Истурелор, происходивший из числа древних коренных жителей Ломара, вместе со своим родом двигался по пути к вымиранию. Этот малочисленный народ, чьё истинное название не сохранилось в анналах истории, поначалу обрёл пристанище в суровых ущельях на юге Ломара, но вскоре подвергся нападению свирепого племени гнофкехов. Бросив свои убогие селения, люди бежали на северные равнины. Косматые гнофкехи, облачённые в шкуры огромных медведей, неустанно преследовали последних представителей рода Истурелора, и на горных пиках Ломара осталось лежать множество обезображенных трупов.
Истурелор был вождём и, стремясь защитить почитаемых издревле женщин и детей, следовал обычаю избегать столкновений с иными народами. Отважный вождь повёл свой род на бескрайние равнины, но в горной местности они вновь понесли тяжёлые потери от ядовитых стрел гнофкехов, вылетавших из расщелин, подобных тёмным норам.
Долгое время Истурелор был вынужден оставаться лишь сторонним свидетелем того, как его древний, чтящий традиции род подвергается безжалостной резне внушающим ужас противником. Смелый исполин порывался ворваться в стан врага, чтобы утолить горечь скорби по погибшим соплеменникам, но ради выживания оставшихся единственным путём для них было бесцельное продвижение на север по диким землям Ломара. Ветер гулял по древним пустошам, вскоре пошёл снег, и когда Истурелор достиг желанной цели, с ним оставалось лишь одиннадцать испуганных спутников.
Охота демонических гнофкехов продолжалась, и на равнине, поросшей редкой травой, то и дело появлялись пятна алой крови. Безмолвная молодая зелень окрашивалась в бурые цвета, и тающий мокрый снег, оставшийся после полярных холодов, медленно смывал их. В небе плыли белые, как снег, облака, но загнанная добыча не имела времени созерцать эту красоту. Когда северный ветер ласкал степные травы, выжившие, содрогаясь и ощущая на себе всю горькую иронию пищевой цепочки, настороженно озирались вокруг.
Бескрайние просторы Ломара являли взору величественную картину, в которой безмолвие сливалось с суровой меланхолией заброшенного края. Это была невозделанная земля, чьими полноправными обитателями были лишь первобытные археоптериксы и птеродактили. Ослепительное солнце с незапамятных времён щедро освещало эти края. Некогда народ Истурелора, наделённый кротким нравом, стал первым первопроходцем безлюдных равнин, живя в гармонии с природой.
Освоение Ломара, прерванное кровопролитием и криками ярости, навсегда сделало тишину великих равнин достоянием прошлого. Неумолимый гул битвы, ворвавшийся в эти открытые всем ветрам земли, постепенно превращал окрестности в сцену кровавого побоища. В тот день лазурное небо впервые узрело трагедию живых существ и, подобно деве, роняющей крупные слёзы, омыло осквернённую землю мистическим ливнем.
Прошедшие ливни смыли пятна крови, впитавшиеся в почву. Однако они были не в силах уничтожить вражду между туземными племенами. В центре бескрайней равнины, раскинувшейся на севере Ломара, всё ещё лилась багровая кровь. Вскоре её свежие брызги разлетелись по всему краю и, подобно льду, тающему на солнце, мгновенно поглощались землёй.
Гнофкехи-людоеды стали самыми могущественными владыками земель Ломара. Они оглашали небо бранными криками, пугая птеродактилей; повсюду, где ступала нога этого племени, велась охота на любое, даже самое ничтожное существо, дабы насытить чрева вождей, подобных голодным гулям.
И вот, после жестоких сражений, род Истурелора вымер, оставив лишь одного выжившего, и час его окончательного исчезновения близился. Смелый Истурелор был последним воином, несгибаемо противостоявшим гнофкехам. Потеряв тех, кого должен был защищать, он принялся без разбора убивать врагов, выживая на поле боя лишь благодаря силе своих мускулистых рук. Сокрушительными ударами Истурелор проламывал черепа людоедов, и каждый раз это было возмездием за муки его соплеменников.
Находясь на пике одиночества, Истурелор продолжал существовать в этой пустыне смерти, обладая жизненной силой голодного зверя. За время, проведённое в сражениях с многочисленными преследователями, его двуручный бронзовый меч, крепко зажатый в руках, покрылся зазубринами и окрасился в красный цвет. Говорят, этот багрянец никогда не исчезал, подобно крови, некогда пропитавшей равнину. Вскоре доблесть Истурелора начала внушать ужас гнофкехам, и на своём диком наречии они прозвали его «Красным человеком».
