежать катастрофы, поглотившей его родину, но это лишь продлило ему жизнь на какую-то ничтожную неделю. В конечном счёте, проклятых сынов Гипербореи повсюду преследовал неумолимый рок.
С улыбкой на губах, вызванной глубокой иронией собственной участи, гиперборейский юноша, когда-то мечтавший о славе великих магов вроде Пнома или Эйбона, погрузился в бесконечный сон, которому не суждено было прерваться с рассветом. Он остался там навсегда, окружённый священными реликвиями навсегда утраченной предыстории.
Воин и маг, Вогрен Вузи и Ивмон, остались лежать в храме Йига плечом к плечу, точно братья, связанные вечными узами, или верные супруги, став частью этой увядающей земли. И подобно культу Йига, зародившемуся на первом континенте Земли, подобно возвышенным цивилизациям первобытных народов, история этих двоих безымянных гиперборейцев канула в небытие. О тех злоключениях, что привели их к финалу, так никогда и не было рассказано, и никто в целом мире не узнал об их конце.
III
Прошло некоторое время с тех пор, как двое гиперборейцев покинули этот мир. Когда утихли колоссальные катаклизмы после погружения Гипербореи в пучины океана, бесконечные волны вернулись из далёких пределов. Безымянный остров, на берег которого когда-то были выброшены Вогрен Вузи и Ивмон, начал медленно уходить под воду, повторяя трагическую участь погибшего континента.
Однако если быть точным, остров, где покоился храм Йига, не разделил судьбу Гипербореи. В результате тектонических сдвигов, вызванных гибелью северного материка, этот нетронутый клочок земли временно поднялся со дна океана, впервые за десятки тысяч лет подставив свою твердь солнечным лучам.
Прежде чем древний остров вновь поглотило море, Вогрен Вузи и Ивмон случайно оказались на нём и, подобно всем смертным, познали на себе беспощадность смерти. Души потерпевших кораблекрушение остались пленёнными в недрах древнего храма Йига; запертые в затопленном зале, они отринули само время и вместе с реликвиями утраченной предыстории закружились в вечном танце смерти.
Спустя несколько месяцев после гибели Гипербореи на берег континента Ломар вынесло женщину. Гиперборейские переселенцы, жившие в городе Зобна, случайно нашли и спасли её. Вышедшая из солёных волн, подобно белому лебедю, эта женщина, носившая имя Ишалин, когда-то занимала высокое положение на скованном льдами материке.
Собрав вокруг себя спасших её жителей Зобны, Ишалин поведала им об одном святом человеке, сделав его имя известным всему городу. Рассказывая о своём страшном пути к берегам Ломара, она утверждала, что первым, кто пришёл ей на помощь, был юный маг.
По её словам, на судне, покинувшем Занзонгу, этот молодой чародей помог знатным дамам спастись в разгар шторма, а сам разделил участь тонущего корабля. Ишалин и несколько человек на шлюпке взяли курс в сторону далёкого Ломара. Это отчаянное путешествие было чрезвычайно трудным и полным лишений: её спутники один за другим умирали от болезней и голода, и Ишалин оказалась единственной, кому удалось выжить.
Тем безвестным магом, спасшим в бурю множество женщин, был Ивмон — юноша, едва достигший совершеннолетия. Обливаясь слезами, Ишалин возносила слова благодарности этому безвестному святому, вновь и вновь повествуя о своей горькой доле.
Тронутые этой чудесной историей, жители Зобны признали юного Ивмона святым и запечатлели эти события во множестве книг.
Так на землях Ломара, уже после гибели Гипербореи, родилась легенда о последнем спасителе — святом Ивмоне. И с тех пор люди Зобны, пересказывая предания о великих магах вроде Пнома или Эйбона, никогда не забывали добавить к ним житие святого Ивмона.
Фрагмент романа A Time For Treason, опубликован как отдельный рассказ в антологии Thrilling Wonder Stories, Volume 2, 2009
Единственная постоянная во Вселенной — это перемены, но даже они не постоянны.
Соломон Краткий
Наконец пилот произнёс:
— Вот оно.
— Где?
— Прямо по курсу. Вон та серая масса на горизонте.
Он коснулся экрана, увеличивая изображение. Картинка всё ещё оставалась нечёткой.
Барксдейл встал и спустился вниз, чтобы выглянуть через лобовое стекло кабины. Я не стал утруждаться, как и все остальные. Мне и так было известно, насколько близко мы подошли, ещё полчаса назад. Другие не замечали запаха и не заметят его, пока мы не начнём снижение. Без аугментаций — биологических, кибернетических или червячьих — большинство людей ничего не чувствуют, пока не уткнутся в это собственным носом.
Мы летели вдоль ветрового следа события. Не специально; это было неизбежно. Десять квадратных километров зловонной биомассы, проходящей через стадии смерти и разложения, прочертили на карте тёмно-красное пятно. Гадкая штука. Липкая.
Им придётся дезинфицировать самолёт, иначе каждая летающая, ползающая, прыгающая или снующая красная тварь, которой нравится этот конкретный набор феромонов — а это практически любая летающая, ползающая, прыгающая или снующая тварь с хторранскими генами — ринется за нами в погоню.
Генерал Андерсон уже собирался повернуться ко мне. В положении тела за мгновение до любого движения возникает предшествие действия; большинство людей не способны его уловить, но для меня это словно неоновая вспышка информации. Я развернулся к нему одновременно с его собственным движением.
— Мне бы не хотелось, чтобы ты так делал, — сказал он.
Я мог бы извиниться, но не стал. Я перестал притворяться человеком. Раньше это у меня всё равно не слишком хорошо получалось. Теперь же я просто не видел в этом смысла. Я не был человеком. Перестал им быть давным-давно. Я бы перестал им быть, даже если бы не провалился на самое дно хторранского гнезда.
— Чувствуешь какой-нибудь запах?
— Я чувствую всё, — ответил я. — Пробую это на вкус уже пятьдесят километров. С тех пор как мы пересекли Северный полярный круг.
Андерсон выглядел раздражённым. Я ему не нравился, но винить его за это не стоило. Я и сам себе не слишком-то нравился. Но у него было как минимум пять веских причин меня недолюбливать. И три из них были из числа моих же собственных. Но это не имело значения, нам всё равно нужно было работать вместе. Поэтому я сказал:
— Это суп. Я всё ещё разбираю ингредиенты. Томаты. Моллюски. Чеснок. Петрушка. Рыба-меч. Ртуть... — Пожал плечами; этот физический знак препинания был скорее данью вежливости, чем реальным отражением моих чувств или мыслей. — Натуральный буйабес. — И добавил: — Причём не очень хороший.
— А?
Я поднял руку. Ещё одна любезность. Но люди общаются посредством нюансов так же часто, как и речью. Поэтому если я хотел быть понятым, мне приходилось их практиковать.
— У вас бывало так, что вы пробуете что-то впервые в жизни, но при этом точно знаете, что с этим блюдом что-то не так?
Он обдумал вопрос. Это была одна из хороших черт генерала Дэниела Андерсона. Он не говорил не подумав. Ну, по крайней мере, не так часто, как большинство.
— Ты хочешь сказать, что раз с запахом что-то не так, значит, в биофизических процессах есть какой-то сбой?
— Я говорю лишь о том, как это воспринимаю.
Он кивнул.
Генерал Барксдейл вернулся из нижней кабины, плотнее запахивая пальто и демонстративно дрожа.
— Бр-р-р. Ну и холодрыга там. Лучше бы без неё. Раздражает. — Он облокотился на спинку кресла Андерсона и спросил: — Ну что, как успехи, парни? Разобрались уже с этой рыбой-энтерпрайз?
Андерсон выглядел раздражённым — отчасти из-за глупого вмешательства Барксдейла, а отчасти из-за того, что тот всей своей внушительной массой навалился на спинку его кресла, бесцеремонно отжав назад. Барксдейл навис над Андерсоном, наклоняясь ко мне, и Андерсону не нравилось, что его теснят — ни физически, ни манерами. Даже обычный человек мог бы прочесть эту мизансцену.
— Это не рыба, — тихо сказал Андерсон.
— Да-да, я знаю, — отмахнулся Барксдейл. — «Гигантская колония адаптивных симбионтов в мультиплексных синергетических отношениях». Правильно я сказал? Помню эти заумные словечки. Но она выглядит и ведёт себя как рыба. Значит, мы можем считать это рыбой, так?
Андерсон ждал моей реакции. Я ничего не сказал, потому что никакой реакции у меня не было. Я раскусил Барксдейла давным-давно. Он не поднялся по эволюционной лестнице ни на ступень выше, чем ему требовалось. Деловая хватка его деда обеспечила остальной семье завидную зону комфорта. Хотя Дэвид Хейл Барксдейл проявлял мало интереса к военной карьере, война сделала необходимым его назначение в высшие чины Гражданско-Военного управления (поразительный оксюморон, но люди перестали удивляться в тот день, когда хторры появились в центре Манхэттена).
То, что осталось от правительств на североамериканском континенте, приветствовало создание Гражданско-Военного управления как жизнеспособную возможность обеспечить самоподдерживающуюся реакцию на хторранское заражение. Наложение военных структур на уже существующие корпоративные кластеры оборонной промышленности должно было гарантировать бесперебойную цепь поставок и командования. По крайней мере, таков был прогноз. Если попутно это означало переход к системе контрактов без конкурса — что ж, это была небольшая цена. На самом деле она была огромной, но кто нынче считал расходы? Теперь, когда пластиковые доллары, кредитные доллары, шоколадные доллары и нефтяные доллары рухнули, экономисты изобретали новую экономику, основанную на «долларах будущего». Но, учитывая характер войны, ценность доллара уже не имела никакого значения.
Некоторые люди говорят, потому что им есть что сказать. Другие — потому что им нужно что-то говорить. Рот Барксдейла продолжал работать:
— Я имею в виду, как по мне, если это выглядит как рыба и плавает как рыба, значит, это рыба. Всё просто.
Я встретился с ним взглядом.
— Это совсем не просто. Только глупцы говорят подобные вещи.
Мне не нужно было быть вежливым с Барксдейлом. Мне ни с кем не нужно было быть вежливым. Я сам был государством. Соединённый Штат Маккарти. Я не занимаюсь дипломатией. За глаза меня называют «Мистер Тактичность».
Барксдейл не принял это на свой счёт. Он вообще ничего не принимал на свой счёт. Он просто добродушно рассмеялся. Для него всё было шуткой, большой дружеской шуткой.
— Для справки, — добавил я. — Оно не выглядит как рыба и не ведёт себя как рыба. Оно дрейфует в океане. На этом любое сходство заканчивается. Это мобильный экологический домен. — Я посмотрел на Андерсона. — Хотите объяснить?
Тот едва заметно улыбнулся. Ему по долгу службы приходилось быть вежливым с Барксдейлом. Мне — нет. Но это не мешало генералу наслаждаться моментом.
— Нет, давай ты, — сказал он.
Я посмотрел на Барксдейла.
— Вы не читали свои папки с докладами.
Это было утверждение, а не вопрос.
— У кого вообще есть время на такое? Нам нужно выиграть войну. Ты хоть знаешь, как я занят?
Вообще-то, я знал. Но не стал озвучивать то, что мне было известно. Информационный шум, в котором я плавал, рассказывал мне об этом перекормленном грибе в человеческом обличье больше, чем следовало бы знать любому разумному существу. Большая часть его «занятости» была имитацией деятельности — пустые процессы, требующие нулевых решений, созданные специально для того, чтобы держать его жирные, испачканные в распилах пальцы подальше от реальных дел войны, где из-за него могли погибнуть настоящие люди. Завалить его папками с докладами было одним из способов занять этого человека, но, как и многие другие, он их не читал.
— Изложи мне краткую версию, — сказал он.
— Краткой версии не существует, — отрезал я.
— Всё равно объясни, — настаивал Барксдейл.
Андерсон подбодрил меня кивком. Ему это нравилось. Он взглянул на место пилота.
— Мы летим против ветра. У тебя есть как минимум пятнадцать минут.
— Мне что, оформить это приказом? — произнёс Барксдейл.
Я мог бы ответить на эту нелепицу десятком разных способов. Это было видно и по лицу Дэнни Андерсона. Но зачем утруждаться? Я решил ответить на вопрос.
— Это не существо, а совокупность.
Барксдейла наморщил лицо, пытаясь переварить услышанное. Смысл предложения от него ускользал. Андерсон выразительно посмотрел на меня.
— Чуть подробнее, Маккарти.
Я допил воду из фляги и завинтил крышку.
— Хторранское вторжение не является преднамеренным, — начал объяснять я. — Оно даже не осознанное. Кое-кто говорил, что это экология, ищущая место, где бы проявиться, но и это не совсем верно. Это возможность экологии. Потенциал экологии. Всё ещё следите за мыслью?
Барксдейл кивнул с пустой улыбкой. За всеми этими пластами налитой кровью жировой прослойки даже мне было трудно понять, действительно ли он слышит то, что я говорю, или просто слушает, потому что рад вниманию.
— Вы сбрасываете семена из космоса. Есть много способов сделать это. Самый распространённый — это когда семя нагревается при входе в атмосферу, лопается как попкорн и продолжает так делать на всём пути вниз, каждый раз выпуская огромные сети наношёлка. В эти сети вкраплены микросемена. Некоторые сети работают как парашюты, замедляя семена, другие отрываются и уносятся прочь. Это не важно. Главное, чтобы ДНК пережила спуск. Семена, попкорн, сети, то, что в них вкраплено — всё это не что иное как послание. Цель — доставить генетический материал в жизнеспособный домен. Так что всё происходящее на пути вниз — это ещё одна возможность. Проблема в том, что ни одна из этих штук не знает, куда она приземлится. Полярная зона, умеренный пояс, экватор. Неизвестно, окажутся ли они в саванне или пустыне, в пресноводном озере или солёном океане, в арктической пустоши или тропических джунглях. Сколько различных экологических доменов на этой планете? Семена нельзя настроить под каждый из них. Они должны быть адаптируемы ко всему сразу. Ладно, у сетей, что отрываются от падающих семян, есть преимущество: они дрейфуют туда, куда их несёт ветер, а он обычно сбрасывает свою ношу на склоны гор, которые часто плодородны именно потому, что ветер приносит туда дожди. Но истина в том, что большая часть этого добра падает куда придётся. Большинство знает о тех штуках, что бесчинствуют в Скалистых горах, в Амазонии и в Конго. Гигантские красно-пурпурные черви, деревья-шамблеры, рои мух-жигалок и огромные розовые пылевые облака. Но более двух третей этой планеты занимает океан. Если предположить равномерное распределение генетического материала, то более двух третей хторранских семян упало в океан. В этом-то и суть.
Я посмотрел в глаза Барксдейла. Он не понимал и всё ещё ожидал продолжения. Ждал, когда ему всё разжуют. Объяснят по буквам.
— И?..
Я перевёл дыхание.
— И везде, где падают семена, вы получаете разный набор хторранских организмов. Совокупность. Каждый из них — это разное выражение возможностей, заложенных в хторранской экологии. Впрочем, и это утверждение неточно, потому что оно не даёт даже малейшего представления о многомерности всех связей, шансов и возможностей. Существует так много различных генетических связей, экологических шансов, путей развития и моментов, когда случайность перемешивает этот коктейль, что каждое возникающее существо — это не столько специально разработанный ответ экосистемы на сложившиеся обстоятельства, сколько спонтанная рекомбинация элементов, возникающая в ответ на открывающиеся вокруг него возможности.
— Э-э... — Барксдейл запнулся. Он был не так глуп, как выглядел. Слова длиннее одного слога он явно понимал. Но понимал ли он нюансы, подтекст, закономерные результаты и последствия — это уже другой разговор.
Андерсон попытался внести ясность:
— Он говорит, что если бросить идентичные семена в разные среды, получатся разные экосистемы. Верно? — И посмотрел на меня, ожидая подтверждения.
Я покачал головой.
— К сожалению, нет. Я хочу сказать, что даже если вы бросите идентичные семена в идентичные среды, то всё равно получите разные экосистемы. Не существует никакой хторранской экологии, её никогда не было. Она не структурирована, и её части не ведут себя предсказуемо. Это оппортунистическое синергетическое рекомбинантное мультиплексное слияние биологических процессов, которые случайным образом адаптируются и проявляют себя в зависимости от обстоятельств момента. Хторр пользуется любой возможностью, с которой сталкивается, любым способом, который выпадает в этом генетическом лото. Так называемая рыба-энтерпрайз — лишь одно из таких проявлений. С тем же успехом это могло быть что угодно другое. И, вероятно, будет. У нас нет чёткой картины того, что происходит в глубинах за пределами досягаемости наших подводных аппаратов.
— О, — сказал Барксдейл, моргая. Он пытался это переварить. Отпустил спинку кресла Андерсона и выпрямился, делая вид, что всё понял.
Обычно я не вываливаю информацию таким вот образом. Но когда кто-то твёрдо намерен быть демонстративно тупым, делаю исключение.
Андерсон, явно всё ещё раздражённый тем, как давила на него туша Барксдейла, удовлетворённо скрестил руки на груди. Если мне и не удалось напугать Барксдейла, то я хотя бы ткнул его носом в то, как много он не знает о своём собственном невежестве.
— Начинаем снижение, — объявил пилот.
Я заметил лёгкое изменение тангажа самолёта ещё несколько мгновений назад, но это дало Барксдейлу шанс на то, что можно было назвать изящным выходом из неловкого столкновения с собственной глупостью. Он слабо улыбнулся и сказал:
— Пойду-ка я присяду.
— Хорошая мысль, — добавил Андерсон.
Когда Барксдейл ушёл, он посмотрел на меня взглядом, который был бы знаком взаимопонимания, будь я всё ещё человеком. Понимание пока ещё присутствовало, но оно не было взаимным. То, что понимал он, не было тем, что понимал я.
По мере того как мы снижались к уровню моря, самолёт подбрасывало и кидало на ветру. Парни из ВВС в задней части кабины улюлюкали и кричали «Уи-и-и» на больших ухабах, считая, что турбулентность — это повод для веселья, и что нынешнее приключение ничем не отличается от прогулочного полёта в Колорадо-Спрингс (точнее, в то, что от него осталось). Невежество и энтузиазм молодости. Пока...
— Господи! Что это за вонь?!
— Это и есть цель, — сказал я.
Андерсон быстро освоился с запахом. Плюс ему в карму. Он кивнул сопляку и указал на передний фонарь кабины.
— Прямо по курсу.
— Я не вижу. Где? Рядом с тем островом цвета дерьма?
— Нет. Не рядом. Сам остров.
— Это?.. — Сопляк и его друзья приподнялись со своих мест, не веря глазам.
— Это рыба-энтерпрайз. — Лицо генерала Андерсона помрачнело. — Вы что, не читали папку с докладом?
— Сэр, меня определили на этот борт за десять минут до взлёта. Берни отправили в лазарет, его рвало. Не мог остановиться.
— Жаль это слышать.
— Берни ещё больше жаль, уж поверьте.
Это замечание повисло в тишине. Было маловероятно, что Берни попадёт на будущие миссии. Любая из полудюжины причин могла вызвать такие симптомы, и ни одна из них не внушала оптимизма. Не начинай писать трилогии, Берни. Чёрт, даже короткий рассказ не начинай.
Андерсон крикнул им:
— Возможно, вам стоит надеть дыхательные маски прямо сейчас. Вонь будет только усиливаться.
Он надел шлем, натянул маску на лицо, опустил наушники и застегнул мягкий ремешок под подбородком. С полностью закрытой головой он стал похож на какое-то воинственное насекомое.
Запах от этой твари беспокоил меня не так сильно, как людей. Он отдавал вкусом места, из которого я никогда не смогу сбежать. Можно вытащить психа из мандалы, но нельзя извлечь мандалу из психа. Но мне не нужно было, чтобы они об этом думали, поэтому я надел свой шлем, стараясь не обращать внимания на дискомфорт. В наушниках шептала индустриальная тишь — ровный поток сухого фонового шума.
Мне не нравится носить большую часть человеческой одежды. Я чувствую вкус того, где она была, где выросла, чем питалась, обо что или о кого тёрлась, в чём её стирали. Даже полимеры, поликарбонаты и наноткани имеют свои отчётливые привкусы, смутно аптечные и металлические. Старомодный нейлон и микрофибра — самые сносные. Что могу найти, то и ношу. Всё, что осталось на складах с дочумных времён. От женского нижнего белья до обтягивающей спортивной экипировки. Специализированных портных теперь немного. Я ношу это, чтобы заглушить непрекращающийся шум мира, едкий вкус ветра, все эти неистовые ароматы дня — особенно вкусы города и запахи других людей.
Когда мне абсолютно необходимо иметь дело с людьми, приходится носить человеческую одежду, поэтому я использую нейлон и микрофибру как подкладку. Сегодня поверх белья на мне был самогреющийся термокостюм и два слоя защитной верхней экипировки. Многослойная полимерная наноткань. Главное, чтобы мне не приходилось чувствовать её вкус.
Самолёт качнуло и затрясло, когда пилот сбросил скорость. Мы плавно спускались к вздымающейся поверхности чудовищного существа. Огромные волны медленно перекатывались по его поверхности, плавно поднимая и опуская людей и оборудование, уже ждущих там. Андерсон посмотрел на меня с вопросом в глазах.
— Оно не мертво, — сказал я.
Он выглядел растерянным.
— Оно на мели уже семь недель.
Будто это что-то значило.
— Я же говорил вам, это сообщество. Перестаньте ожидать, что оно будет похоже на вещи, которые вы знаете. Не будьте Барксдейлом.
— Точно. Я всё время забываю. Спасибо, что снова напомнил, почему ты мне не очень нравишься.
Он достал из-под сиденья свои спецботинки, сунул в них ноги и застегнул молнии сзади. Я последовал его примеру. Подошвы ботинок расширялись, как снегоступы. Они представляли собой металлические соты, утыканные десятисантиметровыми шипами. Спина рыбы-энтерпрайз не просто склизкая, она была жирной, сальной и перекатывалась, как неспокойное море. Даже с шипами устоять было непросто. Всё, что находилось на этой спине, должно было быть закреплено — треноги оборудования, жилые модули, склады, посадочные платформы. Транспортные средства оснащались шиповаными шинами или гусеницами. Большинство роботов были многоногими, либо паукообразными, либо треножниками, все с огромными ступнями и шипами.
Мы ждали в тишине, пока воздушное судно не плюхнулось на колышущийся ландшафт левиафана. Пилот коснулся кнопок на экранах и перевёл двигатели на холостой ход.
— Добро пожаловать в Вонючую Преисподнюю. Оставь надежду, всяк стажёр сюда входящий. Пожалуйста, приведите стюардесс в вертикальное положение. Джентльмены, можете запускать свои экзоскелеты. Пожалуйста, используйте задние двери для выхода. Благодарим за полёт с Air Apparent*. Надеемся, вы воспользуетесь нашими услугами для всех ваших будущих путешествий в эту зону.
* У слова apparent есть два по сути противоположных значения: явный, очевидный и мнимый, кажущийся. Кроме того, Air Apparent на английском звучит точно так же, как Heir Apparent (законный наследник / престолонаследник). Всю получающуюся игру слов комментировать не возьмусь.
Он открыл хвостовой люк, и шесть поддонов с оборудованием шумно выкатились в яркий холодный день. Они впечатались в поверхность чудовища. Несколько роботов подбежали, чтобы оттащить поддоны к жалкому поселению базы «Вонючая Преисподняя». Толкая и волоча механизмы, они прореза́ли глубокие колеи в маслянистом киселе этого чудовищного ландшафта.
В задней части кабины у стен были надёжно закреплены мобильные экзоскелеты. Андерсон шагнул спиной назад в первый из них, и тот быстро подстроился под его фигуру, зафиксировавшись на ступнях, ногах, торсе и руках. Экзо были удобны для усиления физической силы человека, но здесь, на перекатывающейся спине рыбы-энтерпрайз, они были нужны просто для того, чтобы человек мог стоять прямо; экзо подстраивали свой баланс под приливы и отливы плоти гораздо точнее. Я шагнул в свой экзо и подождал, пока он откалибруется.
Я носил экзо всех видов — как до, так и после моей трансформации в Амазонии, — но оборудования всегда не хватало. Как бы быстро они ни сходили с конвейеров, их всё равно было мало. Вставь в экзо интеллектуальный движок — и получишь бота. Полезно для строительства, снабжения, охраны, патрулирования, слежки и даже в бою. Поэтому кабинетные вояки не видели логики в том, чтобы тратить отличный экзо на пехотинца, которому вообще не место в зоне. Бот справится не хуже, без риска для человеческой жизни, так зачем засовывать солдата в экзо, когда у тебя в Де-Мойне сидят обученные профессионалы, работающие в виртуальном режиме?
С другой стороны, надеть экзоскелет на солдата — идея отличная, особенно если этот солдат — ты. Можно поднимать грузы, нести их и бежать часами. У тебя есть сенсорные аугментации, а если ты ранен или без сознания, экзот сам притащит тебя домой. Если бы не генерал Дейл Хейл Барксдейл Третий, у нас могло бы не быть даже этих. Мне он, вероятно, был не нужен, но Андерсон не хотел, чтобы я выделялся среди обычных людей. Он сказал, что это усилит отчуждение. Весьма своеобразное замечание. Я не понимал, как могу быть ещё более отчуждённым от остального человечества, но, несмотря на неприязнь ко мне, Андерсон был одним из немногих людей, кто искренне пытался понять, кем я стал.
Экзоскелет завершил процесс подключения и калибровки. Он обхватил мои ботинки, голени, талию, плечи, руки и запястья. Прямо перед моими руками теперь были металлические кисти. Когда я шёл, мне следовало бы топать, но вместо этого я двигался с неестественной грацией, почти по-кошачьи. На Манхэттене мы видели артистов балета, совершавших невозможные акробатические трюки в экзоскелетах, но у них были спецмодели, а военнослужащим было строго приказано не пытаться делать ничего, на что они не были сертифицированы.
Остальные члены группы тоже влезли в свои экзо, и мы вместе спустились по рампе на клейкую поверхность инопланетного чудища.
Оно воняло. Оно разило. Оно совершало насилие над чувствами. Это была смесь затхлых и зловонных запахов смерти, гниения и разложения — стена ольфакторной агрессивности, которая остановила бы нас на месте и сшибла с ног на эту липкую почву, если бы экзоскелеты не удерживали нас и не вели вперёд. Вонь была почти осязаемой, тошнотворное зловоние такой густоты, что его можно было жевать. У меня было небольшое преимущество — хторранское обоняние. Я мог разделять и идентифицировать все компоненты этого отвратительного ужаса. Но идентификации было недостаточно. Во мне оставалось ровно столько человеческого, чтобы воспринимать эту атаку на мои чувства как омерзительное осквернение. У того, что я ощущал, не было человеческих эквивалентов, но моё воображение было достаточно изобретательным и работало сверхурочно, создавая свой собственный причудливый зверинец возможных кошмаров; у меня была слишком богатая история отношений с хторранскими тварями, которые дурно пахли.
Спустившись, мы остановились, чтобы сориентироваться. Обрести «морскую походку» здесь означало дать экзоскелетам возможность подстроиться под медленно колышущуюся плоть рыбы-энтерпрайз.
Пока остальные проверяли свою новую подвижность, я сел. Принял сидячее положение, и экзоскелет превратился в стул. Не самый удобный, но вполне сносный. Если бы я захотел закинуть обе ноги на невидимую банкетку, то мог бы сделать и это. У основания позвоночника экзо имелся штатив-треножник. Я видел, как полевые механики лежали так плашмя на спине, иногда поднявшись на пять или десять метров в воздух, чтобы поработать над установкой подкрылка или проверить работу бота. Многие матёрые механики до сих пор не доверяли ботам, хотя статистика говорила, что они куда точнее. Человеческое упрямство. Я давно отказался от человеческого упрямства. У меня было кое-что похуже. Не поддающееся определению.
Подкатили два роллагона*. Мы прицепились снаружи, позволяя им везти нас, подпрыгивая и раскачиваясь, на север, к местам бурения. Нам пришлось объехать несколько глубоких расщелин в ландшафте существа, а в один момент даже съехали с его бока на каменистый берег и с полкилометра ехали вдоль обвисшей стены плоти.