Воинственные гнофкехи жаждали вкусить плоти этого последнего воина и продолжали поиски даже в непроглядные ночи. Своими длинными руками они раздвигали пальмы и папоротники в лесных чащах, но, подобно леопарду в ночи, проницательный герой оставался невидимым. Более того, запахи, оставленные коренным жителем Ломара на земле, полностью стирались постоянно меняющимся климатом. Для гнофкехов поиски Истурелора превратились в задачу запредельной сложности.
Затаив лютую злобу, гнофкехи направили во все концы Ломара организованные отряды охотников. Эти людоловы пересекали равнины, плато, горные пики и ущелья, заставляя все живое трепетать от страха. Гнофкехи блуждали по земле с дикими воплями; подобно тому, как Истурелор ненавидел людоедов, дикие охотники пылали жаждой убийства человеческого воина, поклявшись сожрать его внутренности после жестокой расправы.
Ледяная метель сковала земли Ломара, окрасив в белый цвет горные цепи, усеянные обсидиановыми выступами. Владыки небес скрылись в неведомых краях, и их место заняли густые тучи. Разноцветные травы равнин были вынуждены укрыться под белоснежной вуалью, погружаясь в сон до наступления сезона изобилия. Но безумные гнофкехи не знали сна: выбеленные снегом, набившимся в их шерсть, они продолжали разорять глухие уголки Ломара.
Наконец, когда снег, что копился и таился в низинах, подобно злобе ведьмы, растаял, и молодые побеги засияли в лучах солнца и каплях росы. Тусклое солнце мгновенно очистило древнюю землю, и белый пейзаж сменился ярко-зелёным. Бесстыжие гнофкехи восприняли эти перемены с восторгом, но тот факт, что Истурелор всё ещё безнаказанно попирал их земли, не давал им покоя. С безумными глазами они продолжали поиски, но, подобно цивилизациям глубокой древности, исчезавшими в одну бедственную ночь, его следы никак не удавалось обнаружить.
В плодородном Ломаре вновь надолго воцарилось тепло, и на отвесных скалах крутых ущелий распустились диковинные цветы. В долинах между горными пиками зазеленели ветви можжевельника и саговника, и ветер разносил их свежий аромат. Временами он достигал ноздрей гнофкехов, пропитанных запахом крови, но аромат, не способный утолить голод, не имел для них смысла.
Запах, напоминавший о пустошах Гипербореи мистической эпохи, достиг и Истурелора. Отважный воин укрылся среди хвойных лесов на севере Ломара и, готовясь к следующей битве, точил своё единственное оружие — напитанный кровью длинный меч. Лагерь, разбитый Истурелором, находился в стратегически выгодном месте: он был скрыт сумрачным лесом и окружён густыми вьющимися лианами, возвышавшимися подобно стенам крепости. В прошлом многие людоеды, подкравшиеся во тьме ночи, становились добычей этих лиан и жертвами быстрого клинка. На огромном древовидном папоротнике подле Истурелора висело около пятидесяти сушёных голов гнофкехов, которые погибли так и не успев сообщить долгожданную весть своему племени. Глядя на эти головы, вокруг которых роились мухи, и вознося молитву воина, туземный герой оставался твёрд подобно закалённой стали в своём заветном желании истребить корень зла — гнофкехов.
В этот день враги, обречённые стать жертвами красного бронзового клинка, вновь наводнили лес и без колебаний ворвались в лагерь. Истурелор затаился в листьях папоротника, ожидая приближения глупой добычи. Лес слегка колыхался под лёгким ветерком, словно скрывая в себе жажду убийства. Косматые гнофкехи были крайне неосторожны, сжимая в руках примитивные копья из древесных стволов. По звуку шагов Истурелор понял, что врагов было двое. Напряжение возросло, воин перехватил рукоять меча. Сквозь просветы в листве показались тела. Когда гнофкехи оказались прямо перед ним, Истурелор яростно бросился вперёд, выставив меч. Охотник-гнофкех, не успев даже принять боевую стойку, был пронзён в самое сердце и рухнул на землю без единого крика, обагряя тёмно-зелёные листья чёрной кровью.
Следующей целью Истурелора, подобного дикому зверю, стал тщедушный гнофкех, стоявший за спиной убитого. Воин-гнофкех в ярости сделал выпад копьём, но красный бронзовый клинок оказался быстрее, точно поразив его в уязвимое место. Спустя мгновение, глядя на два трупа, распростёртых на земле Ломара, победитель наслаждался упоением боя. Чувство восторга от того, что он неуклонно ведёт ненавистную расу к гибели, пламенной страстью разлилось по телу Истурелора. Когда героический воин опустился на колено, экстаз победы стал ещё сильнее.
Запоздалое пробуждение от этого экстаза стало роковой ошибкой героя Истурелора. Он не заметил, что за спиной второго убитого прятался ещё один, совсем слабый гнофкех. Увидев кровавую расправу, последний воин гнофкехов со всех ног бросился прочь с поля боя. Истурелор не стал преследовать этого неумёху. Вместо этого герой радовался тому, что его коллекция пополнится новыми головами. Когда пятьдесят пятая сушёная голова была готова, последний воин своего племени удовлетворённо рассматривал свои трофеи со всех сторон. Насладившись плодами своих трудов, пока не навалилась дремота, Истурелор погрузился в глубокий сон прямо на месте.
Охотник-гнофкех, совершивший оплошность и потерявший сразу двоих сородичей, дрожа от страха перед ожидающими его пытками, вернулся в селение далеко на равнине. Когда запыхавшийся охотник достиг деревни, все принялись расспрашивать его о судьбе двоих спутников. С пеной у рта охотник быстро поведал о случившемся, и на него тут же устремились взгляды, полные безумия. В миг, когда дрожащий охотник уже приготовился к смерти, из большого шатра вышел вождь. Осадив взволнованную толпу, он произнёс:
— Успокойтесь, братья. Подобно тому, как крохотные летучие мыши возвращаются в гнёзда, до сих пор никто не возвращался живым от ненавистного врага. Это великое свершение. Ибо сей раб, склонившийся здесь, укажет нам место, где тот скрывается. Нам следует выступить и поймать эту проницательную добычу, дабы насытить наш голод. Мы обглодаем его до костей и даруем Истурелору ужасный конец.
Слова вождя привели охотников в восторг, заставив их подпрыгивать с дикими воплями. Ленивое племя гнофкехов тут же забыло об охотнике, бросившем соплеменников, обезумев от предвкушения новой цели.
— Нет слов, чтобы выразить благодарность, великий вождь Э-Панну! — воскликнул охотник, освободившись от страха, с мутными глазами, полными слёз.
Вождь гнофкехов Э-Панну, оскалив коварные зубы, выведал местонахождение Истурелора и тут же, словно удаляя гной, приказал прикончить ставшего ненужным охотника. Вскоре труп незадачливого ловца уже валялся на общественной площади, а гнофкехи рядом с ним начали приготовления к походу.
Когда тусклое утреннее солнце осветило равнины Ломара, вооружённая орда гнофкехов выступила в путь. Замыкал шествие вождь Э-Панну, которого несли десять рабов в огромном паланкине. Орда людоедов была облачена в медвежьи шкуры, в руках они держали остро заточенные ядовитые стрелы и примитивные длинные копья. Каждый содрогался от предвкушения, с их жаждущих крови губ стекала вязкая слюна.
Орда прошла через скальные узости, направляясь к хвойным лесам на краю великой равнины. Голодные людоеды завывали, подобно диким зверям, оглашая окрестности звуками туземных барабанов и продолжая свой свирепый марш. Вскоре в небе показались густые тучи, похожие на грозовые башни, и вокруг стало ещё темнее. Тёплый воздух вибрировал от топота орды, и гнетущий жар окутал всё вокруг.
Идущие впереди гнофкехи заметили на горизонте тёмную тень хвойного леса. Звероподобное воинство ещё больше распалилось, издавая пронзительные крики. Само зрелище их жуткого марша приводило в ужас всё живое в Ломаре. Травы равнин втаптывались в грязь босыми ногами гнофкехов, молодая зелень вырывалась с корнем. Казалось, растения равнины кричат от боли; в небе тревожно закружили жуткие археоптериксы, и их дикий клёкот эхом разносился по горам.