* Специфический тип транспортных средств на пневматических катках или мягких шинах сверхнизкого давления, предназначенных для передвижения по зыбким поверхностям.
В какой-то момент машина резко свернула на утёс, возвышающийся над берегом.
— Посмотрите. Слева от вас, — сказал водитель.
Не слишком словоохотливый, он снова отключился, резонно полагая, что мы уже видели все соответствующие видеозаписи.
Внизу мы увидели семь белых медведей, которые лизали и грызли бока выброшенной на берег рыбы-энтерпрайз. Кое-где в её шкуре виднелись зияющие дыры. Огромные куски маслянистой плоти вывалились на камни, словно набивка, лезущая из просевшего, сломанного дивана. Один из медведей был крупным самцом, и с ним ещё две самки — каждая с двумя детёнышами. У всех на меху были розовые пятна. Двое медвежат тянули длинную полосу ворвани. Летом белому медведю нужно наесться жиром весом с самого себя, чтобы иметь хоть какой-то шанс пережить зиму.
Затем они остались позади.
— Ну, видите, — раздался в наушниках громкий голос Барксдейла. — Не всё так плохо. Белые медведи выживают.
— Это если вам нравятся розовые белые медведи, — ответил я.
Генерал Андерсон оглянулся на меня, удивлённый тем, что я вообще отреагировал. Свисая с борта роллагона, пожать плечами было невозможно. Я просто покачал головой. Тот факт, что я не был человеком, не мешал мне время от времени притворяться им. Просто чтобы моим хозяевам было спокойнее.
Мы снова заехали на вздымающуюся и опадающую плоть рыбы-энтерпрайз и выкатились на простор в месте её наибольшей ширины. Здесь находилась основная буровая площадка. Хирургическая бригада доставила дюжину промышленных ботов, вооружённых лазерами и лесопильными дисковыми пилами. Закрепившись при помощи метровых грунтозацепов, машины глубоко врезались в шкуру чудовища, захватывая, приподнимая и отворачивая дряблые слои толстой, неподатливой плоти. Маслянистый жир сочился и капал из каждого разреза. Над тёмно-красным месивом внизу всё ещё поднимался пар. Даже через дыхательные аппараты у меня слезились глаза. Людям, вероятно, было ещё хуже; они не понимали, чем именно пахнет.
У роллагона сзади был подъёмный кран. Оператор развернул его опоры. Они заскрежетали на холоде. Стрела выдвинулась наружу, и захват опустился. Кто-то позади меня направил его на место, и он автоматически защёлкнулся на креплениях на спине моего экзоскелета. Вот ради чего меня сюда привезли. Дистанционное видео не передаёт запах, вкус и... песню чудовища. Я был единственным, кто мог интерпретировать эту часть для людей.
Голос Формана всплыл в моей памяти: «Что ты чувствуешь, Джим?»
Мой ответ: «Слишком много всего, чтобы усвоить, осмыслить, каталогизировать. Когда вы спрашиваете меня, что я чувствую, я перестаю чувствовать. Когда я думаю о том, что чувствую, я ощущаю своё мышление, а не свои чувства».
Лицо Формана, поза. Кивок. Он понял дилемму. Тем не менее...
Машина подняла меня. Deus ex machina. Бог из машины. Древнегреческий театр. Машина была огромным рычагом, служившим краном. Бог сидел в корзине, рабочие сцены нажимали на свой конец рычага, поднимая бога в воздух, вынося его вперёд над театром и опуская перед сценой. Бог из машины спускается на Землю, чтобы спасти смертных людей от катастрофы, в которую они превратили свою жизнь.
Внезапно пронёсся порыв холодного ветра, подхватив и оттолкнув меня в сторону. Кран понёс меня над дымящейся ямой. Вокруг меня витали литературные аллюзии. Я раскачивался, как маятник и ждал, когда движение утихнет. Пять миллионов лет инопланетной биологии лежали у меня под ногами. Конечно, люди были озадачены и сбиты с толку. Внутри рыбы-энтерпрайз они ожидали найти органы, а не организмы. Сообщество. Влажное и мясистое. Бурлящее. Ритмичные пульсации, биологический камертон, медленный и ровный. И другие штуки — крупные и непроницаемые, маленькие и извивающиеся. Существа, которые двигались между другими, тёмные и ещё более тёмные. Твари, что скользили, как змеи, сплетаясь и расплетаясь. Твари, плававшие подобно непонятным многоножкам. Твари, что ползали, пресмыкались и протискивались между другими. Бактерии на спинах клещей, живущих в панцирях вшей, ползающих в шерсти летучих мышей, питающихся насекомыми, сосущими кровь крыс и полёвок — всё это кипело и варилось в биологическом супе. Крабы таились под грудами плоти. Камбалы скользили между пластами тканей. Крошечные мошки плавали в зловонном смраде, серебристые гуппи мерцали в крови; рыбы покрупнее прыгали и метались; угри извивались внутри. И существа ещё более крупные, тёмные тени, не поддающиеся идентификации; твари, для которых не существовало земных аналогов. Существа, которые атаковали, как акулы, резкими злобными движениями; и другие, что просто двигались и просеивались меж другими.
Всё, что находилось внутри рыбы, существовало само по себе — и в то же время всё было взаимосвязано розовыми паутинами, которые дрейфовали, расходились и смыкались с каждым приливом и отливом внутренних течений чудовища. Красно-пурпурный мех, бесцветный в темноте; плавающие, касающиеся, соединяющиеся нейроны, после чего под давлением обстоятельств обрывающие связь, движущиеся дальше, формирующие новые паттерны привязанности и соединения, мысли и осознания. Смещающееся сознание, подвижная идентичность, перемещаемая самость, скользящая внутри, под и через сотни миллионов живых существ, каждое из которых имело усики и антенны, и свои способы подключения к синапсам сети, делясь собой и принимая в себя других, внося свою фрагментарную осознанность и воспринимая столько, сколько могло взять из этого потока шума и информации вокруг — бесконечного моря гула и смятения, которое каким-то образом обретало смысл, достаточный для сотрудничества ради высшей цели, безмолвно рождающейся из коллективных позывов жизни. Все эти разрозненные существа и создания сознавали друг друга — одновременное существование каждого живого элемента. Ешь и будь съеденным. Поедающие наслаждались не только вкусом плоти, в которую вгрызались, они испытывали мощный прилив ощущений, которые чувствовала их жертва, когда зубы хищника вонзались в неё. Жизнь живёт за счёт жизни. Всё ест всё остальное. И единственная разница между человечеством и Хторром заключается в том, что Хторр ощущал себя кормящимся на самом себе. Гигантская самопожирающая трапеза. Это и был Хторр во всей его поразительной целостности.
Меня опустили в яму. Стены резиновой плоти сомкнулись вокруг, почти до самой поверхности копошащейся жижи. Чей-то голос что-то выкрикнул, и тросы с рывком замерли и натянулись. Это была максимальная глубина, которую кто-то счёл безопасной. Они не хотели меня уронить. Не желали потерять. Боялись, что если я упаду внутрь или даже погружусь слишком глубоко, то окажусь подавлен и снова превращусь в лепечущего, психоделического психопата. Если бы у меня ещё оставалось чувство юмора — если бы во мне осталось достаточно человеческого для чувства юмора, — я бы протянул руку и схватил одну из тех ползучих тварей. Откусил бы от неё жирный кусок и объявил, что её нужно посолить. Но я знал, что этого не требуется. Внутри рыба-энтерпрайз была почти вдвое солонее, чем море, в котором она плавала. Ещё один показатель запредельного возраста океана, в котором она эволюционировала — где-то в другом месте, затерянном в седых воспоминаниях времени. Сколько времени ей понадобилось, чтобы найти дорогу сюда?
Я опасно раскачивался на расстоянии вытянутой руки над супом. Пришлось сменить позу. Экзоскелет подстроился, и я наклонился вперёд, широко раскинув руки и ноги, словно паря над зыбким красным ландшафтом. Он пузырился и вонял, как сернистая грязевая яма. Я закрыл глаза и пробовал на вкус. Слушал. Парил. Разделял. Уходил…
В человеческом языке нет такого слова. Это похоже на беспамятство, но тут было совсем не оно. Это ощущается как отсутствие сознания, но так тоже нельзя сказать. Можно назвать это всесознанием, но и такое определение будет неверным. Это всё вместе и ничего из этого. Всё равно что отпустить себя и растаять, когда все частицы «я» разлетаются во все стороны, скользя по поверхности сознания и идентичности, прикрепляясь, соединяясь, осознавая более масштабную самость, которая движется, чувствует, истекает кровью, ест и выделяет как процесс, который обрабатывает сам себя — и на этом фоне «я» едет, плывёт, летит, движется, сжимается, расширяется, существует и становится своей собственной малой частью общности — и всё это посреди моря шума, бесконечного гула живых существ, кричащих: «Я здесь!» — вот только нет никакого «здесь» и никакого «я», и, что самое важное, нет никакого «есть». Бытийность — это иллюзия. Нет ничего постоянного. Глагол «быть» создаёт иллюзию, будто это состояние является неотъемлемым элементом субъекта. Но нет, постоянства не существует, а существование — это разделяемое заблуждение, которое мы передаём следующему набору заблуждающихся, прежде чем уйти самим. И, подобно бесконечным розовым паутинам, они формируют и перекраивают повествование в своих собственных образах, в своей собственной исправительной спальне, и вот мы все там, спим вместе со своими желаниями.
Если бы у меня ещё оставалось чувство юмора, я бы рассмеялся. Не потому, что это смешно, а потому, что не смешно. Смешно то, что мы думаем, будто это так.
И всё это время я вдыхал песню рыбы. Чуял существ внутри и все их отдельные песни, столько, сколько мог почувствовать. Пробовал на вкус ароматы процессов чудовища, а люди оставили меня висеть там, затерянного в симфониях заражения.
Рыба-энтерпрайз — это не рыба. Она плавает в океане и растёт. Ест и растёт. Но это не рыба, она никогда ей не была. Это хторранский червь, гастропод. Гастропод — это слизень. Он не вырастает слишком большим. Может быть, размером с автобус. Когда червь становится слишком крупным, то больше не может поддерживать собственный вес. Он не способен съесть достаточно, чтобы прокормить собственный объём. Его органы начинают отмирать. И существа внутри него, симбиоты, партнёры, начинают питаться умирающими органами и брать на себя их функции. Когда сердце червя замедляется, слизни-насосы вокруг кровеносных сосудов берут работу на себя, питаясь из кровотока и расплачиваясь за это пульсацией. Когда лёгкие гастропода не могут извлекать достаточно кислорода из воздуха, они начинают отмирать, и другие существа занимают их место. В конечном итоге червь исчезает; остаётся только партнёрство, симбиотическая симфония, конвенция. Самоподдерживающееся биологическое сообщество. Таким образом червь продолжает расти и расширяться, привлекая к процессу новых партнёров, пока сам процесс не перерастает собственную способность к расширению и поддержанию себя. И тогда он распадается на более мелкие процессы, разваливается и становится следующей стадией своего существования. Это не смерть. Просто следующая фаза жизни, перемалывающей жизнь, чтобы распространить ещё больше жизни.
В океане червь становится островом. Его рот превращается в пасть, в собрание множества ртов. Он дрейфует, разворачиваясь по течению и сметая всё на своём пути, просеивая море ради пропитания. В его плоти укореняются, процветают и растут бесчисленные новые организмы, принимая на себя обязанности партнёров. Внутри плоти бестии существуют целые нации. Жизнь голодна, жизнь расширяется. Острова растут, поднимаются и опускаются. Иногда в теле рыбы-энтерпрайз образуются глубокие пропасти, где плоть разрывается, терзаемая напряжением собственной внутренней тектоники. Чудовище делится и фрагментируется, оставляя за собой окровавленную плоть множества более мелких островов. Но иногда, прежде чем это случится, течение выносит его к берегу, выбрасывая на горячие пески Байи, мерцающие скалы острова Ванкувер или цепляя за нефтяные вышки Прудо-Бей.
Рыб называют как шторма. Альберт и Бетти, Чед и Дебра. Эдвард и Фанни. Габриэль и Харриет. Айседора и Джун. Большинство старых рыб, вплоть до Фанни, давно выросли настолько, что не могли выжить. Они распались и стали Карлом и Леной, Максом и Норой, Оскаром и Пэтти, Куинном и Рут. Мы стояли на спине Солли. Солли был выброшен на берег и распадался. Не умирал, а просто менялся. Рыбы-энтерпрайз не умирают; сообщества заканчиваются, формируются и видоизменяются точно так же как бесконечные шелковистые нити розовой паутины, что пульсируют в ритме приливов и отливов внутри чудовища, внутри каждого существа в нём, внутри плоти каждого живого существа, которого может коснуться Хторр. Я существую, следовательно, я мыслю.
В море жили великие розовые киты. Горбачи, синие и кашалоты. Земные звери с хторранским мехом. Солли последовал за ними на север, в глубь Арктики, и выбросился на изрезанные берега самого холодного побережья Норвегии, где скалы, море и ледники спорили за превосходство в бесконечной битве погоды и эрозии, а волны окрашивались розовой кровавой пеной. Воздух вонял булькающими звуками, доносящимися из ямы; существа внутри кричали, хныкали, лопотали и пели, сливая все свои нужды и желания в общую песнь. Гул поднимался к темнеющему небу. Зловоние можно было почувствовать на вкус за сотню километров по ветру.
Затем тросы дёрнулись, и я поднялся прочь от кишащих внизу полчищ. Ни облегчения, ни сожаления. Момент закончился, и я отсоединился. Я парил. Чувства проводили перепись. Ощущение себя. Никакого смысла. При удалении общность распалась.
Меня опустили на ледяную спину зверя. Генерал Андерсон взял мои руки в перчатках в свои. Иллюзия близости. Навёл свои очки на мои. Иллюзия зрительного контакта. Он тихо заговорил:
— Что ты почувствовал на вкус?
Мне потребовалось мгновение, чтобы осознать, каталогизировать и осмыслить.
— Она не мертва. Не умирает. Делает то, что и должна делать.
Андерсон был достаточно мудр, чтобы подождать.
— Это инкубатор, — сказал я. — Точно так же, как гнёзда под рощами шамблеров являются инкубаторами, так и рыбы-энтерпрайз — это гигантские фабрики. Большое, тёплое и безопасное место для сборки всех частей экосистемы. Она плавает в океане, собирает питательные вещества, кормит себя и все свои части, а внутри всё бурлит, формируя все устойчивые связи, какие только возможны. А потом... в конце концов, она натыкается на континент. Это неизбежно. Она должна выброситься на берег, поскольку для этого создана. И когда это происходит, она не умирает, а просто распадается. И тогда все её отдельные части превращаются в то, во что они превращаются. Кто-то возвращается в море. Кто-то пускает корни на берегу. Другие со временем прогрызут себе путь наружу и отправятся на охоту. Задача рыбы-энтерпрайз — доставить огромный объём биомассы на поверхность суши. В этом её задача — одна из задач. Там, где есть земля, она доставляет себя и своих пассажиров на берег. Если земли нет, сама становится сушей. Представьте себе океан, полный этих существ. Хторр спроектирован, адаптирован, эволюционировал — выбирайте любое слово — так, чтобы найти способ процветать, куда бы ни упали его семена. Люди никогда по-настоящему не осознавали масштабов этого явления.
Андерсон кивнул.
— Мы знаем. Ты уже говорил об этом. Тысячью разных способов. До некоторых из нас начинает доходить.
— Если я не буду повторять, вы забудете. Так работают ваши мозги. Вы не умеете распознавать, когда не знаете, чего вы не знаете. Вы настаиваете на переводе в понятные вам категории, пропуская всё через фильтры того, что вам уже известно, думая, что если одна часть вселенной работает так, то и другая тоже. Но это не так. Добро пожаловать на Хторр.
Андерсон придвинулся ближе и переключился на частный канал.
— Маккарти? Помнишь, мы договаривались? Что я должен говорить тебе, когда ты ведёшь себя как высокомерный придурок? Я имею в виду, больше, чем обычно. Так вот, сейчас именно такой момент. — Он ткнул меня в грудь ладонью — и не один раз. Затем оттеснил меня подальше от остальных, за угол роллагона. Я замолчал и позволил ему выплеснуть гнев. Я мог подождать. Это был не мой гнев. Ему я, должно быть, казался бесстрастным. — Да, я знаю, через что ты прошёл, и как это на тебя повлияло. Я твоя нянька. Но я знал тебя и раньше, и ты уже тогда был высокомерным придурком. Так что у меня есть некоторое представление, сколько в этом от Хторра, а сколько от тебя самого, использующего Хторр как оправдание своего скотства. Мы миримся с этим, потому что ты полезен, но, честно говоря, нам уже надоедает. Это за гранью неуважения. Просто грёбаная трата времени. Ты ведёшь себя так, будто являешься каким-то высшим просветлённым существом, но на самом деле просто прячешься от настоящей правды.
— И что же это за правда?
— Сам догадайся, — отрезал Андерсон. — Если ты такой высший и просветлённый, это не должно быть проблемой. Ты уже должен был это увидеть. А теперь... — Он перевёл дух, выпрямился и снова стал генералом Андерсоном. — Просто ответь на вопрос, ради которого мы тебя сюда привезли. Это сработает? Мы сможем нейтрализовать эту штуку?
Я задумался. Обдумывал это с тех пор, как впервые учуял вонь чудовища за пятьдесят километров.
— Нет, — сказал я.
Андерсон никак не отреагировал.
— Почему?
— Я уже говорил вам. Ещё до того, как мы сюда прибыли. Повторял неоднократно. Это не одно существо. Если бы дело обстояло так, вы бы легко его убили. Сам размер стал бы его уязвимостью. Но в итоге вы всё равно получили бы пару квадратных километров мёртвой хторранской плоти. А это куда большая проблема, потому что мёртвая хторранская плоть — это место, где происходит хторранское разложение. Разложение — это не уничтожение, это просто биологическая трансформация жизни из одного состояния в другое. Мёртвый хторр любого вида — это просто площадка для роста другого набора хторранских существ, которые, в свою очередь, станут пищей для новых существ, и в итоге всё это оказывается ещё большим количеством хторранской плоти. Перестаньте думать об этом как о существе или даже наборе существ, и увидьте гораздо более масштабную картину. Вся экологическая система функционирует как процесс превращения местной биомассы в хторранскую, независимо от того, разлагается какая-то её часть или созидается.
Андерсон был явно раздражён. Раздражён отвлечением, уходом разговора в сторону. Тем, что не может получить чёткий и простой ответ. И в то же время раздражён собственным любопытством.
— Если ты и так знал, что обнаружишь, зачем приехал?
— Я прибыл, чтобы найти то, о чём сам не подозревал.
— И?..
— Там внизу не всё хторранское.
— Э?
— В этом супе живут земные существа. Я учуял камбал, крабов, мелких рыбёшек, возможно, даже атлантическую треску.
— Ты уверен?
— Вы погружали камеры в чудовище. У вас тысячи часов видео. Но вы и ваши яйцеголовые решили, будто всё, что вы видите — хторранское. Это не так. Хторранская экология приспособленческая. Она ассимилирует всё, чего касается. Как белые медведи. Как я. Всё, что вы видите в этом супе, — это хторранская экосистема, которая учится использовать то, что здесь уже есть. Жизнь на Земле адаптирована к выживанию на ней. Хторр готов принимать, адаптировать и брать новых жильцов, новых партнёров. Сообщество открыто для любого, кто может внести в него свой вклад. Когда вы закончите анализ видео, это станет очевидным. Хторр ассимилирует столько земной биомассы, сколько может осилить. Мы видели это в Амазонии. Это просто самый быстрый и лёгкий способ его роста.
По позе генерала я понял — он осознал. Это был ещё один способ проиграть войну.
— Перестаньте думать об этом как о войне, — сказал я. — Вот почему вы проигрываете.
Андерсон отмахнулся. Не то чтобы он не слышал. Не хотел слышать. Ещё не сейчас. Он всё ещё не был готов понять.
— Ладно. — Андерсон вернулся в настоящее. — Мы можем это нейтрализовать? — кивнул он в сторону буровой площадки.
Он уже знал ответ. Но ему нужно было услышать его от меня. Генерал назначил меня экспертом. Я был оправданием, снимавшим с него ответственность.
Я говорил медленно. Не для него. Для микрофонов. Для протокола.
— Закачка яда или радиоактивных веществ в эту штуку нарушит процесс локально. На какое-то время. Но в конечном итоге вы также отравите местную среду, как сушу, так и море, для большинства земных видов. Так что вы ничего не выиграете. Хторранские виды заселят территорию быстрее, чем земные.
— А как насчёт огня?
— Вы сами знаете ответ. У вас недостаточно людей и машин, недостаточно фосфора или надёжного способа его доставки. И даже если бы вы могли накачать эту штуку горючим, вам пришлось бы жечь её месяц или два, и даже тогда как минимум процентов десять её биомассы улетучится в воздух или вернётся в море. Соотношение затрат и выгоды не работает.
— Значит, мы возвращаемся к ядерному варианту?
Я кивнул в знак согласия.
— Сеть устройств, которые ваши люди закладывают в эту штуку, безусловно, испарит чудовище.
Я ждал его следующего вопроса.
— Это сработает?
Я поднял взгляд выше. Посмотрел вдаль. За краем серовато-розового ландшафта, на котором мы стояли, простирались бесконечные поля колотого льда. Я думал о той ярости, которую он хотел выпустить на волю, о том, как глубоко ядерное пламя выжжет всё до самого скального основания. Это был не столько рациональный анализ, сколько интуитивный. Прогнозы у него и так были. Повернувшись к нему, я дал ему половину того ответа, который он хотел услышать:
— Учитывая обстоятельства — да. Это сработает. Даст вам время. Но только здесь. Это локальное решение, а не общее.
— На данный момент этого достаточно, — недовольно пробормотал он и посмотрел на меня. Даже сквозь очки я видел горькое выражение его лица. — Людям дома нужно во что-то верить, чему-то радоваться. Если больше ничего... — Он замолчал. — Ну, если ничего другого нет, то это по крайней мере поднимет боевой дух.
— Да, — повторил я. — Если нет ничего другого.
Нам обоим было известно, что этого недостаточно.
Мы вернулись к задней части роллагона, на буровую площадку, где Дейл Хейл Барксдейл Третий как раз поднимался в воздух. Он увидел нас и помахал рукой. От этого движения его закачало на ветру.
— Какого чёрта, что ты творишь? — гневно выкрикнул Андерсон.
— То, зачем я сюда приехал — хочу взглянуть поближе. — Он махнул оператору крана, направляя себя вперёд.
— Отставить! — приказал Андерсон.
— Простите, генерал, — последовал ответ. — Я гражданский подрядчик. Работаю на «Барксдейл Индастриалс».
Кран повернулся, и Барксдейл поплыл над зияющей дырой в хторранском ландшафте. Он указал вниз, и тросы заскрежетали. Барксдейл погрузился в дымящуюся рану.
Поза Андерсона изменилась, он напрягся. Добром это не кончится. Генерал коснулся клавиатуры на предплечье, переключая ракурсы камер, пока в его очках не появилось крупное изображение спуска Барксдейла. Я сам вывел два разных ракурса — крупный план для левого глаза и широкоугольный для правого.
— Здесь внизу воняет, — крикнул Барксдейл.
— Ничего не трогай, — приказал Андерсон.
— Почему это? — Барксдейл уже тянулся вниз, как мог, словно хотел прощупать хторранскую плоть. Возможно, он собирался похвастаться по возвращении: «Да, я трогал внутренности рыбы-энтерпрайз!»
Прежде чем Андерсон успел ответить на вопрос Барксдейла, пальцы последнего коснулись тёмно-пурпурной кожи чего-то, похожего на гигантскую печень. Влажное и мясистое, оно пошло рябью. Барксдейл хихикнул. И коснулся снова. На этот раз оно содрогнулось. Он коснулся в третий раз, на этот раз ткнув его кулаком.
Это было ошибкой Барксдейла.
Тёмно-пурпурная штука, чем бы она ни была, развернулась быстрее, чем можно было предположить — она раскрылась, словно вся была одним ртом, и поднималась всё выше и выше, быстрее, чем могли крутиться лебёдки, быстрее, чем мог поднимать кран — высоко взметнулась, растягиваясь и дотягиваясь, чтобы проглотить Барксдейла, как большая белая акула, вылетающая из-под воды, атакуя несчастного тюленя. Она поглотила его целиком. На мгновение тварь-печень повисла на тросах — пурпурная мясистая бесформенная масса, с которой стекали слизь и кровь, кроваво-чёрный дождь желчи и мелких копошащихся существ, вытянутых вместе с ней. А затем, с ужасным влажным хлюпаньем, она соскользнула вниз по тросу, обратно в бурлящий суп существ под кожей. Трос качался туда-сюда, пустой. Захваты висели, сломанные и разжатые.
— Ну что ж, — сказал я наконец. — Он был прав. Не всё так плохо.
Генерал Андерсон проигнорировал нарастающий шум перед нами и уставился на меня в изумлении.
— Вот это тот Маккарти, которого мы знали и любили.
Унда-Храда, он же Зелёный 16-04 согласно Альманаху Трампа — что вовсе не означало чрезмерной склонности к изысканным искусствам галантности*; подобно своим братьям-демонам, Зелёный 16-04 признавал секс исключительно в форме разнузданных оргий, — посвистывая, захлопнул дверцу купе «Порше» и направился к входу в кафетерий. Головокружительная скорость (родстер выдавал целых 360 лошадиных сил) способствовала этому приливу хорошего настроения, довольно необычного для него. Назначенная накануне вечером встреча тоже сыграла свою роль. Если всё пройдёт по плану, Унда-Храда вскоре вернётся в свои пенаты нижнего мира, в Ла-Эр.
* «Vert» (Зеленый) намекает на французское выражение le galant vert (старый волокита, бодрый старик).
Он поправил очки Ray Ban, скрывавшие пылающее пламя его взора, и толкнул дверь заведения. Восхитительный аромат черничного пирога тут же заставил затрепетать его гиперчувствительные ноздри. Помимо прочих преимуществ, мир первоистоков обладал широчайшей гастрономической палитрой, о которой он точно будет жалеть, вернувшись под землю в свою эпоху, но сейчас было неподходяще время для сетований. И всё же, если бы ему удалось навязать в Ла-Эр вкус к кондитерским изделиям и моду на европейские спортивные машины, жизнь в инфернальных регионах Сорок Третьего эона наверняка бы значительно улучшилась. Он решил набросать меморандум на эту тему сразу по возвращении в бюро, пока размашисто шагал по центральному проходу.
Унда-Храда проигнорировал немногих посетителей, восседавших на табуретах у стойки, сосредоточив всё внимание на людях, сидевших поодиночке за столиками у панорамных окон, выходящих на бульвар. Вскоре он заприметил невысокого человека в чёрном (Армани? Он не был уверен, но костюм явно сшит на заказ), который макал пончик в чашку с кофе. Тот, едва завидев демона, жестом пригласил присоединиться. Его круглая лысая голова напоминала недозрелую дыню, а желтушный цвет лица усиливал это сходство. Несоразмерно огромный рот, вечно искривлённый в ухмылке, достойной хэллоуинской тыквы, завершал эту зловещую картину. Трудно было поверить, что такой персонаж носил прозвище Смеющийся Маг. И тем не менее это было так.
— Привет, Юкуну, — произнёс Унда-Храда, устраивая свою тушу на скамье из кожзаменителя напротив Смеющегося.
— Ш-шалют тебе, демон, — отозвался Юкуну, пережёвывая кусок пончика. Он проглотил его и продолжил: — Рад видеть, что ты проявляешь благоразумие. Да, я прекрасно знаю (он поднял пухлую руку, пресекая любые возражения), что у тебя нет выбора. Однако признай, что ситуация изменилась в твою пользу. Я мог бы проявить больше требовательности к месту и времени твоего изгнания...
Унда-Храда пожал плечами, что привело в движение завораживающую игру лишних мышц под тканью его гавайской рубашки.