Наконец, когда орда гнофкехов подошла к самому лесу, стаи мелких птиц разом сорвались с ветвей. Огромные первобытные папоротники замерли в тишине, предвещая битву. Ведомые инстинктивной жаждой боя, гнофкехи засверкали дикими глазами и приступили к штурму таинственного леса, направляясь в его глубины.
В тот день над ним нависла леденящая душу тревога. Грозные чёрные тучи, едва сдерживающие слёзы, скопились в небе гигантской массой, туманный воздух был пропитан необычайным напряжением. Это неведомое напряжение, тонкое, как чешуйчатая змея, коснулось спины Истурелора, на уровне инстинктов сообщая о первобытной опасности. Истурелор не колебался. Он стремительно покинул лагерь, где висели головы гнофкехов, осознав необходимость в новом убежище.
С ловкостью лесного саблезубого тигра Истурелор оставил привычные хвойные заросли. Отступив лишь с малым количеством оружия, он выбежал на равнину, которая когда-то была безлюдной и невинной. Истурелор бежал изо всех сил, подобно дичи, спасающейся от ловцов. Его мощные мышцы с вздувшимися венами пульсировали, пока он стремительно пересекал великую равнину. На бегу он споткнулся о выступающий камень и покатился вниз. Именно тогда Истурелор впервые оглянулся назад.
Взору отважного Истурелора предстала извивающаяся, подобно змее, орда гнофкехов, которая чёрными пятнами растекалась по далёким холмам, продолжая свой марш. Орда с поразительной скоростью неслась по земле и уже врезалась в тот самый лес, где прежде обитал Истурелор. Холодный пот выступил на лбу героя; он почувствовал страх перед надвигающейся армией. Герой выругался, столкнувшись с этим презренным чувством впервые в жизни, и осознал реальность: перед ним стоял выбор между жизнью и смертью.
Для Истурелора, последнего потомка мирных коренных жителей Ломара, бегство от ненавистного врага стало поводом для величайшего сожаления. Как истинный герой, он доселе с несгибаемой волей противостоял ужасу гнофкехов. Окрашивая бронзовый меч в красный цвет и подавляя боль от многочисленных старых ран, воин всегда смело прорубал себе путь. Тот факт, что теперь он бежал, на миг дрогнув перед подлым врагом, казался для него позорным деянием.
И вот последний воин в одиночестве встал на великой северной равнине Ломара, ожидая приближающуюся орду гнофкехов. Ветерок, прилетевший c далёкого океана, развевал чёрные волосы, спадающие на плечи казавшегося бессмертным воина, а окружающий воздух наполнился торжественным напряжением. Земля содрогалась в ожидании битвы, истерзанная рёвом орды; облака в небесах почернели от гнева. Ветер неистовствовал, касаясь обнажённых рук героя. Глаза воина, подобно орлиным, впились в горизонт, и на миг всё вокруг замерло, словно погрузившись в вечное безмолвие.
Долгое молчание было взорвано свирепым гомоном орды гнофкехов, вышедшей из леса. Воинство, содрогающееся от ярости и голода, точно чёрная лавина, осквернило своим появлением равнину и разом бросилось в атаку. Оскалив грязные зубы, гнофкехи приближались с пронзительным хохотом. Пыль взвилась в воздух, словно в пустыне, и сдерживаемое напряжение атмосферы мгновенно взорвалось. Истурелор издал боевой клич и высоко поднял бронзовый меч. В ту же секунду из расщелины в чёрных тучах, расколотых гневом, вырвался луч света, и, словно по сигналу к началу битвы, священное оружие героя окутало ослепительное сияние. Сверхчеловеческим усилием воин оттолкнулся от земли и, подобно тарану, врезался в ряды врагов.
На великой равнине сошлись один воин и около десяти тысяч людоедов. Охваченный яростью исполина, Истурелор одним боковым взмахом скосил первых охотников — разом пало пятеро врагов. Потоки чёрной крови хлынули на землю, мгновенно превращаясь в огромное озеро. Копья гнофкехов оставляли глубокие следы на доспехах героя из кожи птерозавра, а бесчисленные ядовитые стрелы, пущенные издалека, свистели у его головы, поражая и своих, и чужих. Вскоре место, где стоял Истурелор, заполнилось массой гнофкехов, которые в тесноте разили друг друга, не отличая своих от врага. Подобно мухам, облепившим добычу, людоеды, обнаружив Истурелора в хаосе битвы, яростно впивались в его лодыжки.