— Я вполне мог бы ограничиться банальной Безысходной Инкапсуляцией, — продолжал Юкуну, небрежно размахивая половинкой пончика. — И сейчас ты бы покоился (прости мне эту вольность!) в шестнадцати милях под землёй, в компании одних лишь камней и мефитических испарений бездны. Но нет, вместо этого я отправил тебя сюда и сейчас, где ты можешь наслаждаться комфортом, который прежде был тебе неведом. Я ошибаюсь?
— Нет, и ты это знаешь, маг. Так что переходи к делу.
— Как идут дела в твоей сфере? — уклончиво произнёс Юкуну. — До меня дошли слухи, что тебе грех жаловаться. Я мало в этом смыслю, но как мне кажется, судя по твоему виду, мне не солгали. Ты процветаешь, разъезжаешь в карете, а облик твой более зверский, чем когда-либо, что у вашего брата считается признаком отменного здоровья.
Подобие улыбки обнажило корни клыков демона. Юкуну был прекрасно информирован. Бизнес никогда ещё не был столь прибыльным. Деньги текли рекой в кассы фирмы. Три последних фильма, выпущенных компанией Унда-Храды, в последние месяцы удерживались в лидерах проката в течение нескольких недель, сорвав куш по всей стране, прежде чем начать блестящую карьеру за рубежом.
— Не жалуюсь, — ответил демон. — Ты оставил в моём распоряжении большую часть моих сил, и я воспользовался ими, чтобы заметно улучшить условия своего изгнания. Обычаи и законы этой страны допускают множество практик, которые в Альмери или даже в Кутце сочли бы неприемлемыми или даже аморальными.
— Я далёк от мысли винить тебя за то, что ты подправил судьбу по своему вкусу, — ответил Смеющийся Маг. Он поглотил остатки пончика, запив их щедрым глотком обжигающего кофе. Затем, щёлкнув пальцами, подал знак официантке за стойкой, что его аппетит отнюдь не утолён. — Более того, я по достоинству ценю твои методы и результаты, поверь мне, — добавил он вполголоса, когда барменша поспешила к ним с кофейником, полным тёмного варева.
Обратное удивило бы Унда-Храду, поскольку качество выпускаемых им фильмов было неотъемлемой частью заклятия, удерживавшего его в плену. Он отказался от предложенного официанткой кофе, сгорая от нетерпения в ожидании окончательного предложения Смеющегося Мага. Ведь Юкуну явился лично (Унда-Храда всё ещё помнил удивление от факса, полученного несколькими часами ранее, когда он обнаружил подпись самого Смеющегося Мага внизу документа), чтобы обсудить условия расторжения связывавшего их контракта. Иными словами, он прибыл, чтобы серьёзно рассмотреть вопрос о снятии заклятия, которое уже порядочное время приковывало демона к холмам и студиям Голливуда.
Когда барменша отошла, Юкуну запустил руку во внутренний карман пиджака и достал конверт, который небрежно подтолкнул в сторону демона.
— Вот кастинг твоего последнего фильма, — прокомментировал Смеющийся Маг. — По крайней мере, те несколько звёзд, чьё участие в проекте доставило бы мне особое удовольствие. С ролями второго плана разберёшься сам. Ну же, открывай конверт, чего ты ждёшь?
Унда-Храда колебался. Он знал двуличие Смеющегося Мага, испытав его на себе, причём в весьма жёсткой форме — его присутствие в Голливуде было тому подтверждением. В конце концов демон подчинился и вскрыл пакет. Он прочитал список имён, написанных рукой самого Юкуну. Затем отодвинул конверт на середину стола.
— Последний фильм, значит? — произнёс он. — После него...
— ...ты сможешь вернуться в инфернальные регионы сорок третьего эона, даю слово, — подтвердил Юкуну. — Разумеется, прежде чем расторгнуть наш контракт, я хочу убедиться, что ты должным образом выполнил свою часть. Я многого жду от этого финального совместного производства. Так что не разочаруй меня. Встретимся здесь через шесть месяцев.
Смеющийся Маг залпом выпил кофе и изящным жестом вытер уголки своих мясистых губ, где блестели капли обжигающей черноты. Затем поставил чашку и исчез в облаке дыма, пахнущего арабикой.
Унда-Храда покинул кафетерий более прозаическим способом. Минуту спустя он уже мчался по автостраде, вдавив подошвой своего левого «Nike» педаль акселератора до самого пола.
***
Прошло шесть месяцев, в течение которых демон пребывал в привычном творческом неистовстве. Сбор навязанного Юкуну актёрского состава обошёлся ему дорого. Персонажи, выбранные его партнёром, предсказуемо были не в восторге от перспективы засветиться в финальных титрах, и ему пришлось прибегнуть к радикальным мерам, чтобы заманить их в свои сети.
Унда-Храда сменил родстер на внушительный внедорожник — сезон обязывал, хотя это понятие оставалось относительным на широте, где слово «зима» означало лишь лёгкую ночную прохладу и временное исчезновение сёрферов с пляжей. Ведя машину и позволяя внедорожнику плавно вписываться в повороты Малхолланд-драйв, он просматривал сцену из «Конца магов» на экране, встроенном в приборную панель.
В этой сцене члены компании магов, нанятые для совершения неизбежного квеста — эта часть сценария почти не менялась от фильма к фильму, так как оригинальность не была главной добродетелью целевой аудитории подобных постановок, — сражались с отрядом голодных деодандов в извивах подземного лабиринта. Бой превращался в резню, поскольку несчастные маги по прихоти сценария были лишены своих сил, и лишь юный герой спасался, чтобы затем оплакивать потерю старых товарищей (сцена, сочащаяся пафосом и слащавостью, которые так обожают люди). Демону не надоедали крупные планы, вставленные через равные промежутки времени, на которых были видны лица магов, искажённые смесью страха, ненависти и страдания, когда гибридные монстры кромсали их на куски. Игра была более чем натуральной. Критики снова будут превозносить талант графических дизайнеров из «Кутц», которые лучше всех умели придавать своим виртуальным актёрам выражения редкого реализма. Это качество лежало в основе успеха таких фильмов, как «Затерянные в неизвестности», «Пленники странного» или «Поражение архимагов». Нет сомнений, что «Конец магов» также завоюет признание как журналистов, так и публики.
Внедорожник заехал на парковку кафетерия и замер у входа. Перед тем как выключить зажигание, Унда-Храда нажал кнопку ускоренной перемотки на DVD-плеере. Персонажи пустились в безумную джигу, декорации сменялись с головокружительной скоростью, одна великолепнее другой — демон отметил про себя, что нужно поздравить команду графиков, которые действительно из кожи вон лезли, прорабатывая мельчайшие детали экстравагантных панорам воображаемого мира, где действовала компания магов. Разумеется, некоторые особенно мрачные и истерзанные пейзажи подозрительно напоминали инфернальные регионы, откуда он был родом. Демон сумел вдохновить свою команду своими якобы художественными видениями вселенной скалистой тьмы. Укол ностальгии пронзил его внутренности при мысли о том, что скоро он вернётся на свою сернистую родину.
Он переключился на обычный режим, когда начались финальные титры. С ироничной улыбкой он читал, в то время как динамики транслировали хит, специально написанный Aerosmith — выгодный способ для старых хард-рокеров удерживаться в топ-10 за счёт популярности продукции «Кутц»:
Оригинальный сценарий: Эдди Рада
Создание персонажей: Юкуну Смеющийся
Графическая концепция: студия «Кутц»
Озвучивание:
Плюк-ученик — Эдвард Ферлонг
Зараидес Мудрый — Джордж Клуни
Фианостер — Энтони Хопкинс
Фарезм — Вуди Аллен
...
Унда-Храда остановил воспроизведение и извлёк диск из лотка, после чего убрал его в пластиковый конверт без названия и сунул во внутренний карман своего спортивного пиджака. Он будет немного скучать по приятным моментам, проведённым в компании звёзд, которые наперебой предлагали свои услуги для дубляжа героев «Конца магов». Он много смеялся с Вуди, всё таким же забавным, несмотря на закат карьеры; предавался незабываемым вакханалиям в компании Джорджа; вёл захватывающие беседы об эволюции изящных искусств с Энтони и ходил с юным Эдвардом по модным клубам. Но всё это казалось ничтожным в сравнении с удовольствиями, которых его лишило изгнание.
Он пожал плечами, взял портативный плеер, лежавший на пассажирском сиденье, и вышел из машины.
Юкуну ждал его на том же месте, словно провёл здесь последние шесть месяцев, поглощая обжигающий кофе и слишком жирные пончики. Только одежда указывала на то, что прошло некоторое время. На этот раз Смеющийся Маг выбрал твидовый костюм в чистейшем британском стиле. Со своим лунообразным лицом и напускной чопорностью он выглядел так, будто сошёл прямо с экрана фильма Джеймса Айвори.
Демон сел, стараясь скрыть нетерпение.
— Привет, Унда, — панибратски начал Юкуну. — Выглядишь неважно. Из чего я делаю вывод, что ты не жалел сил. Результат соответствует ожиданиям?
— Суди сам, — бросил демон, пододвигая плеер к Смеющемуся Магу. Он вставил серебристый диск в прорезь на задней панели устройства, откинул мини-экран и нажал клавишу воспроизведения. Юкуну вставил наушники в свои большие уши и погрузился в созерцание эпизода перед титрами.
Унда-Храда прекрасно помнил выбранный план — панорамный вид Далёкой Страны (заглавные буквы обязательны), бледную копию Альмери, воссозданную компьютерной магией, которая сама по себе была лишь блёклым суррогатом истинного могущества. Звуки синтезатора в самом напыщенном стиле сопровождали восход огромного усталого солнца, висящего так низко над горизонтом, что оно, казалось, вот-вот срежет горные хребты вдали. Подобные заезженные эффекты тем не менее удовлетворяли десятки миллионов зрителей, жаждущих героических клише. Унда-Храда всё ещё поражался интересу людей этой эпохи к этим историям, похожим одна на другую и бесконечно далёким от того, чем на самом деле была жизнь — и смерть! — в Альмери. И всё же они трепетали, следя за подвигами виртуальных героев продукции «Кутц», дрожали во время пугающих сцен (даже если нарастание саундтрека всегда предупреждало о внезапном появлении враждебного существа), волновались, когда добрые колдуны гибли под когтями невероятных для них монстров, и наконец облегчённо вздыхали, когда юный послушник завершал свой квест.
Полтора часа спустя Юкуну отложил наушники и осушил свою двенадцатую чашку кофе. Судя по злобной ухмылке на его губах, он был вполне доволен.
— Думаю, я не скоро забуду выражение лица старого доброго Фианостера, когда деоданд вскрывает ему брюхо одним ударом когтей, — сказал он. — А как Фарезм пускается наутёк, не замечая, что его голова осталась в пасти противника! Ну и потеха! Что касается Зараидеса, признаюсь, мне было немного жаль его, когда он нырнул в огненную реку, спасаясь от преследователей, но я не мог допустить, чтобы этот идиот пытался мне вредить, верно?
— Да, — подтвердил Унда-Храда, — ты прав. Но теперь никто не решится им подражать. Ты избавился от своих последних врагов.
— Это правда, и я благодарю тебя за это. Ты проделал отличную работу.
— Тогда сдержи слово и сними заклятие, удерживающее меня в плену здесь, — бросил демон.
Юкуну помедлил, пережёвывая очередной пончик, прежде чем ответить. Одновременно он подал знак официантке, что его чашка снова пуста.
— Мы действительно рассматривали эту возможность, только вот... (под рубашкой демона сократились бесчисленные мышцы). Пойми меня, я не могу идти даже на малейший риск. Как я могу быть уверен, что по возвращении домой ты не начнёшь распространять ложные домыслы на мой счёт? Ты же знаешь магов — они всегда готовы поверить любой сплетне. Я уже представляю, как они оспаривают мою новую власть, придираясь к методам, использованным для устранения конкурентов... Нет, я не могу себе этого позволить.
Стиснув челюсти, Унда-Храда ждал последнего удара, подавляя желание вцепиться в горло Смеющегося Мага — бессмысленный жест, разве что в надежде заставить того испариться. Появилась официантка, наполнила чашку мага и бесшумно исчезла. Юкуну продолжил:
— С учётом сказанного, я не хочу быть неблагодарным. Ты оказал мне услугу, и я этого не забываю. Я устрою так, чтобы твоё изгнание — окончательное, теперь это решено — было максимально приятным. Поэтому я не лишу тебя тех немногих сил, что способствовали твоему блестящему профессиональному взлёту, за исключением одной. Ты, конечно, догадываешься, какой именно?
Демон кивнул, дрожа от негодования. Юкуну продолжал:
— Не может быть и речи о том, чтобы ты снова разгуливал по Альмери, пусть даже для того, чтобы ловить бедных наивных колдунов в сети своих машин... Кстати, прежде чем я откланяюсь, не удовлетворишь ли ты моё любопытство? Как именно ты это делал?
— О, это было не так уж сложно, — иронично заметил демон. Он сделал глубокий вдох. Унда-Храда ждал этого момента шесть месяцев, уверенный, что Смеющийся Маг захочет узнать секрет метода, ведь его тщеславие не удовлетворилось бы простыми догадками. И этот же порок теперь мог помочь ему повернуть ситуацию в свою пользу. — Разве ты не знаешь, как велико тщеславие магов, о Юкуну, который ныне стал могущественнейшим из них, — продолжил Унда-Храда, не обращая внимания на гримасу, исказившую черты собеседника. — Все они жаждут славы, известности, выходящей за рамки того скромного престижа, коим пользуются на местах. Тебе ли об этом не знать?
— Да, допустим, но всё же, что это за машина, которую ты так искусно сотворил? — спросил Смеющийся Маг, поднося чашку к губам.
— Я как раз к этому подхожу. Что можно предложить прославленному мастеру заклинаний, чего не может дать его искусство? Фарезм, Фианостер и прочие были достаточно талантливы, чтобы возводить фантастические дворцы или порабощать целые народы. Однако их сила оказалась бесполезна для обретения того, чего им не хватало больше всего.
— И чего же?
— Популярности. Общественного признания. Это мог дать им только Голливуд.
— И как ты их убедил?
— Легко. Благодаря тому самому прибору, что у тебя в руках.
Юкуну, казалось, только сейчас заметил, что так и не выпустил из рук портативный DVD-плеер.
— Этим? Твоим ящиком с картинками? — удивился он, подозрительно оглядывая тонкий металлический прямоугольник.
— Да. Поверь, никто не устоял, когда я показал им несколько знаменитых человеческих постановок нынешней эпохи... В особенности ту бесконечную и нелепую эпопею, где компания героев ищет глупое кольцо под предводительством гнома. Все они были особенно впечатлёны магом с окладистой бородой и в остроконечной шляпе. Они сдались, когда я сообщил им, что нет ни одного человека, который не знал бы имени Гэндальфа.
— Неужели? Этого хватило?
— Я добавил к этому немного профессионального мастерства, чтобы не промахнуться, но мне никогда не приходилось перебарщивать. Не то что сейчас...
Выражение лица Смеющегося Мага застыло, превратившись в идеальное воплощение сомнения.
— Что ты хочешь сказать? — Он вертел плеер в руках, осматривая его со всех сторон, прежде чем с презрением оттолкнуть его в сторону владельца. — Пфф! Ты просто пытаешься меня напугать. Никакой магии здесь нет.
— Точно. Я никогда не утверждал, что этот прибор таит в себе иную силу, кроме той заворожённости, которую он вызывает в слабых умах. Зато этого не скажешь о напитке, который ты с таким наслаждением поглощаешь с тех пор, как обнаружил здесь его существование.
Юкуну вздрогнул. Унда-Храда не дал ему времени выразить протест.
— Особый аромат кофе, подаваемого в этой стране, идеально маскирует горьковатый привкус — совершенно невыносимый для утончённого нёба — эликсира под названием «Я здесь, и я здесь останусь»*, рекомендованного в ситуации, которая нас занимает. Субъект, попавший под действие настоя, остаётся неразрывно привязанным к месту и, следовательно, к эпохе, где он поглотил его в достаточном количестве. Если я не ошибаюсь, это твоя тринадцатая чашка, не так ли?
* Выражение «J’y suis, j’y reste» («Я здесь, и я здесь останусь») приписывается французскому маршалу Мак-Магону после взятия Малахова кургана в 1855 году.
Юкуну разразился проклятиями, тщетно пытаясь вырваться из хватки голливудского континуума. Ему удавалось лишь вызвать несколько струек дыма, подпаливших твидовый костюм; его магия, подавленная действием дозы эликсира, испускала последние вздохи.
Унда-Храда повернулся к витрине. Он любовался линиями своего внедорожника и формами молодой женщины, занявшей место на пассажирском сиденье. Разъярённый Юкуну проследил за его взглядом и узнал официантку.
— Стерва! — прошипел он. — Что ты ей пообещал за сотрудничество?
— Неплохая, а? — сказал демон. — У неё фактурная внешность, верно? Отлично будет смотреться в роли эльфийки... Я же говорил тебе, никто не устоит перед зовом славы. Что касается тебя, — добавил он после короткого колебания, — то тут и искать ничего не надо: я приберёг тебе главную роль в моей следующей постановке.
— И как она будет называться? — спросил бледнеющий Юкуну.
— «Крепкий кофе», — произнёс демон, наконец-то позволив себе расхохотаться во всё горло. — Как видишь, я меняю героическое фэнтези на комедию. Гарантирую тебе оглушительный успех.
— Ничтожество! Как ты посмел, после всего, что я сделал...
— Ой, замолкни! Меня удивляет твоя реакция. Я предлагаю тебе стать звездой, а ты меня оскорбляешь. В таких условиях я предпочитаю уйти.
Унда-Храда сделал вид, что встаёт.
— Погоди, не уходи, — взмолился Юкуну. — Ладно, твоя взяла. Я снимаю заклятие изгнания. Только не оставляй меня гнить здесь.
— Даю слово. Я, конечно, знаю антидот для «Я здесь, и я здесь останусь», однако ни на грош тебе не верю. Поэтому сообщу его рецепт только когда вернусь в инфернальные регионы Кутца в Сорок Третий эон. Не раньше.
Юкуну выругался. Затем, с горящими, точно угли, глазами, он принялся нараспев произносить заклинание на языке магов Альмери. Тотчас Унда-Храда почувствовал, как чары спадают. Он безошибочно понял, что путь в Кутц теперь открыт.
— Благодарю, — сказал он. — Мне искренне понравилось работать с тобой. Но думаю, пришло время вписать слово «КОНЕЦ» в титры нашего сотрудничества.
Унда-Храда покинул кафетерий под поток ругательств. Снаружи бледное зимнее солнце согревало асфальт парковки. Он подмигнул молодой женщине, ожидавшей в машине, и сел за руль.
— В путь, к славе, детка. Я обещаю тебе роль всей твоей жизни...
Смех демона зазвучал громче, когда он ударил по газам, направляя внедорожник на бешеной скорости по пустынному бульвару прямо в стену знакомой тьмы, поднимавшуюся на горизонте.
*
Жоан Элио родился в 1970 году во Франш-Конте, а ныне живёт в Шампани, где с сентября 2002 года посвящает себя исключительно чтению и письму — именно в таком порядке предпочтения. До этого он кормился за счёт министерства национального образования — да воздастся этой достойной восхищения институции. Он пишет научную фантастику и фэнтези уже около десяти лет, профессионально публикуется с 1999 года. Элиот — плодовитый автор: на его счету два десятка рассказов в различных журналах и антологиях, а также три романа в жанре альтернативной истории, в числе которых «Знает только Луна» (La Lune seule le sait), вышедший в издательстве Mnemos и получивший премию Рони-старшего в 2001 году. В 2003 году выйдут ещё три романа в разных жанрах (космоопера, хоррор, фэнтези). Также в издательстве Imaginaires Sans Frontières запланирован выход его первого сборника рассказов.
Физическое пространство, в котором мы и миры движемся и существуем, легко может быть принято как необходимое и абсолютное условие бытия, единственная форма вселенной, которая возможна или даже мыслима. Математики могут изобретать фиктивные пространства более высоких измерений, чем наше собственное, но интуиция подсказывает, что это не более чем идеалистические выдумки, которые нигде не могут быть воплощены в реальности и, следовательно, не заслуживают в полной мере названия «пространства». Знакомое нам пространство, обладающее свойствами симметрии и непрерывности, является тесным и автоматически сопутствующим фактором любой вселенной, содержащей объекты и события, и потому оно неизбежно; без пространства в нашем понимании существование было бы невозможно. Обывательский ум принимает это представление без вопросов; глубокомысленные философы говорили о симметричном, непрерывном трёхмерном пространстве как об априорном мировом принципе, противоречие которому осталось бы противоречием даже в сознании бога. Однако это убеждение не только не имеет аксиоматического обоснования, но и, как я попытаюсь показать ниже, является ложным.
Я как раз выкурил свою вторую трубку опиума и погружался в приятную задумчивость. Запах опиума, сладкий, приторный и совершенно уникальный, всё ещё висел в воздухе моего кабинета, смешиваясь с ароматом полированных книжных шкафов красного дерева и благоуханием цветов из сада. Сквозь открытое окно я видел этот сад с его симпатичными кустами и причудливыми дорожками, а за ним — красный шар далёкого солнца, погружающийся в слои розовых и синих облаков.
Моё внимание, однако, было сосредоточено на шахматной доске передо мной. Пожалуй, тут следует сказать несколько слов о себе. Я полагаю, что моё краткое участие в «ортодоксальных» экспериментальных исследованиях позволяет мне называть себя человеком науки, хотя в наши дни мои занятия носят скорее математический и дедуктивный характер. Некоторых удивит, что моим главным интересом на протяжении всей жизни была алхимия. Я сам с некоторым усердием практиковал герметическое искусство, хотя бы для того, чтобы самому почувствовать тот священный трепет и ощущение божественного присутствия, которое испытывали мои предки-алхимики при манипулировании химическими составляющими мира. Поэтому я знаю, что такое искать prima materia (которую другие называют философским камнем, являющимся корнем трансформации), и долго и глубоко размышлял над основополагающим базовым руководством — Изумрудной скрижалью Гермеса Трисмегиста.
В отличие от большинства современников, я не склонен верить в то, что алхимия устарела из-за современной науки. Скорее, её несовершенные методы и теории были временно опережены, в то время как суть этого искусства остаётся нетронутой. В не столь отдалённом будущем благоговейный поиск prima materia может вновь начаться во всём блеске символизма, но с использованием лучших ускорителей частиц. Если взгляды, которые я демонстрирую, кажутся идущими вразрез с духом индуктивной науки, то позвольте признаться, что мои мысли иногда блуждают, к добру или к худу, за пределами тех рамок, в которых обитают более активные члены научного сообщества. Я считаю, что есть смысл в том, чтобы оглядываться на историю науки так же, как и смотреть вперёд, в будущее. Я, например, не загипнотизирован успехом атомной теории, как практически все мои коллеги. Если мне будет позволено так выразиться, то возражения против атомистического взгляда на природу, перечисленные Аристотелем, до сих пор не были опровергнуты. Эти возражения всё ещё в силе, и в конечном итоге на них придётся ответить — или подтвердить их — на уровне субъядерной физики.
Опиум обладает удачным сочетанием свойств: он вызывает чувство расслабленности и благополучия и одновременно открывает внутренние двери разума в царство яркого творчества. Считается, что под воздействием опиума Кольридж увидел во сне поэму «Кубла Хан», из которой ему удалось запомнить лишь фрагменты. Благодаря опиуму я встретил своего нового, хотя, к сожалению, вскоре покинувшего меня друга — Шахматного Коня.
Шахматная доска, если повторить очевидное, состоит из 8 х 8 позиций, или клеток, расположенных в виде прямоугольной сетки. Для нас шахматная доска представляет собой своеобразно ограниченный мир. Сущности или фигуры этого мира отличаются друг от друга только своей способностью к передвижению: пешка может двигаться только вперёд, на одну клетку за раз; ладья ходит в продольном направлении на расстояние до восьми клеток, слон — аналогично по диагонали, а конь способен переместиться в противоположный угол прямоугольника 2 х 3. Для всех фигур движение всегда происходит непосредственно из клетки в клетку, при этом между клетками не существует никаких промежуточных положений: ни одна из фигур не обладает способностью к непрерывному, недискретному движению, которым мы наслаждаемся в нашем собственном мире. С другой стороны, никто из нас не обладает способностью к мгновенному переходу из одного места в другое, которой обладают шахматные фигуры, особенно конь, которому не мешают промежуточные препятствия.
Быстрая череда подобных мыслей проносилась в моей голове, пока я пристально смотрел на шахматную доску, якобы изучая сложившуюся на ней партию, которую вёл по переписке с далёким корреспондентом. Как это иногда случается при курении опиума, время внезапно замедлилось, и мысли, казалось, приходили с невероятной скоростью и ясностью. Обычно, размышлял я, человек без колебаний предположит, что наш реальный физический мир превосходит мир шахматной доски, потому что количество мест, которые мы можем занимать, не ограничено. Никакие произвольные законы не мешают мне передвигаться как угодно по кабинету, саду или загородной местности за его пределами. Но так ли это важно? Смысл шахмат заключается не в сильно упрощённой пространственно-временной среде, а в отношениях, в которых фигуры находятся друг к другу. По этому последнему критерию наша собственная степень свободы подвергается резкому сокращению: количество позиций, которые я могу занять по отношению к своей жене, друзьям или работодателю (хотя, поскольку я на пенсии, у меня нет работодателя), отнюдь не велико; по сути, оно ничтожно в сравнении с бесконечным количеством отношений, которые могли бы получиться при математической перестановке всех возможных местоположений в нашем континууме физического пространства. Таким образом, не является ли необоснованным предположение, что наш собственный мир непрерывных последовательных движений логически более фундаментален для природы или богаче по содержанию, чем мир, основанный на принципе шахматной доски, включающий дискретные переходы между непрерывными локациями?
Я дошёл до этого момента в своих рассуждениях, мчавшихся стремительным экспрессом, когда перед моими ошеломлёнными глазами шахматные фигуры, словно внезапно включённая машина, начали метаться по доске, перескакивая с клетки на клетку с резкостью мигающих световых узоров на консоли компьютера. После этого короткого суматошного представления они выстроились в чёткой формации, оставив центр доски пустым, и замерли, за исключением белого королевского коня, который замерцал среди них в своей манере угловых поворотов, описывая головокружительный, но изящный арабесковый круг по доске, прежде чем закончить движение в центре, где он повернулся ко мне, слегка поклонился и поднял голову, чтобы заговорить со мной словно бы издалека, несколько резковатым, напоминающим ржание тоном.
В моём одурманенном состоянии это событие не вызвало у меня того избытка недоумения и недоверия, который, полагаю, стал бы моей нормальной реакцией. Конечно, я был удивлён. Не каждый день шахматный набор проявляет собственную жизнь, а фигуры остаются настолько верны своей формальной природе, установленной правилами, что перемещаются из одного положения в другое, не утруждая себя пересечением пространства между ними. Добавлю для протокола: не то чтобы фигуры проявляли какую-то небрежность или лень, или срезали путь. Чтобы переместиться, скажем, с b4 на h4, ладья должна была проявиться во всех промежуточных клетках, чтобы показать, что она шла по определённому маршруту и путь был свободен, — только конь переносился в свой противоположный угол, не обращая внимания на то, что могло его окружать. Однако эти проявления были крайне мимолётными, и ладью никогда не видели в промежутке между соседними клетками — по той простой причине, что в шахматной игре нет никакого «между соседними клетками».
Но я забегаю вперёд. Моё изумление было столь велико, что я пропустил первые слова Коня, и ему пришлось повторить их. Он сказал:
— Мы с благодарностью вступаем в ваше убежище.
Его голос, как я уже сказал, звучал словно издалека, с сухим, ржущим оттенком в тоне. Но не холодным и не неприятным; напротив, он был сердечным и цивилизованным. Я ответил:
— Я не знал, что вы нуждаетесь в убежище, но раз так, добро пожаловать.
В ретроспективе может показаться, что мои слова были плодом веских раздумий, но на самом деле они были легкомысленными и импровизированными — единственный ответ, который мой мозг смог сформировать в невозможной ситуации. Так начался мой разговор с Шахматным Конём, самый странный и информативный разговор из всех, что я когда-либо вёл.
Моё изумление было настолько велико, что я с неестественным спокойствием принял заявление Коня о том, что он — исследователь космоса. Однако чувство возбуждения вернулось, когда он пояснил, что он не такой исследователь космоса, какой мог бы представиться при этой фразе в нашем воображении, а исследователь альтернативных типов пространственных структур, которых, как он заверил меня, во вселенной великое множество. То, что мы соизволим называть сидерической вселенной, то есть вся система пространства-времени, наблюдаемая нами с Земли, является лишь одной из огромного диапазона различных систем. Ещё более поразительным в тех обстоятельствах было откровение, что Конь прибыл из системы пространства, идентичной той, которую я рассматривал мгновением ранее! Она была аналогична игре в шахматы, где пространство вместо того чтобы быть непрерывным и однородным, каким мы его знаем, состоит из дискретных локаций, бесконечных или, во всяком случае, неопределённых по количеству, к которым сущности могут обращаться мгновенно и в любом порядке. Не существует протяжённой пространственной структуры, в которой эти локации упорядочены или выстроены, и все локации одинаково доступны из любой начальной точки (при условии, что они ещё не заняты). Однако сущность в данный момент времени может занимать только одну локацию, и в этом заключается принцип порядка в этом почти непостижимом мире. Структуры, системы и события состоят из запутанных арабесковых узоров, порождённых чередой перемещений, и из игровых отношений, которые связывают эти манёвры в единое целое. Аналогия «большого расстояния» у шахматных существ принимает форму особенно сложной последовательности локаций; в ином случае последовательность соответствовала бы особенно хитроумной конструкции или устройству — шахматный народ почти не делает различий между этими двумя интерпретациями.
Подобно обитателям шахматной доски, сущности этого пространства (которое я назову локационно-переходным) различаются по дальности и изобретательности своих перемещений. Примитивные организмы могут лишь медленно переходить из одной локации в другую без какой-либо схемы или направления, подобно пешкам, в то время как наиболее развитые разумные виды, такие как мой друг Конь, достигли головокружительных свершений, заложенных в возможностях этого царства. Их самым ошеломляющим достижением были путешествия в другие пространства; это осуществлялось с помощью опасной, почти бесконечно долгой серии переходов, выполняемых на колоссальной скорости и составляющих схему такой тонкости и сложности, что мой разум не мог даже надеяться её постичь. В самом деле, даже в пространственном мире Коня это понимали лишь немногие, и для их науки то был триумф, сопоставимый с высвобождением атомной энергии из материи в нашем мире.
Проницательный читатель, проследивший за мной до этого момента, может справедливо удивиться совпадению, которое привело этих причудливых путешественников ко мне именно в тот момент, когда я теоретически размышлял о чём-то, напоминающем их родное пространство. Этот вопрос также занимал меня больше всего, но, как сказал мне Конь, никакого совпадения здесь вовсе не было. Войдя в наш континуум (что Конь и подчинённые ему спутники сделали косвенно, через другие миры, не столь непривычные для них), исследователи космоса запутались и потеряли ориентиры, словно блуждая в море первородного хаоса, где не действовали никакие законы, существование которых они могли бы предположить, включая те, что были накоплены в результате их обширного опыта исследования пространственных систем. Затем, подобно слабому маяку в непознаваемом лимбе, они увидели крошечный оазис упорядоченного пространства и, проявив большое мастерство и удачу, сумели направить свой корабль к нему.
Этим оазисом была моя шахматная доска. Конечно, не сама по себе доска — десятки тысяч шахматных партий, проходивших в то же самое время, не привлекли их внимания, — а тот факт, что она была освещена и сделалась реальной благодаря мыслям, которые я лелеял, глядя на неё, наполняя её концепциями, которые, пусть и неуверенно, приближались к условиям их родного мира. Следовательно, я был обязан этим визитом менее значительному, но более правдоподобному совпадению: шахматам и опиуму.
Как бы то ни было, посадив свой корабль на доску и тем самым подчинив его действию поддерживаемых внутри него иномирных законов, они произвели простые манипуляции с фигурами, чтобы подать сигнал о своём присутствии и установить связь — при этом сам корабль и его обитатели не были для меня видимы или даже представимы, так как не имели с нашим миром общей пространственной метрики.
Читатель, всё ещё сомневающийся в моей правдивости, также наверняка захочет узнать, как это Конь говорил со мной по-английски. Ужасающие трудности, возникающие при любом другом объяснении, искушали меня решить, что на самом деле мы вовсе не говорили, а только обменивались мыслями. И всё же мои более грубые и упрямые воспоминания опровергают эту уловку: мы в самом деле говорили, воздух вибрировал и доносил до меня тонкие, сухие тона голоса Коня. Его собственные замечания по этому поводу были небрежными и сбивающими с толку. Во вселенной вряд ли существует язык, который нельзя было бы освоить менее чем за минуту, сказал он, при условии, что это язык реляционного типа , каковыми почти все они и являются. Моё собственное недоумение, казалось, немного его обескураживало. Единственный комментарий, который я могу добавить после долгих размышлений, заключается в том, что для локационно-переходного существа то, что он говорил, вполне может быть правдой. Язык, как он указал, в значительной степени касается отношений между вещами и понятиями. Для Коня реляционные связи — это сама ткань жизни, и наше собственное их понимание он счёл бы стоящим на уровне тяжёлой дебильности, если не сказать хуже.
В нашем мире владение хотя бы малой долей его понимания отношений, которые для нас так важны, но которыми так трудно управлять, сделало бы нас великими мастерами стратегии, и я уверен, что никакая сила не смогла бы противостоять такому знанию.
Но здесь кроется противоречие: Конь и его команда пришли ко мне за помощью. Они находили условия нашего трёхмерного континуума такими же непостижимыми и хаотичными, каким мы нашли бы их собственный мир. Они даже не смогли установить, что это за тип пространства, и умоляли меня объяснить его законы, чтобы суметь найти из него выход.
Имелась определённая ирония в том, что меня просили описать мир, который я знал, в тот время как я сам жаждал расспросить Коня о его мире (в самом деле, моё воображение было на грани взрыва — существовали ли в локационно-переходном пространстве галактики, звёзды и планеты? Нет, конечно, их не могло в нём быть: такие вещи были продуктом непрерывного пространства. Что же там тогда было? Какая-то параллель с нашими явлениями реального мира должна существовать, но как я ни старался, у меня никак не получалось нарисовать её в своём уме). Однако крик о помощи не может остаться без ответа, и я приступил к объяснениям.
Это было настоящим испытанием для интеллекта — описывать нечто совершенно известное существу, чьи представления абсолютно отличаются от твоих собственных. Сначала мне было очень трудно объяснить правила и ограничения, по которым мы, стереосущества (именно это слово я решил использовать для описания наших пространственных характеристик), вынуждены упорядочивать свою жизнь. В частности, до понимания Коня было трудно донести, что для перехода из точки А в точку Б базовая стратегия состоит в том, чтобы двигаться по прямой линии. Надо отдать им должное, команда шахматных существ уже экспериментировала с идеей, что может потребоваться какое-то непрерывное движение, но в их представлении естественной его формой было движение по кругу. Увидев мою шахматную доску, они направились в противоположную сторону и приблизились к ней, описав идеальный круг диаметром в несколько раз больше нашей галактики. Я не мог не восхититься математическим мастерством, которое поместило точку старта и пункт назначения на окружности этого круга.
После нескольких неудачных попыток Конь успешно освоил необходимые концепции и сумел идентифицировать класс пространств, к которому принадлежало наше. Оказалось, что с другими мирами этого типа они уже сталкивались в своих прежних изысканиях. Они считались опасными, но ни одно из них, сообщил он мне, до сих пор не оказывалось таким опасным и странным, как это, и столь трудным для передвижения в нём. Он всё ещё не мог визуализировать наше пространство, но я, по-видимому, дал ему достаточно информации, чтобы бортовой компьютер корабля проложил курс домой (компьютеры, как их, так и наши, как известно, не подвержены ограничениям воображения).
Во время разговора я, естественно, поинтересовался его мнением о различных современных теориях пространства, в котором мы обитаем: о пространстве Римана, пространстве Пуанкаре, специальной и общей теории относительности. Является ли наше пространство положительно или отрицательно искривлённым? Сферическим, параболическим, седловидным, и есть ли у него вообще какая-то кривизна? Конечно ли оно или бесконечно? Я ознакомил Коня с уравнением общей теории тяготения и предложил его прокомментировать:
Его ответ на всё это был обескураживающим. Единственным определённым фактом, который он мне сообщил, был тот, что наше пространство бесконечно. Что касается уравнения Эйнштейна, то Конь сказал, что оно даёт лишь приблизительное, поверхностное описание поведения и не раскрывает никакого закона. Он сказал мне, что в нашем континууме движение зависит от набора расширений...
«Вся наша идея анализа пространства с помощью измерений неадекватна и искусственна — сообщил Конь. — Это понятие является внутренним побочным эффектом нашего восприятия, и для любого постороннего, например, из другого типа пространства, оно не является ни осмысленным, ни описательным. Сущность пространственной структуры чаще выражается простой максимой, которая может показаться ситуативной и эмпирической, но на самом деле содержит зерно её специфического закона». При этом я не удержался и перебил его, похваставшись, что в частном порядке когда-то пришёл к такому же выводу, и что если бы мне пришлось сформулировать основной физический закон нашего пространства (которое я тогда называл Вселенной), то он заключался бы в том, что, двигаясь к любому объекту, человек неизбежно удаляется от какого-то другого. Конь похвалил меня за проницательность; его бортовой компьютер в этот самый момент выдавал следствия формулировки, весьма близкой к той, что я пришла в голову мне.
После этого Конь выразил мне благодарность и объявил о своём намерении уйти. Я умолял его остаться на некоторое время, но он ответил, что продолжение сопряжения пространственных законов корабля (то есть локационно-переходных законов) с фигурами на шахматной доске приводит к истощению силовой установки. С чувством вины признаюсь, что позволил эгоизму взять здесь верх. Разве он не был чем-то обязан мне за помощь, которую я ему оказал, рассуждал я? Неужели он и его команда не могли потратить ещё немного энергии, и действительно ли это подвергло бы опасности их жизни? Мой неэтичный шантаж был продиктован исключительно жгучим желанием узнать как можно больше, пока оставалась такая возможность. Думаю, он понял мои чувства, потому что после короткого колебания согласился остаться и побеседовать со мной ещё немного, по крайней мере, до тех пор, пока утечка энергии не приблизится к критическому уровню.
Я с нетерпением просил его рассказать как можно больше об этой огромной вселенной разнообразных пространств-времён, к которым он имел доступ, а я — нет. Для начала, где находилось собственное пространственное царство Коня? Было ли оно за границами нашего собственного пространства (за пределами бесконечности!) или находилось под прямым углом к нему в другом измерении? (Я неосторожно разболтался, забыв о том, что ранее он возражал против этого термина). Или, возможно, оно сосуществовало с нашим континуумом, оставаясь незамеченным, потому что его собственный способ существования невообразимо отличен от нашего? Конь ответил на все эти поспешные предположения, мягко упрекая меня за наивность. Я никогда не узнаю ответа, пока упорствую в таком образе мыслей, сказал он, по той простой причине, что здесь нет ни ответа, ни вопроса. Пока во мне жила способность формулировать этот несуществующий вопрос, не-ответ никогда не будет для меня очевиден.
Несколько смущённый, я задал более уместный вопрос: было ли каждое пространство-время уникальным, или каждый тип дублировался снова и снова? Насколько было известно, сказал Конь, каждое из них являлось уникальным, но они классифицировались по сходству, и некоторые отличались только в деталях или количественным значением какой-либо физической константы. К примеру, следовало ожидать, что существует ряд стереопространств-времён, напоминающих наше собственное, но с другим значением скорости света. На мою следующую просьбу описать какие-либо иные пространства-времена он пояснил, что многие из них будут для меня совершенно непостижимы и что нет способа выразить их на моём языке, будь то математическом или разговорном. Большинство пространств, известных шахматному народу, были вариациями локационно-переходного типа. В его родном мире существовала теория, что локационно-переходное (или шахматное) пространство является базовым типом пространства во вселенной, а все остальные — его перестановки и варианты; но он согласился со мной, что эту теорию можно заподозрить в предвзятости и что более глубокое проникновение космических кораблей шахматного народа во вселенную вполне может явить нам совершенно иную картину. Он добавил, что не хотел бы утомлять меня описанием бессмысленных вариаций локационно-переходного пространства, но считает, что меня больше заинтересуют те пространства, качества которых позволяют провести поразительные сравнения с качествами моего собственного мира.
Например, существовало пространство, которое при всей своей непрерывности не было симметричным во всех направлениях, а растягивалось между двумя великими полюсами, подобно магнитному полю. Движение вдоль оси между полюсами было лёгким, как и для нас, но поперечное перемещение представляло собой совершенно иное явление, требовавшее иного типа энергии и иного названия. Эта поляризация пронизывала каждое событие и структуру, которые неизменно располагались между двумя противоположными полюсами того или иного рода. Существовало стереопространство с огромными трещинами небытия, проходящими сквозь него — пропастями нулевого существования, которые невозможно было пересечь, и их приходилось огибать. Было пространство, где сущность могла беспрепятственно путешествовать по прямой линии, но при изменении направления она порождала подобных, хотя и не идентичных ей, собственных двойников, которые в дальнейшем продолжали её сопровождать. До того как я спас их, Конь и его команда полагали, что находятся именно в таком пространстве, ибо им довелось мельком увидеть женщину в сопровождении нескольких дочерей разного возраста, которые были очень похожи на неё. В том же ряду стояло и другое пространство, где образ объекта или сущности обладал теми же силами и качествами, что и оригинал. Это пространство изобиловало зеркалами и отражающими поверхностями, и сущность была способна проецировать себя во всех направлениях, подобно залпу стрел.
Если вдуматься, то необходимость находиться только в одном месте в один момент времени является довольно суровым ограничением. Существует множество пространств, где об этом законе никогда не слышали и где сущность может одновременно умножать себя в различных ситуациях без ущерба для своей психической целостности, путешествуя по миру в нескольких телах, но оставаясь единой личностью. Хамелеоны вызывают некоторое недоумение у биологов, потому что их глаза действуют независимо друг от друга; правый глаз не ведает, что творит левый, и каждый отдельно высматривает добычу или врагов. Уделяет ли сознание хамелеона полное внимание обоим глазам одновременно? Если это так, то хамелеон — ментальный гигант, с которым не сравнится ни один человек. Однако этот подвиг является совершенно естественной и обычной функцией в пространстве множественной индивидуальности, которое я только что описал.
Конь предостерёг меня от ограниченной концепции движения. По его словам, это не была идея универсальной значимости; то, что мы понимаем под движением, могло быть включено в более обобщённую концепцию, которую он назвал трансформацией, представляющую собой гораздо более обширный класс явлений. Так, имелись пространства, где уйти означало прийти, где приближаться означало удаляться, где сказать «прощай» означало сказать «здравствуй». Короче говоря, моя максима, гласящая, что приближение к одной точке есть удаление от другой — не универсальный закон, а локальный случай. И наоборот, существовали типы трансформаций, на которые не смогло бы даже намекнуть никакое коверканье английского языка. И снова Конь предложил мне не тратить наше драгоценное время на попытки разобраться в этих немыслимых вариациях.
Он потратил некоторое время на описание пространств, которые не были полностью однородными. Пространство с трещинами являлось одним из них; другим было расслаивающееся пространство с весьма странной причудой: оно разделялось на ветви, не все из которых имели какую-либо возможность связи или влияния друг на друга, даже если все они могли сообщаться с какой-то общей ветвью. Таким образом, A и B могли сообщаться с C, но для любого сообщения или частицы было бы невозможно пройти от A к B даже через C. Отдельные ветви обычно содержали бесчисленные миры, порождавшие порой весьма странные следствия.
Пространство также может варьироваться по качеству содержащегося в нём времени (Конь уверенно утверждал, что время — это вспомогательная характеристика пространства). Время не всегда необратимо, в некоторых пространствах его можно посетить вновь, повторив свои шаги. Конь заворожил меня, рассказав об одном пространстве, которое он назвал пространством ветвящегося времени, где каждое происшествие имеет не один, а несколько возможных исходов, причём все они одинаково реальны. Таким образом, пространство в этом континууме постоянно ветвится, развивая альтернативные истории; однако от представлений, стандартных для научной фантастики, это пространство отличается тем, что каждое прошлое событие извлекаемо и, следовательно, все возможные истории сообщаются между собой. Повторяя свои действия определённым образом, человек (или сущность) может вернуться к решающему моменту, определившему ход событий, и выбрать другой путь. Когда я размышлял о том, как судьба и счастье людей в нашем пространстве тиранизируются единственностью времени и жестоким метанием жребия мимолётной случайности, это царство представилось мне идеальной обителью счастья.
Очевидно, что причинно-следственная связь определяется типом пространства, в котором она имеет место. Конь упомянул, что наше пространство содержит принцип единичной причинности, который также действует в большинстве пространств-времён, и означает, что длительные и сложные процессы могут быть завершены лишь с трудом. Причина такова: если A вызывает B, а B вызывает C, из этого всё равно не следует, что A приведёт к C, потому что в промежутке после А событие B может быть изменено перекрёстными влияниями и не вызвать C. Существуют, утверждал Конь, пространства-времена расширенной причинности, где каждый процесс или проект достигает завершения и ни одна тенденция никогда не прерывается. Поскольку реализация амбиций происходит автоматически, любые усилия для достижения успеха в этом пространстве-времени совершенно излишни. Борьба и драма жизни заключаются не в попытках реализовать намерения, а в борьбе за само формирование намерений.
В этой связи Конь привёл своё единственное описание разновидности локационно-переходного пространства, где вообще не было последовательной причинности, но в котором всё происходило на чисто статистической основе. Задаваясь вопросом, каково это — находиться внутри такой стохастической страны чудес, я спросил, может ли там вообще возникнуть хотя бы малейшая возможность появления разумных, сознательных сущностей. К моему удивлению, Конь подтвердил, что оно изобилует такими сущностями: статистически разумными, статистически сознательными сущностями.
Я лишь слегка коснулся роли материи в обсуждаемых мною пространствах-временах; излишне сообщать моему разумному читателю, что материя и пространство неразрывно переплетены. Он уже догадался, что помимо бесчисленных пространств, служащих вместилищем для материи, существуют и такие, которые являются аристотелевыми в том смысле, что соответствуют ошибочным теориям этого философа: где материя вместо того, чтобы быть атомарной, непрерывна и идентична занимаемому ею пространству, а движение осуществляется посредством процессов сжатия и разрежения. В этих континуумах нет пустого пространства, как рассуждал Аристотель. По крайней мере, в одном таком континууме вся материя плотная и твёрдая, так что он представляет собой заблокированную бесконечность твёрдой скалы или металла (я не уверен, чего именно). В этом континууме, признал Конь, возможность существования сознательного разума можно не принимать в расчёт. В противоположность такой неподвижности мне особенно понравилось то, что Конь назвал «складывающимся пространством», которое я с тех пор именую «пространством оригами». Континуум оригами обладает внутренним богатством, на фоне которого наше собственное пространство выглядит пресным. Объекты можно складывать так, чтобы у них возникали и развивались совершенно новые качества. Человек (или некая сущность), сложив лист бумаги соответствующим образом, может сделать из него стул, стол, самолёт, дом, фрукт, цветок, живое животное, другого мужчину, женщину — практически что угодно. Излишне добавлять, что искусство такого складывания далеко превосходит всё, что можно найти в нашем земном оригами. Масса и размер в этом континууме не являются константами, но могут быть увеличены или уменьшены путём складывания, поэтому квадрат бумаги со стороной в один фут может в итоге стать авиалайнером, способным перевозить сотню человек.
После перечисления этих чудес Конь сделал паузу, чтобы позволить мне перевести дух. Словно для того чтобы расслабиться, он вкратце обрисовал некоторые примитивные концепции пространства-времени, в которых отсутствовала наша бесцентровая относительность. В отличие от неё они были организованы вокруг чётко фиксированного центра. Помня, что он говорил ранее о нашей версии стереопространства как об особенно жёсткой и ограниченной их разновидности, я воспользовался этим его последним рассуждением, чтобы заметить, что мир, в котором я обитаю, обладает хотя бы тем преимуществом, что он бесконечен, симметричен и не скован наличием центра. Веселье Коня было искренним, хотя и мягким. С сухим смешком он объяснил мне, что моя ошибка была классическим примером наивной самонадеянности, и с сожалением вынужден сообщить, что мой мир не обладает релятивистской симметрией, но имеет центр.
— Где же этот центр? — спросил я. В ответ снова раздалось насмешливое хмыканье Коня. По его словам, до сих пор он забывал упомянуть, что вопрос пространства также тесно связан с вопросом чисел. Наше пространство может не иметь идентифицируемого центра с точки зрения движения и направления, но что касается чисел, то тут оно строго центрировано.
Поначалу его смысл ускользал от меня. Числа — это ещё один способ классификации бесчисленных видов пространств во вселенной, объяснил он. Для каждого возможного числа существовало по крайней мере одно пространство (теорема гласила, что для каждого возможного числа существует более одного пространства), и они располагались в порядке возрастания, причём у каждого пространства был свой «центр тяжести» относительно определённого числа. Мы находимся в нижней части шкалы, так как нашим «центром тяжести» является число Один (существуют пространства, предпочитающие дроби, и по крайней мере одно, предпочитающее Ноль). Выводы из этого мгновенны и самоочевидны: в нашем мире признаком завершённости объекта является его единственность; целостное единство превыше всего, а состояние существования чего-то в двух экземплярах — лишь случайность; вещь обретает свою истинную сущность только тогда, когда она одна. Мы все принимаем эту данность с самого рождения. Каждая сущность и вещь является самой собой, приписывая себе число Один. Более крупные числа привносят дополнительные качества, но не имеют того же веса, что единица .
В пространстве, стоящем на ступень выше нас по шкале, завершённость прилагается к числу Два. «Двойственность» идеальна, а единичность неполна в том же смысле, в каком дробь или часть неполна в нашем мире. Я размышлял о том, какая началась бы массовая миграция, если бы удалось установить связь с тем миром, ибо мы тоже тоскуем по «двоичности» — смутное, мучительное стремление, не дающее нам покоя. Наша жизнь полна взаимодополняющих пар. Трагедия влюблённых в том, что им препятствует Единичность пространственной системы: каждый из них остаётся единственным и одиноким, как бы они ни старались и ни тужились полностью слиться воедино, ибо тщетная тоска влюблённых состоит не в том, чтобы стать Одним, что свело бы на нет весь процесс, а в том, чтобы быть, так сказать, неразличимо слитыми как Двое. Если бы пара охваченных Эросом влюблённых с помощью какой-то магии или науки перенеслась в то другое царство, где Два — это Всё, то их блаженство было бы неописуемым.
Где-то ещё дальше другие миры моделируют себя на основе чисел Три, Четыре, Пять и так далее вверх по шкале целых чисел до бесконечности. Кроме того, существует соответствующая шкала отрицательных целых чисел, а также миры, смоделированные на каждой возможной дроби, на иррациональных и мнимых числах, а также на группах, множествах и рядах чисел, таких как все простые числа, все нечётные целые числа, все чётные целые числа, на арифметических и геометрических прогрессиях. А за пределами этих заумных фактов лежат диапазоны миров, центрированных на числах и системах счисления, невозможных или непостижимых для нас. Единственное по-настоящему симметричное, бесцентровое, релятивистское пространство-время, сказал Конь, — это то, в котором все числа обладают равной значимостью.
Георг Кантор, сражаясь с загадкой бесконечности, открыл раздел математики, называемый трансфинитной арифметикой, в которой он разработал прогрессию чисел, аналогичную положительным целым числам, но чей первый член был бесконечностью, а последующие члены были столь же качественно отличны от бесконечности и находились за её пределами, как Два, Три, Четыре и т. д. находятся за пределами Единицы. Короче говоря, он обнаружил, что существуют числа больше бесконечности. Как и следовало ожидать, Конь подтвердил реальность этой числовой системы и соответствующего ей трансфинитного пространства. Существует целый ряд трансфинитных пространств, вероятно, даже больший, чем диапазон конечных и бесконечных пространств (поскольку общее число пространств одновременно конечно, бесконечно и трансфинитно). В этот момент Конь, казалось, решил, что мы отклоняемся от того типа описания, из которого я мог бы извлечь пользу, и предложил вернуться к рассказу о тех, которые могли быть более привычными для меня. Я отказался — предложение ограничиться лишь модификациями уже известного мне бытия было занятным, но в нём не чувствовалось настоящего вызова. В каком-то смысле я мог бы сам изобрести эти модификации. Не согласится ли Конь предложить моему вниманию или хотя бы попытаться заставить меня понять миры, не имеющие ничего общего с моим — ведь даже собственное локационно-переходное пространство-время Коня, напомнил я ему, описать было нетрудно. Я жаждал услышать что-то настолько оригинальное, чтобы мой разум освободился от всех предубеждений. После некоторого колебания и бормотания по поводу трудностей, вызванных моей просьбой, Конь согласился сделать усилие и удостоил меня следующими поразительными описаниями:
Внезапно он прервался, чтобы предупредить меня, что утечка энергии приблизилась к допустимым пределам и он не сможет задерживаться дольше. Короткое чувство паники охватило меня. Должен быть один вопрос, который нужно задать прежде всех остальных — да! Выбор был очевиден, и я не замедлил его озвучить. Была ли у шахматного народа какая-то единая, конкретная цель в их вызывающих восхищение исследованиях пространства?
Инстинкт исследования, ответил Конь, естественен. Однако существовала и главная задача, заключавшаяся в том, чтобы попытаться определить, существует ли в многообразии пространств-времён общий универсальный закон или принцип, и тем самым выяснить, как возникает и поддерживается существование.
Я проклинал себя за то, что не затронул эту тему раньше, оставив её до момента, когда стало почти поздно. Я сам много размышлял над этим основополагающим вопросом, сообщил я. И если это представляет интерес, то я однажды пришёл к предварительному выводу, что существует базовый закон существования. Он прост: «Вещь идентична самой себе». Этот принцип объяснял действие причины и следствия, утверждал я. Будучи единством, вселенная также идентична самой себе, и на деле лишь кажется, что она следует за какой-то причиной. В действительности же это части одного и того же, две стороны одной медали.
И снова у Коня нашёлся повод упрекнуть меня в недостатке воображения. Эта аксиома, безусловно, действовала в моём собственном пространстве, признал он, но из-за этого мне не следует полагать, будто она является универсальным законом. Существовало множество пространств-времён, где объекты не были равны самим себе. На самом деле даже в моём собственном пространстве этот принцип соблюдался лишь приблизительно, потому что объекты находились в движении, а движение подразумевало частичное размывание самоидентичности. Моя аксиома действовала как абсолютный закон только в тех пространствах, где движение было невозможно.
Не смутившись, я предложил второе соображение, на этот раз затрагивавшее вопрос сохранения бытия. Существовала теория, сказал я ему, которая использовала электронную аналогию и уподобляла существование телевизионному экрану и камере. Камера сканировала изображение на экране и подавала его обратно на вход того же экрана, обеспечивая таким образом вечное существование изображения. Так поддерживалось бытие; если обратная связь от камеры к экрану прервётся хотя бы на долю секунды, существование исчезнет и никогда не сможет быть восстановлено.
Доэлектронная версия теории заменяет экран и камеру двумя зеркалами, каждое из которых отражает образ бытия в другое. Полагаю, что именно в этом смысл древнего алхимического афоризма «Что наверху, то и внизу», начертанного на Изумрудной Скрижали Гермеса Трисмегиста, при условии, что зеркала расположены одно над другим. Другие авторитеты единодушно утверждают, что это относится к предполагаемому сходству между макрокосмом и микрокосмом; но я считаю, что это, помимо сомнительной достоверности, — грубая, прозаическая интерпретация, недостойная мысли великого мастера. Полный текст изречения гласит:
«То, что вверху, подобно тому, что внизу, а то, что внизу, подобно тому, что вверху, для свершения чудес единой вещи».