Весь покрытый кровью, герой с отчаянием обречённого наносил ответные удары. На его руках отпечатались сотни следов от зубов; кровь текла водопадом, но онемевшая рука не выпускала меч. Фонтанами била кровь, окрашивая благородное лицо Истурелора, словно боевой раскраской. Но воин, чувствуя пульсацию каждой вены, продолжал обрушивать удары на черепа врагов.
Вокруг Истурелора громоздились горы трупов гнофкехов, включая тех, кто пал от своих же ядовитых стрел. Тела источали тошнотворное зловоние, а земля превратилась в озеро скользкой жижи. Когда воин наносил сокрушительный удар по голове поверженного врага, мозг разлетался, брызгая на трупы безумных соплеменников. Ответным взмахом Истурелор разрубал туловище следующей жертвы, и кровь била в небо, словно раскрывался диковинный цветок.
Как в истории не бывает случаев победы единицы над легионом, так и битва Истурелора была безнадёжной. Всё его тело покрылось бесчисленными ранами, и герой, похожий на кровавого снеговика, начал терять сознание. Повинуясь неумолимому течению времени, одинаковому для всего сущего, доблестная сила рук Истурелора постепенно угасала. Ветерок вновь коснулся чёрных волос героя, и, словно это было знамением смерти, некогда полное жизни тело перестало слушаться приказов. На миг он увидел поле битвы. На бескрайней дикой равнине жаждущие крови звери оскалили зубы, пожирая внутренности своих сородичей. Истурелор посмотрел на далёкий лес. Там царила тишина, и былое прибежище колыхалось на ветру, будто кровавая бойня на равнине была лишь сном. Почти беспамятно взмахивая мечом, Истурелор смотрел за горизонт, в сторону тех ущелий, что были его домом в стародавние времена. Его душе суждено было вернуться туда, к далёким предкам. Он уже не мог ни о чём думать. Лишь смутное ощущение надвигающейся смерти маячило перед глазами, как неясный мираж.
И вдруг на самом горизонте великой равнины Ломара появилось нечто божественное, сияющее чистой белизной. Отражённый от меча Истурелора свет достиг того места, и ему показалось, будто на далёком холме выстроилось величественное войско, словно воскресли его погибшие соплеменники. Казалось, все на поле боя замерли, глядя на это чудесное видение. И тогда великая армия, облечённая в божественный свет, устремилась к месту битвы, подобно чуду морского прилива. Белые всадники с вымпелами на сверкающих стальных копьях, подобно божьему воинству, врезались в гущу гнофкехов рядом с ошеломлённым Истурелором. Это зрелище было столь величественным и ослепительным, что бестии на поле боя мгновенно ослепли. В следующее мгновение Истурелор увидел, как небесное воинство, белее снега на горных вершинах, разом пронеслось по равнине. Это было грандиознее, чем лавина ледникового периода в Гиперборее, и беспощаднее, чем потоп при катаклизме. И когда всадники исчезли, не оставив после себя ничего, вечная тишина вновь воцарилась на равнине Ломара. Исполнивший свой долг герой опустился на израненную землю и навсегда сомкнул свои веки.
Спутниковая картографическая съёмка, проведённая в 1990 году, показала, что Земля содержит обширные области неразведанной поверхности, упущенные из виду предыдущими исследователями и картографами. Несмотря на беспокойство в научных кругах, Конгресс США выделил триллион долларов на освоение новых регионов, а развёртывание начальных операций легло на плечи Стратегического авиационного командования (САК) в Омахе.
Восьмимоторные бомбардировщики «Валчер» взлетали каждое утро на рассвете и Центр управления полётами с филигранной математической точностью направлял их курс над новыми странами. На борту каждого самолёта находился компьютер, рисовавший на экране произвольные карты, имитируя привязку к реальному ландшафту внизу. Экипаж тем временем делал карандашные заметки о горах, реках и равнинах. Свести две карты воедино было задачей не из лёгких.