Нужно понимать, что сами зеркала являются частью образа, точно так же как экран и камера являются частью схемы сканирования — если спросят, как такое вообще возможно, я бы отослал спрашивающего к другому алхимическому символу, змею Уроборосу, который изображён с хвостом в пасти, поедающим самого себя.
Конь, казалось, отнёсся к этому изложению с некоторым одобрением. Гермес Трисмегист, сказал он, безусловно, был королём среди людей науки. Я спросил, какие теории или открытия были у шахматного народа на этот счёт; но Конь объявил, что время вышло и он больше не может откладывать отправление. Оставшихся нескольких секунд не хватило бы, чтобы он успел рассказать что-либо ещё; однако Конь добавил, что до сих пор он умалчивал о том, что природа пространства глубоко сопряжена с природой сознания, и шахматный народ в настоящее время переносит свои изыскания в сторону его постижения. Он упомянул пространство, где некая сущность, которой мог быть человек, была вынуждена обладать двойным сознанием — она не только осознавала себя изнутри, но и в каждый момент ощущала то, какой он кажется окружающему физическому миру, который также был наделён сознанием. Конь предложил мне поразмыслить над тем, на что было бы похоже существование в таком состоянии — но эти слова он произносил уже в спешке, и быстро попрощался со мной.
Я умолял его остаться, хотя бы ненадолго. Но он повернулся и властно оглядел шахматную доску. Фигуры начали двигаться, исполняя свой мерцающий танец на доске. Конь присоединился к ним, кружась рядом, словно танцмейстер, руководящий остальными. Когда невидимый корабль поднялся, фигуры закружили по доске, словно подхваченные вихрем, а затем замерли. Конь больше не мог говорить со мной своим сухим, дружелюбным голосом: он был лишь выточенным куском мёртвого дерева.
Вздрогнув, я очнулся от своего потрясающего забытья. После исчезновения чужеродного влияния фигуры вернулись на свои прежние позиции, готовые продолжить игру. Я отрешённо подумал, что мне не придётся писать своему партнёру, чтобы выяснить подробности случившегося.
Я отодвинулся от стола. Сладкий запах опиума всё ещё висел в воздухе. Ветерок из сада стал лишь чуть прохладнее. Далёкое солнце всё ещё опускалось к горизонту на фоне элегантного, расцвеченного всеми красками неба.
Мне было трудно признать, что прошла всего лишь минута или две, в то время как я был уверен, что говорил и слушал часами. Я никогда не смогу узнать наверняка и, разумеется, никогда не смогу доказать, что то, о чём рассказываю, действительно имело место. Я могу лишь свидетельствовать о неоспоримой истинности моих воспоминаний. Но какова бы ни была правда, она по крайней мере заставила меня заметить, что при всех наших знаниях о вселенной, даже сейчас, когда мы запускаем наши гигантские ракеты в космос и воображаем, будто наконец-то проникаем в ту первозданную пустоту, что вмещает в себе всё сущее, мы и на шаг не приблизились к пониманию тех истинных необъятностей и тайн, которые скрывает в себе бытие.
Вертолёт резко дёрнулся в воздухе. Пилот резко развернул машину, и мы чуть не вылетели вбок через открытую дверь. Лизард схватила меня — это было рефлекторное движение. Она лишь на мгновение ухватилась за мою руку, затем поднялась, ругаясь, как портовый грузчик. В гневе она начала развязывать ремни, которые всё ещё крепко удерживали её на носилках.
Затем мы резко накренились, и я уставился прямо вниз на другой вертолёт, который буквально упал с неба, приземлившись в кроваво-красные джунгли внизу — на поляне, выгрызенной мощной фугасной бомбой, посреди разбросанных палаток, ящиков с припасами и останками «Иеронима Босха». Вертолёт мгновенно оказался в центре суматохи, в которой смешались солдаты и гражданские.
Мы снова накренились, на этот раз выровнявшись, и я увидел ещё один вертолёт, кружащий над лагерем напротив нас. Его орудия вели огонь по невидимой нам цели вдалеке. Я начал различать звуки — красные и фиолетовые взвизги, перемежающиеся глухими взрывами, как вблизи, так и вдалеке.
— Что ты делаешь? — требовательно спросила Лизард у пилота.
— Приказ. Мы должны кружить вокруг и обеспечивать огневое прикрытие, пока вертолёт позади нас не поднимется в воздух. Затем он обеспечит прикрытие для следующего. И так далее. Он ухмыльнулся нам в ответ. — Устраивайтесь поудобнее и наслаждайтесь полётом. Вы получите лучший вид на войну из всех, что были до сих пор. Гарантирую.
Пилот был коренастым парнем с румяным лицом. Казалось, он отлично проводил время. Вероятно, так оно и было. Второй пилот указывал на что-то и кричал. Позади нас два стрелка с пугающим энтузиазмом запускали ракеты одну за другой.
Мы с Лизард обменялись взглядами. Это был вечер самодеятельности. Она выглядела ужасно раздражённой и до предела разочарованной. Я был уверен, что она предпочла бы сама вывезти нас на вертолёте. Остальные пассажиры этой спасательной машины выглядели не менее несчастными. Мы отправились в путь с четырьмя солдатами, двумя огнемётчиками и санитаром. Мне было интересно, через что им пришлось пройти. Огнемётчики выглядели измождёнными. Остальные казались просто напуганными — словно заглянули во врата ада. Вероятно, так и было. Санитар читал молитвы, закрыв глаза.
Мы обошли эвакуационный лагерь, и я мельком увидел розовую шкуру «Босха», раскинувшуюся на кронах деревьев в джунглях. Она простиралась на многие акры. Некоторые её части всё ещё вздувались вверх, словно гигантские выпуклые груди, животы и руки. Другие части обвисли, как сморщенная кожа трупа. Кое-где сквозь оболочку проблёскивали неровно торчащие из-под неё металлические кости. Я увидел красных личинок, ползающих по корпусу…
— Порядок, всё чисто, — крикнул пилот.
Я посмотрел вниз, когда мы закладывали вираж, и увидел, как второй вертолёт поднимается в воздух. За ним опускался следующий.
Лизард поднялась и продвинулась вперёд, чтобы смотреть поверх пилота. Она протянула руку и схватила его за плечо.
— Что ты делаешь? — спросила она. — Ты летишь на юг!
— Хочешь рассмотреть поближе? — сказал пилот. — Никогда раньше не видел червей так близко. — Он указал вперёд. — Смотри!
К этому моменту я ослабил ремни на носилках и тоже наполовину продвинулся вперёд. Несмотря на наложенные шины, колено всё ещё горело огнём при каждом движении. Позади санитар что-то предупреждающе бормотал насчёт состояния моей ноги. Я послал его куда подальше. После всего, что я только что пережил, это было роскошью.
Вглядываясь вперёд сквозь прозрачный фонарь вертолёта, я увидел, что так взволновало пилота. По джунглям нёсся фантастический поток огромных алых тел. Тысячи гастроподов из мандалы Япуры преследовали великого небесного бога, пролетевшего над крышей их мира. Их песня была слышна даже сквозь размеренный перестук лопастей вертолёта и гул двигателей. Двое молодых людей в кабине казались заворожёнными, почти ошеломлёнными.
— Не будьте глупцами! — закричала на них Лизард. — Разве вы не знаете, что экосистема хторров враждебна по отношению к авиационным двигателям?
— Расслабься, дорогая, — сказал пилот. — Ты в надёжных руках. Пусть этим займутся мужчины. — Он осторожно убрал её руку со своего плеча. — Я поведу машину.
Второй пилот указал вниз.
— Давайте сделаем крупные планы…
— Верно. Они будут стоить целое состояние. Как думаешь, сколько за них заплатит «Ньюсвист»?
Лизард отстёгивала что-то с воротника. Одну из своих звёзд. Она протянула руку и показала её пилоту. Подождала, пока не убедилась, что он сфокусировал взгляд и узнал её.
— Меня зовут не «милая», — сказала она. — Меня зовут «генерал Тирелли, сэр!» И вы развернёте это чёртов аппарат и направитесь на север, к Юана Молоко, прямо сейчас, или я вытащу вас из кресла и сама его поведу. Это прямой приказ. Подтвердите его немедленно!
Надо отдать должное этому парню. Он даже не дрогнул.
— Простите, мэм. У меня есть приказ провести фоторазведку. Вы, может, и генерал, но мой командир — ещё больший сукин сын. — Он оттолкнул её руку. — Можете угрожать мне сколько угодно, но я всё ещё управляю этим вертолётом, и если вы снова будете мешать мне пилотировать, я подам на вас официальное заявление, как только мы приземлимся.
Лизард была уставшей и слабой. Иначе выражение её лица отправило бы его в больницу. Или, может быть, она понимала, что не выиграет этот спор.
Я с трудом прополз вперёд.
— Кто отдал вам эти приказы, капитан?
Его смутило именно использование слова «капитан». Он сказал:
— Стандартная процедура для всех операций с хторрами требует…
— В Северной Америке — да, — согласился я. — Но не здесь. Генерал была права. В воздухе плавают сгустки. Некоторые из них достаточно велики, чтобы причинить повреждения. Как вы думаете, что стало причиной крушения дирижабля?
Он не ответил. Не сразу. С минуту он был занят кнопками и регуляторами, делая вид, что что-то проверяет. Внезапно он заговорил совершенно другим тоном:
— Послушайте, каждый второй чёртов ублюдок в мире получает шанс сжечь этих маток. И каждый второй чёртов ублюдок в мире, кроме меня, наживается на них. Это мой шанс заработать немного денег, и ни вы, ни кто-то другой меня не остановит. Понимаете?
Я понизил голос.
— Вас понял. Слышу громко и чётко. Остался только один вопрос. Стоит ли за это умирать?
Он отмахнулся от этих мыслей.
— Я знаю, что делаю, — сказал он. — Я провёл в симуляторе почти сто часов.
Я посмотрел на Лизард.
— О боже, — сказал я. — Он говорит точно как я.
Она была слишком расстроена, чтобы оценить шутку. Лизард утомлённо приколола звёздочку к воротнику. Затем наклонилась вперёд и обняла меня, стараясь не задеть моё колено. Она устала, и её объятия были слабыми, но для меня это значило очень много. Мы прижались друг к другу поплотнее, и она положила голову мне на плечо.
— Луна, — прошептала она. — Мы летим на Луну.
— Почему бы не на один из «Лагранжей»? — прошептал я в ответ. — Там будет гравитация, как на Земле.
— На Луне можно заказать салат получше. А стейков на Л5 пока нет.
— Хорошая мысль. Нам лучше отправиться до того, как у тебя появятся признаки беременности. Ты сможешь организовать это в течение следующих трёх месяцев?
— Как быстро ты сможешь собрать вещи?
— Я уже собрал. У меня здесь есть всё, что мне нужно.
— Как только у меня появится возможность достать телефон…
Вертолёт резко накренился. Мы с Лизард оба посмотрели вперёд, но пилот, казалось, не был обеспокоен.
— Лежачий полицейский, — пояснил он.
Выражение лица Лизард говорило само за себя. Она ему не поверила. Увидела, что я смотрю на неё, и ободряюще улыбнулась.
— Проблема? — спросил я.
Она покачала головой.
— Просто моё разыгравшееся воображение.
Но она подняла руку, чтобы добиться тишины, и внимательно прислушалась к звуку двигателей. Я ничего не слышал, мне он казался нормальным, но Лизард прищурилась, глядя на что-то.
Она снова наклонилась вперёд.
— Что это за трахучий звук?
Пилот лаконично ответил протяжным голосом:
— Для этих тарахтелок такое трахатание — обычное явление. Но если бы это был какой-то действительно мерзкий звук, тогда нам стоило бы обеспокоиться.
Второй пилот добавил:
— В переводе с пьяного на английский это трахатание означает «добрый вечер».
Лизард проигнорировала их обоих.
— Что говорит FADPAC?
И пилот, и второй пилот подняли головы. Лизард тоже посмотрела в том направлении. Голосовой монитор был выключен.
— Вы, придурки. Где вы учились летать? В Диснейленде?! — Она потянулась, чтобы включить устройство.
Пилот оттолкнул её руку.
— Я управляю этой птичкой, леди!
— Не слишком хорошо! — огрызнулась она.
— Мне не нужен голос, который бубнит в ухо…
— Ну вот, теперь у тебя есть один! Мой!
— Садись на заднее сиденье, где тебе и место, чёрт возьми! — Он наполовину развернулся в кресле, как рассерженный родитель, готовящийся ударить непослушного ребёнка.
Лизард уже вынула пистолет из кобуры. Она сняла предохранитель и направила его прямо ему в голову.
— Повернись. Включи. Монитор.
Он замер.
Второй пилот медленно поднял руку и включил блок системного анализа. Тотчас же знакомый синтезированный женский голос Фэй начал докладывать:
— Снижение резерва двигателя номер два на шесть процентов.
Пилот мгновенно поднял руку и постучал по жёлтой панели устройства. Это позволяло получить более подробный отчёт.
— Превышен допустимый уровень содержания твёрдых частиц в газе. Необратимое снижение производительности.
Какого чёрта?
— Вы пролетели сквозь что-то. Это был тот толчок, который мы почувствовали, — сказал я. — Возможно, это было парящее облако жигалок. Они невидимы. Они следуют за червями.
— Никогда о таком не слышал…
— О, как жаль, — сочувственно сказал я. — В таком случае, может быть, мы и не разобьёмся. Бог даёт отсрочку, если у тебя есть уважительная причина.
Он не ответил, резко переключив всё внимание на управление. Второй пилот тоже. Я посмотрел на Лизард. Она внимательно наблюдала за ними обоими. Затем рассеянно убрала пистолет в кобуру и начала предлагать варианты. Внезапно спор закончился, и все трое стали действовать как одна команда, обсуждая возможные варианты. Я не понимал ни слова из их технического жаргона, но было ясно, что все мысли о фотосъёмке были забыты.
— На север? — спросил второй пилот.
— На север, — подтвердил первый. Он уже разворачивал вертолёт. Выглядел он испуганным. Мне стало его жаль. Его иллюзии о бессмертии только что рухнули.
Словно в подтверждение, вертолёт снова дёрнулся. Удар был едва заметным, но кровь отхлынула от их лиц. Тут же раздался голос Фэй:
— Совместная производительность двигателей составляет восемьдесят шесть процентов и продолжает снижаться. — Через мгновение она добавила: — Сбой давления масла в первичном блоке.
— Чёрт! — воскликнула Лизард. — Как долго протянет эта птичка с сухим картером?
— У нас активные магнитные пеленги. — Пилот изучал прогнозируемые характеристики. — Мы должны вернуться — если больше ни во что не врежемся.
Лизард посмотрела на меня. Выражение её лица говорило само за себя. О чём ещё нам беспокоиться?
Я покачал головой и пожал плечами.
Над нами что-то зафырчало. Лопасти? Почти сразу же позади нас повалил дым. Один из стрелков закричал. Фэй начала что-то бормотать. Оба пилота внезапно оказались очень заняты. Лизард выкрикивала инструкции. Нас трясло и подбрасывало. Я выглянул из своей части вертолёта и увидел, как дым уплывает вдаль. В жирном чёрном следе виднелись какие-то огненные ошмётки.
— О боже, нет… — закричал пилот. Он сражался с органами управления.
Лизард закричала на него, схватила за плечо и указала вперёд.
— Там! — Широкая чёрная полоса воды прорезала тёмное мерцание джунглей; по обеим сторонам лесной полог сверкал оранжевым цветом. — Направляйся к реке! Держись подальше от деревьев.
Я оглянулся. Оба стрелка выглядели бледными. Пассажиры рыдали. Ветер подхватил нашу птичку и толкнул вбок. Либо это был ветер, либо мы потеряли управление…
Реактивные двигатели внезапно зазвучали громче. Рёв! Мы дёргались и подпрыгивали в небе. Я ударился головой о потолок кабины. Затем аппарат снова взмыл в воздух и, словно на американских горках, принялся стремительно снижаться и подниматься, совершая головокружительный поворот вправо. Мы кренились, кружили и, наконец, опустились к тёмному каньону из деревьев. Слишком далеко! Внезапно мы резко повернули влево и вверх. Все незакреплённые предметы и детали вертолёта вылетели из него вбок и, кувыркаясь, полетели вниз, в джунгли.
Пилот изо всех сил пытался удержать управление, следуя за речным потоком, одновременно ругаясь и крича. Второй пилот изо всех сил выкрикивал сигналы бедствия в микрофон, вереща, как обезьяна. Река внезапно выпрямилась, и так же невероятно выровнялась и наша машина, стремительно опускаясь всё ниже и ниже к чернильной поверхности.
— Я стараюсь! Не могу её контролировать! Чёртов интеллектуальный механизм сопротивляется мне…
— Это вы ему сопротивляетесь, — поправила она. — Успокойтесь! Это попытка компенсировать вашу панику!
К этому моменту мы уже опасно приблизились к чёрной воде внизу. Мы скользили вдоль мелководья, покрытому грязью и песком, и тёмным заводям, из которых опасно торчали сломанные деревья и ветки. Наше отражение мерцало в глубине, то появляясь, то исчезая, когда мы пересекали редкие песчаные отмели. Торчащие из воды шпангоуты тянулись к нам точно пальцы.
Внезапно мы затормозили и начали скользить, теряя управление. Нас подбросило. Струи воды разлетелись в стороны от вертолёта. Мы подпрыгнули во второй раз и в третий. Что-то ударилось о днище вертолёта, и нас развернуло, мы заскользили боком, резко разворачиваясь, а затем внезапно, с грохотом, остановилось, когда что-то врезалось в переднее окно, разбив плексиглас во все стороны, ударившись о каркас. Неведомая преграда намертво вцепилась в вертолёт, удерживая его на боку, и нас потянуло вниз, к зловонной реке. Вода потоком хлынула в кабину. Лопасти вертолёта завизжали и резко остановились в переплетении ветвей; в следующий миг они с яростным грохотом разлетелись на куски над крышей машины. Вертолёт зашипел и затрещал. Пена начала заливать всё вокруг, стекая по внешней стороне борта густыми белыми струями.
Мы столкнулись с деревом, упавшим в реку. Вертолёт оказался в капкане и быстро погружался в воду.
3
То, что нас не убивает, часто причиняет нам сильную боль.
Соломон Краткий
Мы дёрнулись, заскользили, и на мгновение замерли на месте. Вода наполовину заполнила машину. Обе мои ноги оказались под ней и застряли.
— Чёрт! Чёрт! Чёрт! Чёрт! — заорал я. — Это, блять, нечестно! Почему я никогда не могу приземлиться на этих штуках так, как задумывали конструкторы?..
Я не мог поверить своим глазам. Мы только что снова упали с неба — а я ещё и шутил. Должно быть, я в худшем положении, чем думал.
— Лизард!..
— Я здесь. Со мной всё нормально… — Мы балансировали в опасном положении. Ей пришлось развернуться, чтобы попасть в моё поле зрения. — Ты можешь пошевелиться?
— Кажется, я застрял. — Я вытянул шею, пытаясь оглядеться. — С нами всё в порядке?
— Выкарабкаемся.
Она начала что-то яростно дёргать под водой. Я не мог разглядеть, что она делает.
Позади нас исчез один из стрелков; кровавые следы и сломанные ветки указывали на место, где он находился. Другой безудержно стонал и держался за живот. У него обильно текла кровь; по-видимому, его оружие в момент падения отбросило стрелка назад и буквально печаталось в него. Двое солдат пытались освободить третьего, прижатого сломанной веткой. Четвёртого нигде не было видно. Медик выглядел ошеломлённым. Он всё ещё держал своё снаряжение на коленях. Я не видел ни одного из тех, кто работал с фонарями. Мне подумалось, не потерял ли я сознание.
— А что насчёт пилота? — спросил я.
Лизард взглянула вперёд. Я проследил за её взглядом. Вертолёт скользил по поверхности реки, подпрыгивая и разбрасывая брызги, пока внезапно не остановился в сплетении острых веток. Сломанная балка пробила не только плексигласовое лобовое стекло, но и грудь пилота, пронзив его в кресле. Ветка была толще моей ноги, и по всей её длине текла кровь. Пилот всё ещё издавал булькающие звуки. Пока мы смотрели, они стихли. Мне стало его жаль, и одновременно я разозлился. Если бы не его самонадеянная тупость…
Второй пилот всё ещё бормотал в гарнитуру:
— SOS, SOS, мы падаем… падаем...
Всё вокруг пахло мятой. Мимо нас проносились сугробы пены, кружась в речном течении. Но всё новые её хлопья густо валили в кабину. Предполагалось, что пена нетоксична, но я слышал истории о том, как люди в ней тонули. Вертолёт подпрыгнул и ещё немного опустился. Вода поднялась мне до паха, и тут мне в голову пришла ещё одна пугающая мысль.
— А пираньи в этой реке водятся? — спросил я.
— Надеюсь, что нет, — сказала Лизард. — Думаю, твои носилки заклинило. Ты что-нибудь чувствуешь?
— У меня замёрзли пальцы ног, — сказала я.
— Можешь ими пошевелить?
Я попробовал.
— Думаю, да.
— Хорошо… Она перелезла через меня к санитару. Выхватила у него из рук снаряжение и начала в нём рыться. Нашла какой-то отвратительно выглядящий нож и снова вернулась ко мне. — Я перережу ремни.
— Поторопись, — сказал я, когда машина снова опустилась, и вода поднялась мне до пояса.
Она не ответила, ощупывая что-то в темноте. Затем сделала вдох и исчезла в воде подо мной. Я оглянулся назад. Двое солдат хрипели и стонали, толкая ветку, которая прижала их спутницу. Она стонала от боли. Каждый раз, когда они двигали ветку, даже чуть-чуть, вертолёт дёргался и всё глубже погружался в мутную воду.
Лизард поднялась, сделала ещё один вдох и снова скрылась у меня под ногами. Я чувствовал её руки, когда она на ощупь спускалась по носилкам. Мне стало интересно, что случилось с её пистолетом.
Один из огнемётчиков просунул голову в дверь надо мной.
— Не могу его найти, — сказал он. — Не могу найти! — Он опёрся всем своим весом на край дверного косяка, заставляя эту сторону вертолёта опуститься ниже. Вода подступила к моему животу. — Я всё обыскал. Не могу его найти!
— Кого? — спросил я и огляделся. Раненый стрелок исчез.
Огнемётчик не ответил. На его макушку обильно падала пена, образуя клочья, похожие на взбитые сливки. Он раздражённо поднял голову, а затем отскочил от двери. Пена продолжала литься в кабину, словно промышленная глазурь, покрывая всё скользкой жирной плёнкой. Островки её плавали повсюду. Где же Лизард? Ветки в передней части машины затрещали, и вертолёт резко накренился. О боже, а вдруг её затянет под поверхность реки? Вода доходила мне до груди…
Лизард вынырнула рядом со мной, задыхаясь.
— Почти… — сказала она. — Ещё совсем немного…
И снова исчезла. Я оглянулся. Застрявшая женщина кричала; её глаза были белыми от ужаса. Вода доходила ей до подбородка. Двое её друзей вопили от ярости, тщетно пытаясь поднять дерево. Как они ни старались, оно всё сильнее давило вниз.
Женщина вскрикнула, пытаясь вдохнуть воздух. Вертолёт резко закачался, и холодная волна плеснула ей в лицо; на мгновение вода отступила, а затем снова хлынула. Она задыхалась, кашляла и хрипела. Мы дёрнулись и погрузились ещё на шесть дюймов — вода поднялась до моей шеи. Казалось, на этот раз мы окончательно идём ко дну. Женщина тщетно пыталась вдохнуть воздух. Вода пенилась вокруг неё. Я чувствовал её ярость. Это было несправедливо. И меня ужаснуло, что я вижу предварительный просмотр собственной смерти.
Один из мужчин кричал от отчаяния, колотил по дереву, пинал его изо всех сил. Он с удвоенной силой толкал его. Ничего не помогало. Дерево вошло в корпус вертолёта как гигантский лом. Если нам и суждено было куда-то сдвинуться, то только на дно. Другой мужчина жадно вдохнул воздух и нырнул в чёрную воду, чтобы прижать свой рот ко рту женщины, пытаясь передать ей кислород, делая отчаянные вдохи. Она была слишком напугана, чтобы сотрудничать. Должно быть, она ударила его. Он вынырнул, у него сильно шла кровь из носа, лицо было исцарапано её ногтями.
Как раз когда я снова начал задаваться вопросом, где же Лизард, она вынырнула, сделала три быстрых вдоха и снова исчезла. Вода подступила к моему подбородку. Мимо проплыла большая куча пены; часть её застряла у меня на щеке. Я смахнул её. Что-то потянуло меня за ноги. Оно заскрипело и заскрежетало, а затем — как раз когда вертолёт ещё глубже погрузился в воду — то, что меня держало, наконец оторвалось, выпустив меня на свободу. Я отскочил назад и вверх, бросившись к открытому люку, моя нога горела огнём, я кричал, зовя Лизард. Она вынырнула, задыхаясь, и потянулась ко мне, поднимаясь в том же направлении. Мы потащили друг друга к люку.
Остальные тоже приближались. Вертолёт продолжал наклоняться, и внезапно мы впятером оказались в металлической дыре. Мы подтянулись за дверную раму, с трудом переваливаясь через край, в то время как машина под нами уходила в воду. Двое солдат тащили за собой оглушённого санитара. Одного из них тошнило.
Второго пилота видно не было. Я не знал, выбрался ли он. Тут вода хлынула в открытый люк вертолёта, пытаясь втолкнуть нас обратно внутрь. Я чуть не разжал руки, но Лизард схватила меня за задницу и сильно толкнула.
— Спасибо… — пробормотал я, попутно набрав полный рот вонючей солоноватой воды.
И вот мы оказались в самой реке, окружённые бурлящей тёмной водой. Наполовину вплавь, наполовину спотыкаясь, перебрались через песчаную отмель, после чего попали в более глубокое русло с быстрым течением. Я на мгновение погрузился, коснулся дна, сильно оттолкнулся и вынырнул, кашляя, задыхаясь и сплёвывая. Ботинки тянули вниз. Алюминиевая шина на ноге ограничивала мою подвижность. Я продолжал тонуть и думал: «До чего же глупая смерть! Меня спасли, а потом я утонул».
Лизард схватила меня за руку и потянула. Мы барахтались в воде, больно ударяясь о затонувшее дерево, царапая галечное дно реки, а затем внезапно оказались на коленях, и нас обоих вырвало на размокший участок грязи, песка и гниющей растительности. Лизард била меня по спине, пока я не начал бессвязно умолять её остановиться. Я рухнул лицом вниз на землю, перевернулся, посмотрел на небо и услышал, как бешено колотится моё сердце. Небо всё ещё было синим — глубоким, тёмным и ярким, оно пылало розовыми пучками облаков, как напоминание о нашем шатком положении. Но мы всё ещё были живы.
Я повернул голову налево и увидел только воду. Справа я увидел санитара и одного солдата. Второго видно не было. Неужели он не выжил?
Задыхаясь, Лизард рухнула рядом со мной.
— Оставайся со мной, Джим, ты мне нужен.
Меня мучил судорожный кашель, а она была почти парализована от изнеможения после всей её борьбы. Мы оба жадно глотали воздух, лёжа в грязи и сосредоточившись на дыхании. Время от времени она протягивала руку и касалась меня, моей руки, ноги, плеча. Я тоже периодически протягивал руку и касался её, убеждая себя, что она всё ещё жива, всё ещё со мной. Я не мог в это поверить.
Наконец, мы помогли друг другу сесть. Я посмотрел на неё — это было всё равно, что поглядеться в зеркало. Мы оба очень боялись друг за друга. Волосы Лизард свисали мокрыми прядями, по её грязным щекам текли слёзы, но мы рассмеялись с нескрываемым облегчением.
— Что это?.. — спросил я. — Наша третья или четвёртая авиакатастрофа?
— Третья, — ответила она. — И нам нужно прекратить подобную практику. Федеральное управление авиации начинает подозревать неладное.
Может быть, нам следовало больше побеспокоиться о других. Но поначалу мы вели себя эгоистично, заботясь только о себе. После всего, что мы пережили — всего, что произошло за последние несколько месяцев и дней, — мы это заслужили. Мы оба пострадали в крушении дирижабля, оба оказались в ловушке. Я сломал колено, Лизард застряла в обломках, и мне пришлось направить пистолет на одного офицера и жестоко избить умственно отсталую женщину, чтобы спасти Лизард с помощью дистанционно управляемого робота, за несколько мгновений до того, как до неё добрался гастропод размером с автобус. А потом у меня хватило самонадеянности думать, что мы наконец-то в безопасности, что наконец-то выбираемся из этой проклятого амазонского бассейна…
В Амазонии нет зимы. Она раскинулась вдоль экватора, словно смятое зелёное покрывало, кишащее насекомыми. Здесь всего два сезона: жаркий и влажный. В жаркий сезон большая её часть находится под водой. Во влажный сезон под водой находится ещё большая часть амазонской низменности. До образования Анд река текла на запад; после того, как тектоника плит сделала свою работу, вдоль западной стороны образовался барьер длиной в десять тысяч километров, местами высотой в шесть километров, поэтому река разливалась по всему континенту, пока наконец не устремилась на восток. В некоторых местах она настолько широка, что не видно противоположного берега. В большинстве мест при ходьбе всё вокруг хлюпает. Некоторые люди считают Амазонию прекрасной.
Выше по течению бугорок в тёмной воде указывал на место, где затонул вертолёт. Течение обтекало его, словно драпировка. Рядом из воды торчала часть лопасти несущего винта, словно заблудившийся флагшток. Повсюду роились мошки и жужжащие насекомые.
Второй огнемётчик — не тот, что заглянул в вертолёт, а другой — вытаскивал из воды что-то вроде ярко-красной коробки. В соседних неглубоких заводях плавали ещё две таких же. Наборы для выживания и спасения. Второй пилот сидел один на песке с четвёртой коробкой. Он держался за живот, раскачивался и плакал.
— Ты можешь ходить? — спросила меня Лизард.
— Не знаю, мне не разрешили попробовать. Доктор Шрайбер связал меня, накачал наркотиками и, вероятно, ещё и держал под охраной. Не знаю, насколько всё серьёзно с моим коленом. Я даже не видел рентгеновского снимка. Могу сказать, что болит ужасно, несмотря на местную анестезию.
— Нам нужно подняться на возвышенность. — Она встала, чтобы помахать рукой и слабо крикнула остальным: — Сюда! Сюда! Ему нужна помощь, чтобы идти!
5
Любой человек невиновен, пока не доказана его глупость.
Соломон Краткий
Каким-то образом мы собрались в группу. Нас было шестеро: солдат, огнемётчик, санитар, второй пилот, Лизард и я. Второй пилот замолчал; он выглядел вялым и угрюмым, будто его предали. Он словно бы винил Лизард в крушении. Санитар всё ещё был в шоке, бормотал, шатался, и его приходилось тащить за руку. Выражение лица огнемётчика было суровым и неловким. Я узнал этот взгляд. Он ожидал, что джунгли вот-вот взорвутся пурпурными ужасами. Если он был в составе десантной группы, защищавшей место эвакуации, у него имелось достаточно оснований для такого выражения лица. Выражение лица солдата было нечитаемым, замкнутым; но он продолжал смотреть на меня с неприязнью. Я знал, что он обижен на меня за смерть женщины в вертолёте.
Лизард показалась мне прекрасной. Она была грязной, от неё пахло рекой, а её форма была мокрой и прилипшей к телу. Её волосы были спутанными, лицо бледным, и она выглядела слабой. Она двигалась медленно, словно каждый шаг давался ей с трудом, а голос был хриплый и надтреснутый. Она была великолепна.
С трудом поднимаясь, опираясь только на руки, я пытался отползти назад, выше по берегу, но нога ныла при каждом движении. Я задавался вопросом, какой ещё ущерб могла нанести авария. Возможно, санитар смог бы что-то сделать, но я сомневался в этом. Я боялся доверять его суждению сейчас. Остальные стояли вокруг, ожидая, пока кто-нибудь примет решение.
Несмотря на слабость, вызванную испытаниями, выпавшими на её собственную долю — тремя днями, проведёнными в обломках дирижабля, — Лизард каким-то образом нашла в себе силы взять всё в свои руки. Сначала она приказала солдату и огнемётчику отнести меня на возвышенность. Солдат недовольно нахмурился; я ему не нравился — он почти не прикасался ко мне, даже не хотел, чтобы я положил руку ему на плечо. Он держался на расстоянии, в основном направляя меня и не позволяя мне опираться на него, но огнемётчик был крупнее и лучше справлялся с большей частью моего веса. Он практически нёс меня. Моя нога ужасно болела всю дорогу.
Всё воняло. Воздух был влажным, наполненным резкими, незнакомыми запахами. Жара превратила день в парилку. Пот стекал с нас грязными ручейками. По-настоящему высоких мест не было, но мы нашли узкую косу, которая была чуть менее грязной, чем всё окружающее, и с трудом поднялись на неё. Лизард приходилось опираться на второго пилота, но большую часть пути она прошла сама. Медик плёлся позади нас, бормоча что-то себе под нос.
Огнемётчик осторожно опустил меня на участок земли, который казался чуть более сухим, чем остальные, и Лизард устало опустилась рядом со мной, тяжело дыша. Я волновался за неё; казалось, её силы на исходе. Она заметила моё беспокойство и похлопала меня по плечу, чтобы успокоить, но то, как её рука соскользнула в конце, выдало её истощение. У неё не было таких же запасов энергии, как у остальных. Она уже израсходовала их до того, как её погрузили в вертолёт.
— Послушайте, — сказала Лизард. — Я знаю, что нам всем больно. Но мы должны… — Она замолчала, чтобы откашляться. Мне не понравилось, как это прозвучало. — Мы должны вытащить аптечки из реки, прежде чем их унесёт течением.
Лизард была удивительной. Несмотря на всё, что ей пришлось пережить, она всё ещё могла думать и действовать как командир. Она приказала солдату, огнемётчику и второму пилоту собрать все четыре красные аптечки и притащить их сюда, в наш временный лагерь. Медик немного побродил вокруг, пока она не приказала ему сесть и оставаться на месте. Удивительно, но он сдержался. Несмотря на серьёзность её состояния, она всё ещё сохраняла присутствие духа, чтобы присматривать за остальными.
После того как все необходимые средства были собраны, Лизард снова отправила солдата и огнемётчика, на этот раз для быстрой разведки, чтобы убедиться, выжил ли кто-нибудь из тех, кто был на борту вертолёта или найти какое-нибудь уцелевшее снаряжение и оружие после того, как машина пошла ко дну. Мы, честно говоря, не ожидали, что найдутся другие выжившие, их наверняка бы уже увидели, если бы они имелись; но у нас не было доказательств смерти других солдат или второго огнемётчика, и мы должны были дать им все возможные шансы.
Сначала они направились вниз по реке.
Лизард и второй пилот — его звали Крюгер, и он выглядел обиженным — немедленно осмотрели наше снаряжение для выживания. Она не позволила мне помочь, опасаясь, что я ещё больше травмирую колено. Вместо этого она заставила меня завернуться в майларовое одеяло с подогревом и ждать. Я поворчал, но подчинился приказу и включил одеяло. Несмотря на жару, я дрожал. Это было нехорошо.
Работая сообща, они вдвоём быстро надули три палатки-плота и коммуникационный буй. Три серебристых воздушных шара наполнились и поднялись прямо в небо, неся за собой длинный майларовый трос. Я наблюдал, как они поднимались всё выше, пока не исчезли в бескрайней синеве. Длина троса составляла более километра, а воздушные шары были расположены на равном расстоянии друг от друга на одной трети, двух третях и в самой верхней точке. На самом верхнем шаре был установлен транспондер-маяк, который могли видеть спутники и беспилотники, а на обшивке шаров были сделаны углубления по углам, чтобы придать им более яркую, чем обычно, сигнатуру; они отражали лучи радара и лазера прямо к отправителю, отображаясь на экране любого пользователя как яркая точка, требующая немедленного внимания. Буй висел высоко, невидимый в воздухе над нами, передавая свои безмолвные мольбы о помощи. Лизард вытащила из одного спаскомплекта военный планшет и включила GPS. Через полминуты на дисплее отобразилось наше местоположение: в 40 километрах к северо-западу от мандалы Япуры.
В воздухе роились крошечные насекомые; мы отмахивались от них, но это было бесполезно. Они застревали в глазах, рту и ноздрях. Мы понятия не имели, земные они или хторранские. В любом случае, мы ничего не могли с ними поделать. Дневной воздух был пропитан влажностью. Наша одежда никак не хотела сохнуть. Она оставалась мокрой и прилипала к нам, как паразиты. Ботинки у всех хлюпали при каждом шаге. И все мы потели. Нам понадобятся солевые таблетки. И нужно будет кипятить воду, много воды, чтобы избежать обезвоживания.
Лизард открыла для каждого из нас цилиндры с горячим бульоном; второму пилоту пришлось помочь санитару выпить, но, по крайней мере, он был в сознании. Суп больше напоминал лекарство, чем еду — вероятно, потому что в нём было больше добавок, витаминов и антибиотиков, чем чего-либо ещё, — но зато оказывал сильное восстанавливающее действие. К тому времени, как вернулись огнемётчик и солдат, мы все начали чувствовать себя немного лучше.
Я лежал внутри одной из палаток с открытым пологом, чтобы видеть что происходит снаружи. Лизард, несмотря на мои протесты, приказала мне забраться внутрь, а затем устроилась отдыхать у входа, наблюдая, как Крюгер возится с коммуникационным устройством. Казалось, у него были с ним проблемы, но он не хотел разговаривать, снова сделавшись угрюмым.
Лизард неуверенно поднялась, вытирая руки о бёдра, когда подошли остальные. Они были одни.
— У нас есть еда, — крикнула она, подняв пару флаконов с бульоном. Она искренне за них волновалась.
Солдат не ответил. Выражение его лица говорило само за себя. Он прошёл мимо неё на противоположную сторону лагеря, забрался в дальнюю палатку-плот, где сидел санитар, всё ещё не отошедший от шока, и задёрнул за собой откидной клапан.
Лизард вопросительно посмотрела на огнемётчика.
Тот хмыкнул. Это был крупный мужчина, похожий на футболиста. Он взял одну из фляг, открыл крышку и начал пить, даже не дожидаясь, пока суп нагреется. Он выпил половину содержимого, прежде чем опустить флягу. Затем вытер рот рукавом.
— Мы нашли одного из его приятелей, — сообщил он. — Плавал лицом вниз. Его унесла река. Мы даже не смогли добраться до него, чтобы вытащить. Парень тяжело перенёс это. — Он кивнул в сторону палатки. — Очень неуверенный. Потерял всю свою команду, одного за другим. И никогда раньше не участвовал в боевых действиях. Так что это должно быть очень тяжело. — Он цокнул языком и сплюнул. — Ничего, оправится. Мы все оправимся. И... по крайней мере, у него есть подтверждение. — Повернулся и уставился на гнетущую зелёную стену растительности, вновь всматриваясь в неё. — Мой приятель просто... исчез.
Его приятель. Другой огнемётчик. Тот, что появился всего на мгновение, крича:
— Я не могу его найти. Не могу найти. Искал везде, но не могу его найти.
Река воняла разложением. В некоторых местах она была мелкой и медленной, в то время как всего в нескольких метрах от нас с пугающей скоростью неслась более глубокие воды. Всё, что попадало в стремительное течение, мгновенно было бы унесено потоком. Я задумался, стоит ли что-нибудь говорить. Поможет ли это? Изменит ли что-нибудь? Мы потеряли пилота, обоих стрелков, трёх солдат и одного огнемётчика. Имеет ли это значение? Мне совсем не хотелось говорить. У меня зачесалось всё тело.
— А ты как? — спросила его Лизард. — В порядке? — Она снова опустилась на пластиковый коврик перед палаткой.
Тот залпом выпил банку супа и раздавил пустую банку в руке. Бросил банку в реку, а затем присел напротив нас.
— Со мной всё нормально, — коротко сказал он, глядя на нас обоих.
В его манере говорить было что-то необычное — я внимательно изучал его, но не заметил ничего подозрительного. Тем не менее его тон вызвал у меня серьёзное замешательство. Я посмотрел на Лизард, но она либо была слишком слаба, чтобы заметить, либо заметила, но не подавала виду.
— Спасибо, сержант?.. — спросила она.
— Брикман, — сказал он, переводя взгляд с Лизард на меня и обратно. — Все называют меня Бриком. Я настоящий мастер перестрелок. Один из лучших. Тебе не о чем беспокоиться. Он взглянул на второго пилота и средства связи. — Как скоро нас заберут?
Не отрывая взгляда от экранов, Крюгер покачал головой.
— Я не знаю. Не могу связаться. Все каналы заняты. Ничего не могу прочитать. Всё закодировано. Что-то происходит. Даже на телефонную линию не могу дозвониться.
Это было всё, что он сказал кому-либо после катастрофы.
— Но ведь устройство продолжает передавать сигнал, пока кто-нибудь его не уловит, не так ли? — спросил Брикман.
Второй пилот согласно крякнул. Он снова обратил внимание на свои дисплеи.
Лизард добавила:
— Мы выберемся. Вероятно, сегодня ночью. В худшем случае завтра.
Затем из другой палатки выполз санитар. Мы все посмотрели на него с неподдельным любопытством. Это был худой мужчина. Он растерянно моргнул, медленно повернулся, провёл рукой по волосам и почесался, словно пытаясь вспомнить, где он находится и как сюда попал. Через некоторое время он остановился. Увидев нас, вяло помахал рукой.
Внезапно он вспомнил о своей работе. Взял свою аптечку, лежавшую перед палаткой и, шатаясь, подошёл к нам с неясным выражением на лице. Сделал каждому из нас инъекцию витаминного раствора, затем посмотрел на мою ногу, нахмурился, осмотрел шины и вколол ещё немного того же местного анестетика, который позволил мне дожить до этого момента, не крича. Затем, спотыкаясь, вернулся к другой палатке-плоту и заполз внутрь. Мы понятия не имели, был ли он в сознании или просто делал вид, что всё в порядке.
Лизард посмотрел на Брикмана.
— Ты умеешь оказывать первую помощь?
— Немного, может быть.
— Медику, вероятно, не помешала бы помощь…
Огнемётчик покачал головой.
— Лучше всего дать ему выспаться.
— Нет, это не лучший вариант, — сказала Лизард. — Возможно, он получил сотрясение мозга.
— Мне кажется, он не выглядит сильно пострадавшим.
— Вы врач?
— Я бывал в сражениях и видел, как парни становились просто неуправляемыми. Он не ранен, просто оглушён. Завтра у него будет ужасная головная боль, но с ним можно будет справиться.
— Хмф, — сказала Лизард. Было ясно, что она не разделяла его взглядов. — Как ты выбрался целым и невредимым?
— Не выбрался, — объяснил огнемётчик. — Я как бы выпрыгнул. Как только мы достаточно снизились, я подумал, что у меня будет больше шансов. Мне повезло, я угадал правильно, хоть и сильно ударился о поверхность воды.
— Можно задать вам вопрос? — Я подтянулся на локте, чтобы было удобнее смотреть в окно палатки. — У вас бывают проблемы с криптонитом?
— Это же такая хрустящая штука, да? — пожал плечами Брик. — Немного кетчупа, немного соуса табаско, и всё в порядке.
Я не мог понять, шутит он или говорит серьёзно. Внезапно выражение его лица сделалось суровым.
— У нас тут поблизости черви. Я чувствую их запах.
Если он правда их чуял, то мне до него было далеко, но я не хотел больше высказывать своё мнение об экологии хторров. Оно было бы неприятным, и я не думал, что оно окажется популярным. И, возможно, я был прав. Лизард смотрела прямо на меня; она видела это на моём лице. И тоже ничего не сказала.
— Слушай, — сказал Брик. — У меня есть только один фонарик. И он наполовину заряжен. Довольно потрёпанный, но всё ещё работает. Я его проверил. Но я думаю, этого будет недостаточно. Черви придут за нами сегодня ночью. Они любят охотиться в сумерках, иногда и по утрам. Думаю, нам следует убираться отсюда. Давай спустим эти плоты-палатки в реку. Так у нас будет больше шансов.
Лизард медленно покачала головой.
— Пока нет. Если мы сможем пробиться, — она кивнула в сторону Крюгера, — то вертолёт прибудет через час. Может быть, даже раньше.
— В конце концов, вероятно да, — согласился Брикман. — Но посмотрите на время. Что, если мы не сможем пройти? Если я правильно понял карту, мы находимся прямо на пути колонны хторров. Если выйдем на реку, то сможем проплыть вниз по течению сотню километров, а затем позвать на помощь.
— Вы знакомы с этими водами? — спросил я.
— Нет. А вы?
— В том-то и суть. Это не Диснейленд. Какими бы хорошими ни были наши карты — а у нас в ноуте есть немало отличных карт, — на них многое не показано. Там могут быть пороги, водовороты, водопады, враждебные племена, пантеры, водяные змеи, насекомые, крокодилы, пираньи — и кто знает, что ещё? И это только земные обитатели. Мы не знаем, какие жуки и твари из племени хторров поджидают нас внизу по течению. Я видел целые рои этих существ. Мы не переживём нападение.
Крюгер оторвал взгляд от экранов. Его взгляд был враждебным.
— Это уже другой вопрос. Что нас подвело?..
— Искушаешь судьбу, — сказал я, не подумав.
— Эй! Мэтьюсон мёртв! — с горечью парировал Крюгер. — Что тебе от меня нужно?
Прежде чем я успел ответить, Лизард положила руку мне на плечо.
— Просто ответь на вопрос, Джим. Хорошо?
Я встретил её взгляд. Она просила меня проявить сострадание. Мы все в одной лодке. Лизард была права. Я печально покачал головой.
— Не знаю, что нас сбило. Но это было ужасно.
— Попробуй угадать?.. — предложила Лизард.
Я беспомощно пожал плечами.
— Вероятно, это трепыхалки. Но я бы не стал на это ставить.
— Трепыхалки? Что это? — спросил Крюгер. — Какие-то насекомые?
— Нет. Они не похожи ни на что на Земле. Металлические, или что-то вроде того. По прочности сравнимы с майларом. Вероятно, могут опутать лопасти или засорить форсунки.
— Они летают?
— Парят на ветру. Им нравится передвигаться роями, но не всегда. Они похожи на длинные серебристые ленты, но это паразиты. Садятся на скот и сосут, как пиявки. Затем они размножаются. Могут быть довольно уродливыми. Если бы это был рой, вы бы увидели его на радаре. Может быть — это всего лишь предположение, — мы наткнулись на нескольких отставших, следующих за червями. Или возможно… — Меня осенила ещё одна мысль, ещё менее привлекательная.
— Или возможно что?..
— Возможно, этих бабочек почему-то привлекают механизмы.
— Как?
— Не знаю. Но вы бы видели, как они движутся по воздуху. Они образуют идеальные синусоидальные волны. Проносятся по воздуху с невероятной скоростью в тридцать или сорок километров в час. И мы знаем, что их привлекают определённые ритмичные звуки. В любом случае, это, пожалуй, моя лучшая догадка.
Я неловко потёр ногу. Она не болела, а чесалась.
Вдали что-то защебетало ярким красным звуком. Брикман внезапно встал; он рылся в сухих пайках. Теперь они лежали забытыми у его ног, пока он слушал эхо. Мы все замолчали. Над послеполуденным солнцем лежала полная влаги туча. Жаркое солнце сжигало все цвета. А тёмный голос реки заглушал далёкие звуки. Джунгли воняли разложением, но этот запах был приправлен чем-то резким, сладким и приторным. Теперь мы все это чувствовали.
— Мы не можем здесь оставаться, — сказал Брикман.
— Мы не можем двигаться, — ответила Лизард.
— Не глупи. Я эксперт по червям, — произнёс здоровяк. Он говорил так, будто не ожидал никаких возражений.
Я удержался от соблазна ответить первыми же словами, что пришли мне в голову. Вместо этого я сделал успокаивающий вдох и тихо сказал:
— Я ценю ваш профессионализм. Но и сам кое-что понимаю в этом.
И одарил его, как мне казалось, самой дружелюбной улыбкой.
— Да, что?.. — Он выглядел скептически. — Ты читал Красную книгу?
— Э-э… вообще-то, я написал Красную книгу. Экологические разделы — мои.
Брикман отмахнулся коротким кивком.
— Да, я это ценю, приятель, но вам, ребятам из научной сферы, тоже не помешало бы немного поработать в полевых условиях. Здесь всё совсем иначе, чем в лаборатории или за компьютером.
— Я многое повидал в поле, — равнодушно ответил я. — И сжёг немало червей.
В подробности я вдаваться не стал. Брикман был молод. Вероятно, он ещё учился в средней школе, когда я впервые сжёг брюхоногого червя.
Судя по его виду, он мне не поверил, но неохотно ответил:
— Ну, тогда вы должны знать, насколько они опасны. Нам нужно немедленно отсюда убираться.
— Э-э, извините, — вежливо сказала Лизард, указывая на звёзды на воротнике. — Но я всё ещё здесь командую. Я генерал. — Она кивнула в мою сторону. — Этот человек не в состоянии двигаться дальше. Наш лучший шанс — это всё ещё связь. Если мы окажемся на реке, то будем всё больше и больше отдаляться от помощи. Нам следует оставаться на одном месте, если мы хотим, чтобы нас нашли.
Крюгер с отвращением пнул рацию и с досадой оттолкнул её.
— Забудь о рации. Это безнадёжно. Брик прав. Пойдём на реку.
Он встал.
— Нет, — тихо ответила Лизард. — Это приказ.
— При всём уважении, мэм, — сказал Брик, — но червям на это наплевать. Они съедят всё что угодно. Им будет всё равно, генерал вы или нет.
Я чуть не рассмеялся, поскольку сам слишком часто произносил эту речь. Может, он и прав. Я протянул руку и коснулся руки Лизард.
— Может, нам стоит это обсудить?
— Джим, — понизила она голос. Взяла меня за руку, и мы отвернулись от остальных. Наполовину забралась в палатку и прошептала мне: — Обо всём говорить не стоит. Ни у кого из нас нет сил двигаться по реке. А на картах не показано то, что для нас всего важнее знать — насколько сильное заражение ниже по течению. Слишком большой риск. Ты сам это сказал.
— Нам не обязательно идти до конца. Может быть, мы могли бы просто отойти достаточно далеко, чтобы оказаться вне досягаемости червей…
— Ты смотрел карту, Джим? Ниже по течению находится Япура. Нам придётся пройти через самые опасные участки, прежде чем мы выберемся из опасной зоны.
— Я просто хочу увести нас подальше от этой колонны ужасов…
— Я тоже так думаю, дорогая. Но мы должны доверять своим собственным планам на случай непредвиденных обстоятельств. Пожалуйста, поддержи меня в этом...
Я знал, что если буду настаивать, она уступит. Лизард безоговорочно доверяла моему мнению о червях, и мне хотелось настаивать, но в тот момент колено болело так сильно, что мысль о том, чтобы пошевелиться хотя бы на дюйм, была невыносимой. Может быть, на этот раз она была права. Я был уставшим и расстроенным. Хотелось довериться её мнению. Я хотел, чтобы кто-то другой взял на себя ответственность.
Я кивнул в знак согласия.
6
Спор — это попытка убедить кого-то в том, что он не прав, а вы правы. За всю историю человечества никто никогда не выигрывал спор.
Соломон Краткий
Когда мы повернулись к остальным, то оказалось, что к Крюгеру и Брикману присоединился угрюмый солдат. На его бейдже было написано «Сальсидо». У меня сложилось впечатление, что он знал Брикмана, а возможно, и Крюгера. Он как бы говорил: «Они не могут путешествовать. Если мы попытаемся их вывезти, мы все умрём. Давайте оставим их здесь».
— А как насчёт Мейера, санитара? — спросил Крюгер. — Он мог бы пригодиться.
— Хочешь посидеть с ним? Я — нет.
— Никто никого не оставит, — сказала Лизард. — Потому что никто не этого не сделает. Пока мы не будем уверены.
Она указала на рацию. На её дисплеях всё ещё мигал раздражающий красный свет.
— Я уверен, — сказал Крюгер.
— Послушайте, леди… — начал Брикман.
— Генерал.
— Звания не имеют здесь никакого значения, — перебил Сальсидо. — Ты просто ещё один грёбаный рот, который нужно кормить…
Крюгер заставил солдата замолчать, прежде чем Лизард успела ответить. Брикман быстро продолжил:
— Слушай, второй пилот говорит, что ящик сломан. Мы не сможем дозвониться. Они не знают, что мы здесь. Мы должны выбраться любым способом. Ты был заперт в обломках «Босха» три дня. Ты не видел того, что видели мы…
— Сержант, пожалуйста, не относитесь ко мне снисходительно. Я знаю, какие планы были составлены. Наш лучший шанс выбраться отсюда — оставаться здесь.
Брикман покачал головой.
— Леди, всё это чёртово дело развалилось, как бумажный подгузник. Всё. Всё планирование. Вся организация. Все запаниковали. Ничего не сработало. Кто-то сильно облажался, и много хороших парней погибло. Я думаю, мы больше не можем доверять ни этому человеку, ни плану.
Лизард была хороша. Она не показывала своего разочарования.
— Слушай, Брикман. Я летала на задания ещё до того, как ты стал достаточно взрослым, чтобы мастурбировать. Я знаю эту систему связи. Она не может дать сбой. В ней есть множество резервных систем. Прежде чем дать согласие на эту миссию, мы провели более сотни симуляций спасательных операций. В четырёх из них — всего в четырёх — каналы временно перегружались; самая долгая перегрузка длилась пятнадцать минут.
— Они здесь уже больше часа, — сказал Крюгер, посмотрев на часы. — Я даже не знаю, получили ли они наш сигнал бедствия.
— Час? — раздражённо произнесла Лизард. — Это ненормально. Система не может так долго оставаться неработоспособной.
Второй пилот не ответил; он просто повернул устройство так, чтобы она могла видеть мигающие красные индикаторы. Ни один канал не был открыт.
— Но они должны знать, что мы выбыли из строя. Когда вертолёт пропал с экранов их следящих систем, тревога должна была подняться отсюда до самого Хьюстона. Она взглянула на часы. — И нам всё равно уже пора быть в Юана Молоко, так что мы официально опаздываем. Вероятно, они уже разыскивают нас. Всё, что им нужно, это сигнал. Любой вертолёт в радиусе ста километров перехватит сигнал нашего аварийного маяка.
— Ага … — произнёс Крюгер с намеренным ударением.
Лизард выглядела раздражённой.
— Что это должно означать?
— Если это правда, то где они все? — спросил Брикман.
Лизард поняла это одновременно со мной. У неё широко раскрылись глаза.
— Впереди и позади нас шёл строй вертолётов, — сказал Крюгер. — Один из них должен был видеть, как мы падали. Все они должны были слышать наши сигналы бедствия. Где они?
Лизард не смогла ответить на этот вопрос. Её состояние так быстро менялось от растерянности к страху, а затем к гневу, что только я смог распознать этот процесс.
— Дело вот в чём, — сказал нам Брикман, присев напротив, словно собираясь объяснять паре непослушных детей. — Я имею в виду, не принимайте это близко к сердцу, но ваши планы и ваши решения — они больше не работают. Мы сами видели, что произошло, и не собираемся умирать за вас. Мы должны начать заботиться о себе. Теперь… — он указал на остальных, — мы с Джейком и Ленни поплывём вниз по реке. И я не уверен, что нам хочется взять вас с собой. Мы ещё не решили, что с вами делать. Без обид, мэм, но вы пара калек, и если бы мы попытались взять вас с собой, то подвергли бы опасности собственные жизни. — Он вытер лоб и добавил: — Конечно, оставлять вас здесь тоже не очень справедливо.
Лизард спокойно выслушала всю речь, не выдавая ни слова из своих мыслей. Её лицо оставалось бесстрастным и непроницаемым.
— Вы закончили? — спросила она.
Брикман кивнул.
— Вы не всё продумали до конца, — заметила она. Крюгер и Сальсидо скептически посмотрели на неё. Я остро осознавал, насколько шатким стало наше положение. Мы оказались на очень скользкой дорожке. Я вдруг усомнился в том, что Лизард сможет что-нибудь сказать, чтобы нас спасти. — А что, если вы выберетесь? Как вы объясните, что бросили нас?
— Мы ничего не будем объяснять, — парировал Сальсидо. — Мы вас никогда не видели.
— Нет-нет, давайте разберёмся, — заговорила она. — Во-первых, ниже по течению, на протяжении ста километров, находится самая густая в мире зона заражения Хторром. Не знаю, видели ли вы какие-нибудь брифинги доктора Маккарти… — она кивнула в мою сторону. Я удивлённо взглянул на неё. Доктор? — …но президент Соединённых Штатов считает его ведущим мировым экспертом по этой проблеме. Он спускался в большее количество гнёзд червей, чем любой другой ныне живущий человек, и собрал больше наград, чем кто-либо другой. Он сжёг, взорвал и заморозил больше червей, чем всё ваше подразделение, сержант Брикман. И его доклады о поведении хторров были опубликованы. Поэтому я предлагаю вам послушать, что он скажет о ваших шансах ниже по течению.
Брикман и остальные посмотрели на меня так, словно видели впервые.
— Я знаю, кто он, — проворчал огнемётчик. — Не очень-то популярный тип, как я слышал.
Лизард проигнорировала это.
— Ниже по течению находится мандала Япуры, крупнейшее на планете скопление червей. Эта река протекает прямо через её сердце. Теперь посчитайте, с какой скоростью течёт эта река — при условии, что там нет мелководья, где вас могли бы застать врасплох, — а затем прикиньте, сколько часов вы будете плыть по стране червей. Она повернулась ко мне. — Как долго, Джим?
Брикман хмурился, пытаясь произвести в уме те же вычисления, что и я. Мне повезло, что я несколько месяцев изучал и карты, и аэрофотоснимки.
— Ну… — медленно начал я, — есть несколько мест, где, похоже, черви перекрыли реку плотиной. Может, для питания, может, для размножения, мы не знаем, но они образовали довольно большие озёра. Вода не течёт прямо. Там можно застрять. А ещё есть как минимум два длинных участка бурной воды, о которых нужно помнить. И, кажется, длинный участок болотистой местности, где река замедляется до черепашьей скорости; опять же, это результат действий червей, мы не знаем, каких именно.
— Мне казалось, вы говорили, будто мы не знаем, что находится ниже по течению.
— Ну что ж, — улыбнулся я. — Это то, что нам известно. Уверен, что многое осталось за кадрами разведывательных снимков. Думаю, даже с моторами вам потребуется два, может быть, три дня, чтобы пройти мимо мандалы Япуры. И это при условии, что черви не выплывут вам навстречу, чтобы вас исследовать. Вы будете выглядеть для них как большая лодка суши. Не думаю, что они позволят вам пройти без проверки. Они очень любопытны. И я даже не буду гадать, что может находиться в воде…
Сальсидо и Крюгер начали терять уверенность, но Брикман выглядел не слишком убеждённым.
— Я взял свой огнемёт. — Он многозначительно поднял оружие.
— Хорошо. Можешь заделаться лодочкой для темпуры*. Чем угодно. Черви неприхотливы. Они даже сержантов съедят.
* В японских ресторанах «tempura boat» — это деревянная подставка в форме лодки, на которой приносят ассорти.
— Но давайте будем великодушны, — сказала Лизард. — Допустим, вы преодолеете мандалу Япуры. Я бы на это не стала ставить, но давайте предположим, что да. Вы выйдете из джунглей через неделю, или через месяц, или сколько там вам понадобится, и вас всё ещё будет ждать расстрел. Простите, сначала военный трибунал, а потом расстрел.
— Это вам ничем не поможет, — сказал Сальсидо.
— Вы думаете, что если оставите нас одних, мы умрём? — усмехнулась Лизард. — Но я вам не сказала последнего. Доктор Маккарти знает, как разговаривать с червями. Это пока что военная тайна; он всё ещё работает над словарём, но ему известно слово на языке хторров, означающее «друг». Мы сможем уйти. Но не могу сказать то же самое о вас, если вы отправитесь вниз по реке в одиночку. Мы вам нужны.
Сальсидо презрительно фыркнул.
— У меня есть идея, — сказал он. — Давайте просто сделаем это.
Он уже тянулся за пистолетом. Брикман резко встал и отбросил Сальсидо назад. Он возвышался над низкорослым мужчиной.
— Не будь придурком, — сказал он. — А вдруг она права? Нам нужно это обсудить.
— О чём тут говорить? В джунглях черви. Мы убираемся отсюда.
Брикман покачал головой.
— Я хочу ещё раз взглянуть на карту. И давай дадим Крюгеру немного поработать с рацией. — Он указал пальцем. — Давай, Джейк. Попробуй ещё разок.
Брикман схватил Сальсидо за руку и потащил его прочь.
— Мне это не нравится, чувак…
— И мне не нравятся все твои разговоры о том, что ты делаешь. Я не занимаюсь сексом с людьми. Во всяком случае, не с женщинами…
Мои мысли метались. Должно быть что-то, что я могу сделать, что-то сказать. Время замедлилось…
Этим мужчинам было больно. Я не знал, через что они прошли до того как сели в вертолёт — должно быть, это было ужасно — и мы не были уверены, что именно их сейчас спровоцировало. Им нужен был повод, чтобы взять себя в руки. Может быть, если бы у них было время успокоиться... может быть, они бы поняли…
Нет. Если посмотреть на ситуацию с их точки зрения, единственное, что они поняли, это то, что мы с Лизард представляли для них большую угрозу. Мы больше не могли апеллировать к их чести. Война уничтожила множество старомодных ценностей. Например, честь и порядочность. Нет, мне нужно было найти другой путь…
— Ты же не хочешь делать это на глазах у свидетелей, правда? — поспешно произнёс я и с трудом поднялся в сидячее положение, наполовину внутри, наполовину снаружи палатки. Моя нога предупреждающе дёрнулась.
— Э? — Все трое остановились и повернулись, чтобы посмотреть на меня. — О чём вы говорите?
— К нам подключено по меньшей мере полмиллиона телепатов. Прямо сейчас. — Я многозначительно постучал себя по голове.
Впервые я увидел на лице Сальсидо настоящую неуверенность.
— Ты что, издеваешься надо мной? Если бы ты был телепатом, то сошёл бы с ума.
— Вы и так знаете, какой я сумасшедший. К тому же можно быть чокнутым и даже не подозревать об этом.
— Чушь собачья! — Крюгер повернулся и плюнул на землю.
— Телепатический корпус регулярно устанавливает импланты военнослужащим — чаще всего, даже без их ведома. Это даёт им дополнительные данные, которые они не смогли бы получить никаким другим способом. Вы когда-нибудь лежали на операционном столе? Тогда у вас, вероятно, есть имплант. Если не верите мне, спросите её. — Я кивнул в сторону Лизард. — Она вам расскажет.
Глаза Лизард были полны боли и слёз. Она опустила взгляд, словно заглядывая во что-то сокровенное, а затем снова встретилась со мной глазами. Мне придётся спросить её об этом позже.
— Да, — сказала она. — Это правда. В армии более ста тысяч тех, кто оказался в ней не по своей воле. Корпус использует их для разведки и наблюдения за поведением гастроподов. Таким образом, служба получила много полезной информации, особенно от тех, кто не вернулся, чтобы сообщить о случившемся. Большинство из них так и не узнают об этом.
— Он что, телек? — Брикман махнул в мою сторону большим пальцем.
Она молча кивнула и тяжело сглотнула.
— С самого первого дня.
— Да ну, если это такой секрет, — перебил Сальсидо, — то откуда он знает?..
— В этом не так уж сложно разобраться, — сказал я. — Ты слышишь голоса, у тебя бывают галлюцинации, странные сны, всякая чушь, из-за которой тебе кажется, что ты более сумасшедший, чем все остальные.
Брикман почесал затылок, задумавшись. Он перевёл взгляд с меня на Сальсидо, затем на Крюгера и снова на Лизард.
Я улыбнулся ему и добавил:
— И... подумай об этом. Есть такая же вероятность, что кто-то из вас тоже может оказаться телеком. Ты готов рискнуть?
— Я не убеждён, — сказал Сальсидо, снова потянувшись за пистолетом. Он приблизился к Брикману. — Послушай меня. Спасательный луч не пройдёт, верно? Тогда и он…
— Телепатический корпус использует другую спутниковую систему, — сказал я. Мне не было известно, правда это или нет, но если я не знал, то, думаю, и он тоже.
— Ну тогда ты лжёшь, что ты телек, — сказал мне Сальсидо. Он повернулся к Брикману. — Разве ты не понимаешь? Он пытается нас запугать. Если бы он был телеком, то они бы знали, что мы упали, знали бы, где мы находимся, и их вертолёт был бы уже здесь…
— Неверно. Дважды. Во-первых, десантные войска никогда не вмешиваются в дела призванных — они даже своих собственных людей почти не спасают. Во-вторых, то, что нас сшибло, вероятно, сбивает и другие вертолёты, и служба, скорее всего, занята эвакуацией людей по всей этой чёртовой реке. А если десантные войска следят за нами, значит, знают, что нам ничего не угрожает; они видят, что с нами пока всё в порядке, поэтому наша эвакуация, вероятно, сейчас не является первоочередной задачей. Но вот что я вам скажу… — я посмотрел прямо в его пустые, безжизненные глаза. — Если вы нас убьёте, вас отдадут под трибунал. Можете быть уверены.
— Кто сказал, что мы вернёмся?
— Ты будешь в бегах всю оставшуюся жизнь. Ты никогда не узнаешь, кто из нас телек, а кто нет. И ты никогда больше не сможешь спокойно спать. Ты знаешь, какие убийства совершает Телепатический корпус? Они выясняют, с кем или с чем тебе нравится заниматься сексом. А потом однажды ночью, когда ты просто лежишь там, весь такой толстый, счастливый и довольный, просто мирно дремля после, твоя милая подружка или дружок, или кто там ещё, переворачивается и вонзает острый стальной нож тебе в горло. Ты действительно думаешь, что когда-нибудь сможешь расслабиться, когда за тобой охотится Телепатический корпус? Ты точно никогда не почувствуешь себя в безопасности в постели.
— Вообще-то, Джим, — сказала Лизард, — Телепатическому корпусу даже не нужно подыскивать убийц. Если они имплантировали тебе устройство, и ты совершишь тяжкое убийство, они просто отключат главный коммутатор. Имплантат самоуничтожится — как и человек, который его носит. Я сама никогда этого не видела, но мне говорили, что это особенно ужасный и мучительный способ умереть. Мозговой приступ.
Сальсидо не ответил. Он не мог. О чём бы он ни думал, это оставалось загадкой за его бледным, задумчивым лицом.
Крюгер разрешил ситуацию.
— Ах, чёрт, — сказал он, резко махнув рукой и отмахнувшись от нас. Повернулся и побрёл прочь по песку. Он снова присел на корточки с рацией, игнорируя нас обоих.
Сальсидо перевёл взгляд с него на Брикмана, покачал головой и перекинул винтовку через плечо.
— Это ещё не конец, — сказал он. Затем тоже отвернулся и пошёл вниз по реке.
Брикман ещё немного постоял, пристально глядя на меня, пытаясь понять, говорю ли я правду или всё это было грандиозной ложью. Я сохранил бесстрастное выражение лица, встретил его взгляд и просто позволил себе быть... без каких-либо других мыслей. Этому нас учили на тренировках в режиме «Модуль», ничего к этому не добавляя. Это как будто делает тебя похожим на зомби или человека, погружённого в состояние зацикленности. Такое может привести в замешательство тех, кто не понимает. Я готов поспорить, что Брикман этого не понимал.
Он хмыкнул и почти незаметно кивнул, едва заметно выражая своё неохотное уважение. Затем он двинулся вслед за Сальсидо. Я понятия не имел, о чём они собираются говорить.
Мы были живы... в тот момент.
Мы с Лизард переглянулись, словно два измождённых старых воина. На мгновение я её почти не узнал. Она выглядела так, будто её сильно избили. Как далеко мы продвинулись за последние три дня? Казалось, на световые годы. Её лицо было серым и изборождённым морщинами. В глазах блестели сдерживаемые слёзы. Мы оба были физически истощены и эмоционально обессилены.
Я потянулся к ней, но она отмахнулась. Её эмоции были нечитаемы. Каким-то образом ей удалось указать на внутреннюю часть палатки. Я откатился в сторону, и Лизард неуклюже забралась внутрь, чтобы присоединиться ко мне. Она захлопнула полог палатки и, рыдая, рухнула мне в объятия.
8
Природа выживает дольше всех.
Соломон Краткий
— С тобой всё в порядке?
— Нет. А ты?
— До смерти напуган.
— Ты была великолепна.
— Ты тоже так думал.
— Да, кстати. А когда это я успел стать доктором?
— Как только мы вернёмся, я всё организую с Калифорнийским университетом в Лос-Анджелесе. Тебе давно пора получить подтверждение. Докторской степени будет достаточно?
— Там нет никого, кто имел бы право меня оценивать.
— В том-то и суть, дорогой. Тебе давно пора получить признание как выдающейся личности.
Лизард выглядела измождённой. Её рыжие волосы свисали неровными мокрыми прядями. Рубашка была насквозь мокрой под мышками. От неё пахло почти так же плохо, как от меня. Мне было всё равно. Я просто хотел, чтобы она была рядом.
— Мы в глубокой заднице, — сказала она.
— Да, — согласился я.
— Мы находимся практически в самой северной точке Амазонии, куда только можно добраться…
— Без вёсел, — согласился я.
— Но ты молодец, — прошептала она. — Ты нарисовал очень пугающую картину. Я знала, что могу рассчитывать на тебя в создании чего-нибудь ужасного.
— Я ничего не выдумывал, — сказал я. — Всё это было правдой. Если уж на то пошло, я даже преуменьшил.
Затем мы замолчали. Несколько мгновений мы отдыхали вместе, просто наслаждаясь физической близостью наших тел. Она доставляла мне такое удовольствие не потому, что была красивой женщиной, а потому, что была знакомой и безопасной. Я положил руку ей на плечо и прижался головой к её груди. Она гладила мои волосы и нежно, успокаивающе ворковала.
— Знаешь, я потеряла пистолет в аварии, — сказала она. — Если они решат прийти за нами…
— Знаю, — сказал я. — Но ничего другого в голову не приходит. История с телепатами была моим лучшим вариантом.
— Всё было хорошо, — призналась она после волнительного момента. — Мне было трудно сохранять серьёзное выражение лица.
— Ты отлично справилась, — сказал я. — Выглядела так, будто почти поверила мне, когда я это сказал.
— На мгновение поверила. Ты был очень убедителен. Я и сама задавалась вопросом, откуда ты это узнал…
— Я это выдумал, — сказал я. — Это было гим-дерево. Я не совсем телепат. — И вдруг ужасная мысль отбросила меня в сторону, и по спине пробежал холодок. Я увидел панику на её лице. — О боже, скажи мне правду, Лизард. Я же не телепат... правда?
— Нет, — категорично ответила она.
Что-то было в выражении её глаз и в том, как она это сказала.
— Я тебе не верю.
Я не мог поверить, что только что это ей сказал.
— Джим, — сказала она. — Ты не телепат.
— Тогда почему мне всё время кажется, что ты лжёшь?
— Э-э… ой, больно… наверное, потому что я тебе столько раз лгала. Джим, если ты меня любишь, то поверишь мне на этот раз.
— Я хочу тебе верить, Лизард… — Она бесстрастно посмотрела мне в глаза, и я растерянно покачал головой. — Это безумие, — признал я. — Моя паранойя снова даёт о себе знать, не так ли? — Я посмотрел в её печальные глаза. — Может быть, это было сделано без твоего ведома?
— Это не так, — категорично заявила она.
— Откуда ты можешь быть так уверена?
— Джим, я твой командир. Если бы ты был телепатом, я бы знала.
— А кто ещё мог бы знать?
— Ну... дядя Айра точно знает. Может быть, Дэнни Андерсон. Вероятно, это он. По крайней мере, в нашей иерархической структуре.
— Генерал Уэйнронг?
— Нет, у него не было доступа к этой части твоего дела.
Я откинулся на коврик и некоторое время смотрел на тёмную ткань палатки.
— Значит, я совсем сошёл с ума, да?
— Все сошли с ума, — автоматически произнесла она.
Все так говорили. Это стало мантрой. Международным оправданием.
— Нет, — поправил я. — Говорю это совершенно серьёзно. Какое-то время я надеялся, что ты скажешь мне, что я телепат. Если бы я действительно им был, то, возможно, это объяснило бы все те безумные вещи, которые происходят у меня в голове. Голоса, странные сны, странные воспоминания. Например… я помню части Диснейленда, которые так и не были построены. Как у меня это получается? Помню места, которые никогда не видел. Я помню, как умирал в безумной охоте на бродяг-шамблеров. Как я могу помнить смерть? Если бы я был телепатом, по крайней мере, у меня было бы объяснение всему. Я бы знал, что не схожу с ума.
Она похлопала меня по руке.
— Всё в порядке, дорогой. Я знаю, что это такое. Ты не одинок. У многих это есть. Это… синдром. Ему ещё даже не дали названия. Мы просто называем его синдромом.
— Синдром? Удобное слово. С его помощью можно объяснить практически всё что угодно.
— Ну, мы не хотим никого пугать. У людей и так достаточно поводов для страха.
— Давай, — сказал я. — Напугай меня. Хуже, чем незнание, ничего быть не может.
Она глубоко вздохнула и встретилась со мной взглядом.
— Хорошо. Это ещё официально не объявлено, но мы назовём это синдромом приобретённого галлюциногенного наблюдения хторров, — объяснила она. — Это случается с людьми, которые слишком много времени провели в окружении экологии хторров. Как и вы. Ты бывал в гнёздах хторров, ел пищу хторров, подвергался воздействию множества галлюциногенов хторров. Часть этого остаётся с тобой — не просто в виде химических веществ в организме, которые, как мы знаем, со временем разрушаются, но и в виде переживаний. У тебя появились новые каналы мышления, Джим. Неземные каналы. Твой разум не может усвоить все нечеловеческие переживания. У него нет референтов, поэтому они проявляются как галлюцинации, странные сны, странные эмоции и чувства. Я бы удивилась, если бы у тебя не было ХАОСа.
— Хаоса?
— Хторранский аберрационно-обзорный синдром, Х. А. О. С. Он же хторранский галлюциногенный синдром приобретённой наблюдательности.
— О-о. Мило, — признался я.
Она осторожно подобралась ко мне поближе, стараясь не задеть моё ушибленное колено. Нежно положила руки мне на грудь.
— Если у кого-то он и есть, то у тебя, вероятно, самая тяжёлая форма в мире, — сказала она. — Я собирались поговорить с тобой об этом, когда вернёмся — только сейчас не знаю, когда мы вообще вернёмся. Но... в общем, вот в чём дело. Я начинаю думать, что этот синдром может быть одной из причин, почему ты...
Она замолчала.
— Одной из причин, почему что?
Она вздохнула. В голосе её слышалась боль:
— Думаю, может быть, в какой-то мере это причина твоих частых потерь самообладания. То есть да, отчасти это из-за твоего характера… но я помню тебя как очень серьёзного маленького мальчика. Я считала тебя милым. Помнишь? Ты часто затаивался, но никогда не взрывался. По крайней мере, не так, как в последнее время. А сейчас… ну, я не знаю. — Она замялась. — Может быть, я просто стала более чувствительна к твоему настроению, потому что очень тебя люблю. Возможно, нам стоит это проверить, когда мы вернёмся?..
Я не мог ей ответить. В голове всё расплывалось. Я испытывал одновременно шесть разных эмоций: благодарность, ужас, панику, облегчение, надежду и очень сильное желание просто обнять её и выплакаться изо всех сил. Вместо этого я ничего не делал. Просто ждал, пока некоторые чувства пройдут. Даже не мог посмотреть на них, чтобы понять, что это такое. И почему.
— Джим? — обеспокоенно спросила она, откинув мои волосы назад. — Ты в порядке?
— Не знаю, — сказал я. — Всё слишком тяжело.
Даже это было трудно сказать.
— Прости, — сказала она. — Я не хотела причинить тебе боль.
— Не переживай. Я же просил тебя мне рассказать. К тому же... ничто не обрадовало бы меня больше, чем осознание того, что часть этого безумия на самом деле не моя, а лишь заимствованная.
Она нежно склонила голову мне на грудь.
— Мне бы очень хотелось сказать тебе, что ты телепат, — тихо прошептала она. — Если бы это тебя успокоило.
— Не знаю, — сказал я. — Не уверен, что что-либо ещё сможет меня успокоить.
Мне удалось обнять её за плечи одной ноющей рукой. Её куртка была жёсткой и покрытой грязью. Мне было всё равно. Долгое время никто из нас не говорил ни слова. От нас обеих воняло грязью, кровью и рекой. У меня всё болело, я был уверен, что и у неё тоже. Я был измучен и напуган, сердце бешено колотилось в груди. Болело горло. Я едва мог глотать. И задавался вопросом, переживём ли мы оба эту ночь.
9
Нет времени лучше, чем приятное.
Соломон Краткий
— Эй, — резко спросила Лизард. — Что такое гим-дерево*?
— Разве ты не знаешь?
— Это твоё слово. Не моё.
— Оно появилось в честь известного американского афериста, — сказал я, — Элмера Гимтри.
* Gimtree можно перевести как «гим-дерево»
Она попыталась тщательно подобрать следующие слова:
— Прежде чем ты продолжишь, я считаю необходимым напомнить, что удачная игра слов всегда приводит к смерти того, кто её придумал. Ты вступаешь здесь на опасную почву.
— Я не боюсь. Хороший каламбур — сам по себе награда за каламбурность.
— Ага. А красота каламбура — в слезах смотрящего.
— И кратчайшее расстояние между двумя каламбурами…
— …это прямая извилина! — закончили мы хором.
— За такое полагается шальная Пуле-тцеровская премия, — прокомментировал я*.
* Каламбуры лучше читать в оригинале. Вот что было у автора:
“I’m not scared. A good pun is its own reword.”
“Uh-huh. And the beauty of a pun is in the oy of the beholder.”
“And the shortest distance between two puns—”
“—is a straight line!” we both finished together.
“That one deserves a bullet surprise,” I annotated.
— Похоже, лимерики мне нравились больше, — сказала она. — Каламбуры — они как пуки. Я не против, если ты будешь наслаждаться своими, но тебе совсем не обязательно делиться этим опытом. А кто такой Элмер Гимтри?
— Ты правда не знаешь? — спросил я с притворным удивлением, глядя ей прямо в глаза. — Элмер Гимтри был всемирно известен тем, что на ходу придумывал самые невероятные истории.
— Никогда о нём не слышала, — сказала она, приподнявшись на локте и выжидающе приподняв бровь. — Надеюсь, это будет что-то стоящее, Маккарти.
— Элмер Гимтри был альтер-эго моего отца, — объяснил я. — Всякий раз, когда мы задавали ему вопрос, он всегда придумывал какую-нибудь странную историю. Например, однажды, когда мне было восемь или девять лет, я спросил его, что это за странные кнопки на приборной панели машины. Он, не задумываясь, начал объяснять: «Вот кнопка катапультирования пассажирского сиденья. Эта позволяет стрелять из пулемётов. Эта активирует противотанковую ракетную систему. А эта оставляет масляное пятно, чтобы преследующие машины заносило». И мы с сестрой всегда пытались его подловить. Я спрашивал: «Почему у тебя нет кнопки для шлифовальной машины, которая выдвигается из оси и прорезает шины машины рядом с тобой?» И у него всегда находился ответ. Он говорил что-то вроде: «О, это слишком дорого» или что-то в этом роде. Так что «гимтри» — это любая действительно классная, глупая история.
— И этого человека я хочу видеть отцом своего ребёнка? — сухо спросила она. — Но почему ты называешь это «гим-деревом»?
— Потому что однажды я спросил его, почему напиток, который он пил, называется «водка-гимлет»*... и он ответил, что его делают из водки и гим-ягод . А гим-ягоды...
— ...растут на гим-дереве. Я поняла.
— Вот с тех пор все его байки и стали «гим-деревьями». А сам он стал Элмером Гимтри, сказочником.
* «Vodka gimlet», похоже, намекает на Гамлета. Гим-ягоды в оригинале — gimberries.
— Мне это очень нравится, — сказала она. — Твоя семья, должно быть, совершенно сумасшедшая.
— Мы не были сумасшедшими, — сказал я. — Но у нас бывали моменты, когда мы вели себя неподобающе. Отсутствие чувства стыда играет здесь большую роль. Однажды... на День благодарения у нас было как минимум дюжина гостей, и мама уронила индейку. Она начала плакать. Папа встал из-за стола, помог ей положить птицу обратно на блюдо и сказал ей отнести индейку обратно на кухню и взять другую. Он всегда был быстр. Иногда он был просто потрясающим.
Она молча улыбнулась. А я ничего больше не добавил. Я вспоминал кое-что другое, не столь приятное. Я не мог винить своих родителей за их ошибки. Каждый учится быть родителем по-своему; каждый старается не повторять ошибок своих родителей, и в процессе совершает новые. Я, наверное, поступлю так же, когда родится наш ребёнок.
Если только мы выберемся отсюда. Если...
Лизард протянула руку и дотронулась до меня.
— Ты в порядке, Джим?
— Да. — А затем добавил: — Не поверишь — я сейчас думаю про чили.
— Чили? — Она недоверчиво посмотрела на меня. — Мы посреди амазонских джунглей, в окружении хищных гусениц из космоса, а ты думаешь о еде?
— Не еда. Чили. Ужасное чили. Помнишь то место в Калифорнии... Худшее чили в мире!
— О, боже, да! Ужасное чили от Саши Миллер! — Лизард перевернулась на спину и рассмеялась. — Это была худшая еда в моей жизни. Лучше бы я тогда оказалась здесь, чем там.
— Вот почему я об этом думал. Я спрашивал себя, что может быть хуже этого? И мне в голову пришла именно эта мысль. Чили от Саши Миллер.
— Фу. — Лизард скривилась. — Жаль, что ты мне напомнил. Теперь у меня снова этот ужасный привкус во рту.
— Прости. И я буду извиняться за это всю оставшуюся жизнь.
— Ты мог бы оштукатурить этой дрянью целый дом… — простонала Лизард. — Ни один уважающий себя таракан к ней не притронется.
— Помнишь рекламные ролики по телевизору? Полноватая женщина с кудрявыми рыжими волосами бросала в кипящий котёл всякие странные вещи — коробку сигар, велосипедную шину, модем, роман в мягкой обложке, ведро многоножек, дохлую кошку, что угодно.
— А потом начинала хихикать в камеру и говорила… — голос Лизард стал хриплым, имитирующим: — «Ты достаточно мужественен, чтобы съесть мой чили?»
— И они показывали, как она заливает это в топливный бак космического челнока. — Мы оба рассмеялись. — Я думал, что тут просто трюк, что она рекламировала это как худший в мире чили, но всё действительно так и было.
Лизард перевернулась на бок и улыбнулась мне.
— Я знаю, зачем ты меня туда привёл, Джим. Чтобы я перестала жаловаться на твою стряпню.
— Это сработало.
— Я болела целую неделю, — сказала она.
— Ты пердела целую неделю.
— Я никогда раньше не пробовала чили с вишнями в мараскино. И что вообще случилось с Сашей Миллер?
— Ты не слышала?
— Нет, что?
Я схватился за бок. Смеяться было больно, но я не мог сдержаться.
— Прости, я не должен так хихикать, это действительно трагедия, но тут только её собственная вина чёртовой упрямицы. Она поехала в Денвер сниматься в рекламе с одним из тех ручных хторров, которые там были. Ну, не совсем ручных, но ты поняла. Не знаю, как она и её команда туда попали; должно быть, кого-то подкупили. В общем, она стояла рядом с червём, держала в руках большую миску своего чили и говорила: «Мой чили заставляет хторров мурлыкать». А потом она предложила его червю — её предупреждали этого не делать — ну, этот хторр действительно мурлыкал, но дело было не в чили. Копии этого видео несколько дней были в интернете. Если бы они смогли придумать, как использовать это в рекламе, я уверен, они бы это сделали.
Я приподнялся на локте, всё ещё улыбаясь.
— Ладно, а что тут смешного?
Её лицо внезапно стало бесстрастным, а глаза расширились от любопытства.
— Червяк сильно пердел?
— Он умер, — сказал я.
— Умер?
— Подавился, пытаясь её проглотить.
Это было уже слишком. Лизард разразилась смехом.
— Прости, я ничего не могу с этим поделать.
Я тоже не мог. Мы были в эйфории от собственной истерики. Всё произошло одновременно. Страдать можно лишь до определённого момента, а потом для этого уже не остаётся никакой возможности.
— Всё в порядке, — сказал я сквозь смех. — Было столько шуток про чили Саши — просто эта оказалась лучшей из всех. Не могу поверить, что ты об этом не слышала. Этот чили действительно стал роковым отвлекающим фактором.
Лизард подняла руку, чтобы остановить меня.
— Хватит. Не надо больше. Я действительно начинаю вспоминать, какой у этой гадости вкус. Фу. Я сейчас начну пердеть.
— Ты победила, — быстро ответил я.
— Давайте лучше поговорим о настоящей еде.
— Ладно… шоколад
— Шоколад? Ах, мерзавец! Ты решил помучить меня, почему бы и нет? О, мне сейчас хочется шоколада. Одно только звучание этого слова восхитительно. — Она с удовольствием облизнула губы. — Ммм. Помнишь тот пир на «Босхе»?.. О, какая это была брачная ночь. Выходи за меня замуж снова, Джим. Только ради шоколада.
У меня уже потекли слюнки. Внезапно мне стало не по себе.
— Это плохая идея, Лизард. Говорить о еде вот так.
— Да, это так. Скажи ещё раз про шоколад. Пожалуйста? Пожалуйста, Джим.
Я с трудом сглотнул.
— Шоколад, шоколад, шоколад…
— Боже, как же я люблю, когда ты говоришь пошлости! — Она резко плюхнулась мне в объятия и обняла изо всех сил. — Обними меня крепко и расскажи о шоколаде, Джим! Пожалуйста!
— Тёмный шоколад, — прошептал я ей в прекрасное левое ухо. — Настолько тёмный, что прямо больно. Такой гладкий и мягкий, в нём можно плавать вечно. Покрытый сладкими драгоценностями. Восхитительная сладкая карамель. Вечный сливочный крем. И трюфели, такие насыщенные, что даже их запах опьяняет. Шоколад... весь шоколад мира. Шоколадно-малиновый трюфель. Двойная шоколадная помадка. Шоколадно-вишнёвый десерт «Шварцвальд». Шоколад...
Она рыдала, уткнувшись лицом в мою рубашку, сжимая её между пальцами. Я замолчал и просто крепко обнял её, поглаживая по спине, как младенца. Через некоторое время я почувствовал, как она расслабилась. Я понял сигнал. Она готовилась снова превратиться в Лизард. В генерала Тирелли.
Я осторожно прочистил горло. Оно всё ещё болело.
— Итак… насколько серьёзен этот синдром? — спросил я. — До какой степени он может быть тяжёлым?
— Ты видел Гайера.
— Да, но... он жил в лагере. Этот бедняга подвергся мощной атаке хторранских организмов. Как ты думаешь, он когда-нибудь сможет снова стать нормальным? Сможет восстановиться, если его вернут в нормальную земную среду?
— Никто не знает, — прошептала она.
— Боже… — сказал я. — Надеюсь, со мной никогда не случится ничего подобного. Я даже представить себе не могу — быть настолько не в себе, что этого даже не заметно. Дорогая… — я слегка подвинулся, чтобы посмотреть в её обеспокоенные глаза. — Если со мной когда-нибудь случится такое, если не будет надежды на выздоровление… я хочу, чтобы меня усыпили. Не хочу быть уродом. Обещаешь мне?
Она не ответила. Я знал, что она ещё не спит. И был уверен, что знаю, почему не отвечает. Потому что существовала вполне реальная вероятность того, что я могу закончить, как Гайер. Доктор Джон Гайер. Исследовательское сообщество Гарварда...
— Джим, — сказала она.
— Что?
— Ты однажды сказал мне, что никогда не следует терять надежду.
— Ты права.
— Ты меняешь свои обязательства?
— По отношению к тебе? Никогда.
Она ничего не ответила. На минуту перевернулась на спину и уставилась на верхнюю часть палатки. Я понял, что понятия не имею, о чём она думает, но что бы это ни было, я видел в её глазах, как сильно это её тревожит.
— Поделись этим, — прошептал я.
— Поверь мне, Джим. Я не могу. Пока нет. Когда мы доберёмся до Луны, может быть…
Я уже видел её в таком состоянии — дважды. Каждый раз это был кризис, вызванный огромными сомнениями в себе. Каждый раз я боялся, что она будет держать всё в себе до тех пор, пока не взорвётся.
— Ты боишься за ребёнка?
— Я боюсь всего на свете.
Она повернула голову, чтобы взглянуть на полог палатки. Ничего не было видно. Она перевернулась на живот и подвинулась вперёд, приподняв один из пологов, чтобы лучше рассмотреть происходящее.
Я протянул руку и погладил её волосы. Они были спутанными и слипшимися. Мне было всё равно.
— Не думаю, что они это сделают, — сказал я. — Если бы собирались, то уже сделали бы. Думаю, мы их сильно напугали.
Лизард взяла меня за руку и крепко сжала её в своей. Наш разговор перемежался маленькими моментами нежности, тайными прикосновениями рук и взглядов.
— Возможно, им просто нужно набраться смелости...
— Нет, я так не думаю. Это не плохие люди. Они просто напуганы. До ужаса. Ищут кого-то или что-то, кому можно причинить боль в отместку. Вот и всё. Когда они успокоятся, им придётся понять…
Она остановила меня с кривой усмешкой.
— Ты ведь хочешь в это верить, не так ли?
— Отчаянно, — признался я, отвечая на её улыбку своей собственной.
Она нервно начала крутить пуговицу на моей рубашке. Когда Лизард снова заговорила, это был тот самый детский голосок, которым она говорила, когда ей было особенно страшно:
— Я всё думаю о Николасе и Александре. Они тоже не верили, что их похитители причинят им вред. А вдруг это наша последняя ночь вместе, Джим?
Мне нечего было ответить. Этот разговор внезапно стал слишком болезненным — потому что я ничего не мог сделать, чтобы изменить ситуацию. Я откинулся назад в отчаянии и вместе с ней посмотрел на потолок палатки.
— Если это действительно наша последняя ночь в жизни, — медленно начал я, — давай не будем её упускать. Наполним ещё одну чашу счастьем.
— Не знаю, смогу ли я… — она задохнулась словами.
— Попробуй, — настаивал я, снова поворачиваясь к ней лицом. — Что тебя радует? Больше шоколада?
Она молча покачала головой, лишь слегка коснувшись моей щеки своими алыми волосами.
Я ждал. Погладил её шею. Положил руку на впадину под горлом. Она была мучительно гладкой. Провёл пальцами вверх к её щеке. Влажная. Вытер слёзы большим пальцем.
— Давай, — сказал я. — То слово… скажи его.
— Миссис Маккарти… — прошептала она почти смущённо.
— Мне нравится, — согласился я. — Это меня заводит.
— Эрекция? Здесь? Сейчас?
— Нет. Сердцебиение. Когда твоё сердце так радуется, что ты чувствуешь это всем телом.
— О, — сказала она, поняв. — Мило. Мне это нравится. — Затем добавила: — Нравится снова быть женой. Нравится принадлежать кому-то. Мне нравится быть твоей женой.
— Мм. Я никогда не был женой. Надеюсь, это будет так же приятно, как быть мужем.
— Забавно… — Она отстранилась, чтобы посмотреть на меня в темноте. Нежно провела пальцами по моим волосам. — Никогда не думала, что снова выйду замуж. И уж точно не представляла себе этого, когда мы начинали…
Моя дорогая жена снова уложила меня, чтобы накрыть нас обоих майларовым одеялом с подогревом. Затем снова прижалась ко мне, как можно ближе, не причиняя боли моей ноге.
— Сейчас, — тихо сказала она, — всё, чего я хочу, это лежать здесь рядом с тобой, крепко обнимая, накрывшись одеялом. Давай представим, что нам всего семь лет, мы ночуем в палатке на заднем дворе, шепчем глупые секреты, и весь остальной мир просто перестал существовать. Хорошо? Пожалуйста?
Я пробормотал что-то в знак согласия. Я знал, о чём она на самом деле спрашивает.
Может быть, нас найдут черви. Может быть, Сальсидо или Крюгер убьют нас за долю припасов или просто чтобы заставить замолчать. В условиях такой неопределённости ничего не оставалось, кроме как провести медовый месяц. Нам нужна была поддержка друг друга.
С болью в сердце я повернулся на бок, чтобы посмотреть на неё.
— Я люблю тебя, дорогая, — сказал я. — Больше, чем саму жизнь.
— И я тоже тебя люблю. Больше, чем ты можешь себе представить.
Она нежно поцеловала меня. Восхитительно. Это был странный момент для нас обоих. Мы были так влюблены друг в друга — и секс здесь был совершенно ни при чём.
— Я так волновалась за тебя, — сказала она. — Всё то время, пока находилась в ловушке под обломками «Босха», я думала только о тебе и о том, что тебе, должно быть, приходилось переживать, ничего не зная. Я чувствовала себя так ужасно. А потом… — её голос дрогнул, — …а потом, после всего этого ожидания, я услышала какие-то звуки. Сначала подумала, что это спасатели, молилась, чтобы это были они, но потом поняла, что это червь.
Лизард резко замолчала. У неё перехватило дыхание, она не могла продолжать. Затем начала дрожать. Воспоминания были слишком реальными, слишком болезненными, чтобы к ним возвращаться.
Я нежно обнял её и терпеливо ждал, пока она рыдала у меня на груди. Погладил её по волосам.
— Всё в порядке, — сказал я. — Тебе не нужно…
— Нет, знаю, — слабо настаивала она. — Ты должен знать. Я хочу, чтобы ты это услышал. — Она снова обрела голос, теперь это уже был хриплый шёпот. — Мне было так страшно. Я думала, что умру. А потом вспомнила обещание — помнишь, которое я просила тебя дать?
Я неловко кивнул, крепко прижимая её к себе. В темноте моя небритая щека грубо коснулась гладкой кожи её шеи.
Этого было недостаточно. Она должна была услышать это произнесённым вслух.
— Помнишь, Джим? — Её голос был напряжённым. Пальцы вцепились в мою рубашку, сжимая ткань в болезненный узел.
— Помню, — ответил я, совершенно ничего не помня, — мы ведь столько друг другу обещали. — Мне было интересно, куда клонится этот разговор. Хотелось бы просто полежать спокойно.
Но нет. Это было слишком важно для неё.
— Я просила тебя пообещать, что ты никогда не позволишь червю съесть меня… — отчаянно напомнила она.
Ох. Это обещание. Дать его было легко. Я никогда не думал, что мне когда-нибудь придётся его сдержать. Мы так многого добились за такое короткое время. Теперь я задавался вопросом, как бы у меня получилось его сдержать, не имея даже палки, чтобы бросить её в червя.
— — Пока я была заперта там, в этих обломках, я знала, что ты меня не спасёшь. Я слышала, как этот огромный червь издаёт ужасные булькающие звуки, прогрызая стены. Он разрывал всё на части, ища, чем бы закусить. Я знала, что он найдёт меня и убьёт — знала это, Джим, — и знала, что ты никогда не простишь себя за то, что не смог сдержать своё обещание. И тогда я поняла, что мне следует найти способ жить, потому что должна сказать тебе, что была неправа, прося дать такое обещание. Потому что это было несправедливо. — Она крепко обняла меня. Её глаза пронзительно смотрели в мои. — Ты должен дать мне новое обещание, Джим. Получше прежнего…
— Всё что угодно, любовь моя. Всё, что ты захочешь.
— Нет, послушай, — теперь её голос звучал взволнованно. — Пообещай мне вот что. Что бы ни случилось — что бы ни случилось — пообещай мне, что потом ты простишь себя.
— Не понимаю... о чём ты просишь.
— Пообещай мне, что ты простишь себя. Вот и всё. Пожалуйста?
В её голосе звучало отчаяние. Она впилась пальцами мне в руку.
Я пытался притянуть её к себе, пробовал утешить. Старался говорить как можно искреннее, хотя всё равно ничего не понимал.
— Обещаю, — сказал я. — Можешь на меня рассчитывать. Что бы ни случилось, я извинюсь перед собой, как смогу, и потом прощу себя. Хорошо?
Я не знал, звучал ли мой голос искренне или глупо.
— Джим, пожалуйста!
Слишком глупо. Я попробовал ещё раз.
— Клянусь всем сердцем и надеюсь, что умру.
Я чувствовал себя точь-в-точь как семилетний ребёнок. Что ещё я мог ей сказать?
— Зуб даёшь? — спросила она.
— Они мне пока дороги.
— Да, я знаю, — тихо прошептала она, — но не хочу, чтобы ты причинил себе вред.
— Любимая, я обещаю тебе. Я не причиню себе вреда. И сдержу своё обещание.
Она расслабилась в моих объятиях.
— Хорошо, — сказала она. Наконец-то её голос звучал довольно. — Спасибо. — Она вздохнула и снова уютно устроилась, издавая тихие стоны утешения. Затем неожиданно сменила тему: — Это не совсем тот медовый месяц, который мы планировали, но я счастлива.
— Я тоже.
Она резко добавила:
— Я не могла поверить своим глазам, когда появился тот подкрадывающийся хищник. Это было похоже на то, как будто кавалерия приближалась с холма.
— Ты даже не представляешь, насколько близко это было…
— Тише, — сказала она. — Давайте отдохнём.
— Ммм, — согласился я. Мне было трудно угнаться за её постоянными сменами тем. Я начал задаваться вопросом, насколько сильно у неё проявлялся тот самый синдром…
Некоторое время мы молчали, слушая звуки удушающей амазонской ночи. За пределами палатки река шепталась сама с собой, повторяя свои зловонные истории о пагубе и смерти. В её водах плавали инопланетные существа — от мельчайших микробов до крупнейших хищников. Красные и чёрные растения незаметно ползли по дну, обеспечивая пищу и убежище миллионам прожорливых маленьких существ, питающихся и размножающихся. Они распространялись вверх по притокам и вниз к дельтам. За ними следовали другие животные — странные новые формы — питаясь и размножаясь; следующие звенья пищевой цепи также следовали по руслу реки, одно за другим, распространяя багряную смерть, как загрязняющее вещество. Колонизация Земли происходила повсюду вокруг нас.
Деревья над нами неловко трясли ветвями, словно пытаясь избавиться от всех мерзких тварей, которые лазили по их веткам, грызли листья, гнездились в цветах и выедали проходы под их тёмной корой. Моё воображение рисовало ужасные картины. Странные фиолетовые грибы ползали по толстым стволам, высасывая питательные вещества из древесины, душили джунгли дерево за деревом. Тяжёлые красные и чёрные лианы обвивали ветви, высасывая питательные вещества из почвы, становясь всё больше и толще, пока, наконец, не опрокидывали своих хозяев. Многоножки выедали туннели в корнях. Нематоды вгрызались в мякоть деревьев, оставляя узкие извивающиеся отверстия, через которые могли проникать другие, более вредоносные существа. Полчища роевых созданий строили гнёзда, похожие на раковые опухоли, выпирающие в сочленениях стен, как гротескные зобы.
Высоко в кронах деревьев хищные красные вуали растягивались по листьям, словно навесы; подобно голодной паутине, они ловили и пожирали каждое живое существо, которое невольно запутывалось в их липких нитях. Другие растения раскрывали огромные цветы навстречу ночи, источая свирепые запахи, которые разносились ветром на километры, привлекая всевозможных летающих животных, птиц и насекомых, как местных, так и хторранских. Съёжившись в гнезде нашей тонкой палатки, мы подвергались атаке этих запахов. Постоянно меняющиеся, то привлекательные то ужасающие, запахи ночи снова и снова заставляли нас в ужасе просыпаться.
Мы лежали рядом, позволяя ночи шептать нам на ухо. Постоянное жужжание насекомых создавало фоновый гул, похожий на звук старых высоковольтных проводов. Никаких других звуков не было слышно — ни птиц, ни лягушек, ни других животных. Даже никаких пурпурно-красных криков не раздавалось вдалеке. Это выглядело зловеще. Раза два мы высовывали головы из палатки, чтобы осмотреться. Но если кто-то и был рядом, мы его не видели и не слышали. Ничего.
11
Вселенной потребовалось тринадцать с половиной миллиардов лет, чтобы осознать, что ей тринадцать с половиной миллиардов лет.
Соломон Краткий
Я внезапно проснулся. Что-то было не так. Жаркий солнечный свет лился сквозь открытый клапан палатки. Я был уверен, что мы закрывали её.
Попытался пошевелиться. Всё тело болело. С трудом повернулся, чтобы посмотреть на Лизард. Она всё ещё спала. Пошевелилась, слегка повернувшись ко мне; на её лице была лёгкая улыбка. Несмотря на грязь и раны, она всё ещё была самой красивой женщиной, рядом с которой я когда-либо просыпался. Она выглядела на удивление расслабленной и безмятежной, и на мгновение я засомневался, стоит ли её будить.
Утро снаружи было пугающе тихим. Даже река казалась безмолвной. Именно это и разбудило меня. Тишина.
— Хм? А? Что?.. — Она растерянно моргнула, потирая глаза. — Что случилось?
Я провёл пальцем по её губам.
— Шшш…
Её глаза расширились.
Медленно, бесшумно я снял с себя одеяло. Перевернулся и медленно продвинулся к открытому клапану палатки. Затем осторожно выглянул наружу.
Там ничего не было. Только дневной свет, река, зловоние и непрекращающаяся дымка из похожих на комаров насекомых. Мягкий шелест воды контрастировал с более громким жужжанием мошек в листве. Я оглянулся на Лизард.
— Что?.. — сказала она.
— Ложная тревога, — признался я. Мне было стыдно и глупо. — Похоже, я не привык просыпаться в джунглях.
— Ты меня до смерти напугал, — сказала она, приподнимаясь и откидывая волосы назад.
— Прости, — сказал я.
— Ах, — ответила она. — Такое ощущение, будто у меня во рту спал верблюд. Фу, какая гадость. — Она скривилась, словно попробовала что-то ужасное, а затем резко остановилась и с беспокойством посмотрела на меня. — Как ты себя чувствуешь?
— Бывало и лучше, — признался я. Затем размял руки и шею. Болело всё тело. Проверил ногу. Она всё ещё болела. — Могу добраться до реки, если ты это имеешь в виду. Мы можем спустить этот плот на воду.
Судя по её виду, она мне не поверила.
— Для начала попробуем использовать коммуникатор.
Коммуникатор…
Вот чего мне не хватало. Я выглянул из палатки. Коммуникатора не было.
— Джим, что случилось?
— Эти трусы. Тупые мелкие ублюдки. Они забрали с собой средства связи.
— Что?!
Она уже двигалась к выходу из палатки, откидывая полог и выбираясь наружу. Я с трудом следовал за ней, полуковыляя, полуползя. Лизард медленно поднялась, обильно ругаясь. Она проявляла гораздо больше сил, чем вчера, используя слова из языков, которые я не понимал.
— И воздушных шаров больше нет! Они перерезали шнур! Оставили нас ни с чем, кроме нашей палатки и тех немногих припасов, которые мы закинули в неё.
Лизард кружилась на месте, уставившись в землю, на потухший костёр и натоптанные вокруг следы. Я схватил палку и с трудом поднялся. Нога ныла, но я справился. Удивительно, на что способен человек, когда он зол.
Я увидел это раньше, чем она.
Напротив палатки. Он. Оно.
В стене джунглей. В густой и тёмной листве. Чёрной и синей, испещрённой красными и оранжевыми полосами.
Глаза. Яркие и пугающие.
Оно сидело в глубокой тени, неподвижное, в тёмной пещере среди зелени, укрытое густым пологом растительности. Выглядело это как обломок коряги на песке: худое, узловатое, коричневое и искривлённое; оно сидело, скрестив ноги, скрестив руки на животе, покачиваясь, как ребёнок с аутизмом, и тихонько напевая. Его глаза были пустыми, но у меня возникло странное ощущение, что оно пристально смотрит на нас и видит нас так же отчётливо, как палящее солнце над головой.
Речь Лизард, стоявшей рядом со мной, оборвалась на полуслове. Она тоже увидела это существо.
На мгновение мы просто уставились на это.
Жарким амазонским утром это выглядело как галлюцинация. Грубая кожа, похожая на дублёную, испещрённая мельчайшими следами — словно нечто решительное и ненасытное проложило себе путь под плоть и выгрызло там сеть подкожных ходов, взад и вперёд, вверх и вниз, вокруг и в обход, оставляя в качестве следов замысловатый узор борозд и гребней, очерчивающих и обозначающих каждую мышцу, кость и изгиб тела, словно превращая его в террасное поле. Руки и ноги, спина и живот, лицо и шея, вплоть до ушей и по всей голове — всё было покрыто сложным узором рубцов.
Над голым черепом существа вздымался ввысь яркий венец из почти светящихся, почти прозрачных, почти невесомых перьев. Начиная с маленьких в центре лба и неуклонно увеличивая свою высоту по мере приближения к макушке, подобно головному убору павлина, они парили в воздухе, подрагивая, как усики. Затем он едва заметно поднял голову и посмотрел на нас. Его взгляд потерял свою пустоту, в нём появилось узнавание.
— Блестящий... — сказал он, глядя прямо на меня.
— О боже мой…
Я узнал его.
— Что?.. Что случилось? — прошептала Лизард.
Призрак перевёл на неё взгляд. Она заметно вздрогнула. Прикрыла рот рукой, чтобы не закричать. Когда-то это существо было человеком.
— Это Гайер, — сказал я, чувствуя озноб даже в изнуряющей утренней жаре. — Доктор Джон Гайер. Исследовательская миссия Гарварда. Должно быть, он спасся после крушения «Босха».
— Я думал, его эвакуировали.
— Я тоже… — Я подавил страх и, захромав, сделал несколько шагов к нему. — Джон? — спросил я. — Джон Гайер?
Его взгляд сфокусировался, и на мгновение я оказался лицом к лицу с инопланетным разумом — именно в это мгновение мне показалось, что я наконец-то столкнулся лицом к лицу с кем-то или чем-то, способным объяснить мне, кто или что такое на самом деле Хторр.
— Доктор Гайер? — Я вспомнил, как в последний раз пытался с ним пообщаться. Тогда он тоже назвал меня «блестящим». Он прожил с хторрами десять месяцев, и вот во что он превратился — в бормочущего безумца. В последний раз, когда я пытался с ним поговорить, его настроение было таким переменчивым, он переходил от одного странного состояния к другому — иногда даже посреди предложения, — что это было похоже на разговор с безумцем. У меня осталось ощущение, будто я разговаривал с тремя или четырьмя разными личностями, каждая из которых боролась за контроль над одним и тем же телом. И всё же… в то же время у меня возникло ощущение, что доктор Гайер всё ещё внутри, кричит, стараясь вырваться наружу, отчаянно желая рассказать мне — или кому угодно — что происходит. Или, может быть, это просто моё воображение, может быть, это просто то, во что я хотел верить. — Доктор Гайер? Это я, Джим Маккарти. Помните? Мы уже разговаривали. На дирижабле. Вы назвали меня «блестящим».
Я не знал, услышал ли он меня. Он просто присел на корточки и долгое время бездействовал, изучая меня. Я почувствовал руку Лизард на своей. Её пальцы сжались. Затем... Гайер начал медленно раскрываться, и её хватка усилилась ещё больше.
Он был похож на человечка из палочек, весь состоящий из костей и тонких хрящей. Двигался он с ужасающей медленной грацией — как человек-богомол. Он поднялся на ноги, но не так, как это сделали бы Лизард или я, взбираясь наверх; скорее казалось, что он парил в воздухе в вертикальном положении. Он скользнул к нам из темноты …
На солнце он переливался всеми цветами радуги. Он был словно пропитан ими. Он блестел, как витражное окно. Казалось, свет проходил сквозь него. Он светился красным, розовым, оранжевым и белым. Он двигался в ореоле паутинного флуоресцентного свечения. Его покрывал мех — не такой густой, как мех червей, но столь же шелковистый, как микроволокна. Свет отражался и рассеивался; он танцевал вокруг него. Он сверкал. Он выглядел одновременно ангелом, и демоном.
Красные и розовые перья на его голове блестели; линия паутинных наростов тянулась по макушке и вниз по затылку, в конечном итоге переходя в полоску ярких перьевых пятен, идущих вдоль гребня позвоночника по всей спине. Теперь мы могли видеть, что у него были перья и в других местах на теле: вокруг запястий и лодыжек, словно пушистые ручные и ножные браслеты; толстые пучки перьев под мышками; и ещё больше их торчало из ягодичной складки. Эффект был нелепым. Если бы он не был таким гротескным, то выглядел бы как хторранский петух. Я задавался вопросом, как он сидел, спал или совокуплялся, учитывая все эти перья, которые наверняка ему мешали.
Словно читая мои мысли, Гайер запрокинул голову и издал душераздирающий, хриплый, разрывающий горло вой. Он взмахнул руками, словно крыльями, и взлетел в воздух, вопя и кукарекая: «Крркл -дрркл-дрр!» Только в его исполнении это звучало точь-в-точь как те звуки, которые издавали хторры.
— Доктор Гайер? Вы меня слышите? Вы меня понимаете? Это крайне важно. Мы с генералом Тирелли оба ранены. Нам нужна помощь. Надо выбраться из джунглей. Нам нужно уйти отсюда. Пожалуйста?
Взгляд Гайера коротко блеснул. Он протянул руки сначала к Лизард, потом ко мне, словно глядя на нас пальцами.
— Детка... — сказал он, смеясь, — ...еда.
Мне не понравилось, как это прозвучало. Это предложение можно было истолковать по-разному, и большинство трактовок были отвратительными.
Он имел в виду, что Лизард беременна? Даже мы сами в этом ещё не были уверены. Хотел сказать, что ребёнок станет пищей? Для кого? Или же сообщал, что Лизард и я станем детским питанием? И если так, то какого размера будет ребёнок? Или он полагал, что у Лизард будет ребёнок, и нам с ней понадобится еда?
Или же речь шла о чём-то совершенно ином?
— Доктор Гайер… — Я с трудом сделал шаг к нему. — Вы можете нам помочь? Нам нужно связаться с друзьями. Надо выбраться отсюда.
— Блестящие друзья. Да. Друзья. — Внезапно выражение его лица изменилось. Он моргнул, пошевелил губами и что-то пробормотал. А затем его лицо вновь обрело целеустремлённость. Словно он вспоминал, как снова быть человеком — навык, в котором у него явно не было нужды почти целый год. — Я… я… — Он неуклюже пытался осмыслить понятие индивидуальности, боролся с этим достаточно долго, чтобы ему стало мучительно некомфортно, и наконец оставил попытки. — Ты… — он указал на меня, — ты не захочешь знать… — И затем впервые заговорил со мной так же ясно, как будто говорил с родственной душой: — Ты не можешь оставаться здесь. Ты должен уйти.
— Вы нам поможете? — спросила Лизард.
Он моргнул, испугавшись. Посмотрел на Лизард, словно удивлённый тем, что она умеет говорить. Его присутствие мелькнуло, исчезло, а затем вернулось — мне стало интересно, с кем мы теперь разговариваем.
— Вам нужны... друзья, — сказал он.
— У нас есть друзья. Они нас ищут. Не могли бы вы помочь им найти нас?
Выражение лица Гайера помрачнело. Неужели его момент просветления прошёл? Он снова хихикнул. А затем, невероятно гибкий, подпрыгнул и исчез в темноте леса, словно луч солнца, внезапно заслонивший его.
Я хотел позвать его, но слова застряли у меня в горле. Боже мой. Если нам придётся просить помощи у безумца, то у нас действительно нет никакой надежды.
Мы были одни посреди жары и зловония алчных красных джунглей.
облако тэгов