Беспокойство в МТИ и Калифорнийском технологическом институте по поводу результатов спутниковых съёмок задерживало планы наземных и морских миссий. В профессиональных журналах появлялись статьи с заголовками: «ОШИБОЧНА ЛИ ТОПОЛОГИЯ?», «ОШИБОЧНА ЛИ ГЕОМЕТРИЯ?», «ЯВЛЯЕТСЯ ЛИ ЗЕМЛЯ ОДНОСВЯЗНОЙ ПОВЕРХНОСТЬЮ?».
Пять лет спустя комиссия Конгресса по расследованию затруднялась решить, в какой именно момент характер проекта изменился. Однако было очевидно, что уже к третьему месяцу операции математические факультеты крупнейших исследовательских центров установили контроль над САК, протянув свои линии управления сначала через Вашингтон опираясь на скрытые рычаги экспертных советов, а затем составляя детальные схемы, пока наконец не оказались прямо в центре управления САК, перехватив цепочку командования.
(Математики уже наловчились захватывать власть в стране, так же, как некогда это делали СС. Причины и методы были теми же — Weltanschauung(1). Вера в правильность техники. Профессор М. М. помещал младенцев в герметичные металлические камеры и облучал их чужеродными уравнениями. Они начали с управления экономикой. Послушайте, говорили они, экономику надо оставить нам, а не необученным психотикам. Нужно выровнять векторы роста. Формулы и дифференциальные уравнения длиной в милю прогоняли через логические блоки — посмотрите, у нас тут импульсные последовательности длиной в световой год. Динамическая топология. Структурная морфология. Вскоре в Белом доме не осталось ничего, кроме большого компьютера с прямыми линиями в МТИ и Калтех. Президент сидит, загипнотизированный стробоскопом. МТИ и Калтех начинают драку между собой, у них, видите ли, разные идеи. Они обрушивают друг на друга словесные потоки электронной смысловой войны по соответствующим наземным линиям. Враждебные импульсные последовательности сражаются в компьютере Белого дома, в то время как советский спутник транслирует подрывные уравнения прибавочной стоимости, чтобы запутать параметры. Техник говорит сквозь зубы: «Не давай компьютеру проглотить эти марксистские импульсы прибавочной стоимости из-за пределов эклиптики». Он хватает ведро с водой и выплёскивает его на консоли, чтобы охладить их. По белым комнатам плывёт пар. За пределами города непрекращающийся взрывной грохот взлетающей лунной ракеты накрывает пригороды, заставляя трепетать флаги. «Эти векторы из открытого космоса чертовски мощны!»).
(1) Мировоззрение (нем.).
Смотрите, говорили они, осваивайте новые земли в соответствии точной формулой, иначе отдача не будет максимальной. Мы знаем формулу: имеем обученный передний мозг — готовы к путешествию. Но, обосновавшись в центре управления САК, они преследуют свои собственные интересы и превращают всю эту ёбаную проблему в охватывающее весь мир упражнение в абстрактной математике стоимостью в триллион долларов.
— У нас есть беспрецедентная возможность, — сказал профессор Готтрам, — решить проблему четырёх красок.
Вкратце проблема четырёх красок касается раскрашивания карт на плоскости или сферической поверхности (топологически это одно и то же, на профессиональном жаргоне они называются односвязными поверхностями). Картографы много столетий знали, что для раскрашивания карты требуется не более четырёх красок, чтобы никакие две соприкасающиеся страны не были окрашены в один и тот же цвет. Задача четырёх красок — это своего рода математический курьёз. Попытки доказать это утверждение привели лишь к доказательству для пяти цветов, а все усилия свести его к четырём не выдержали строгой логической проверки (2). Как бы маловероятно это ни казалось с точки зрения здравого смысла, остаётся открытой возможность того, что создание планарной карты, требующей использования пяти цветов, всё же может быть осуществимо. То, какое влияние это может оказать на структуру пространства, представляет определённый интерес. Нынешние достижения в этой области состоят в основном в увеличении числа стран (140 по последним подсчётам), ниже которого карта не может быть пятицветной. Редакторы математических журналов часто получают длинные рукописи от любителей, претендующих на доказательство теоремы четырёх красок; поиск ошибок в этих текстах — задача на редкость нудная и изматывающая.
(2) Рассказ написан в 1971 г.; положительное решение проблемы четырех красок было найдено в 1978 г.
Некоторые считают теорему о четырёх красках верной, но недоказанной, другие полагают её ложной. Профессор Готтрам, выступая перед своими студентами накануне отъезда в САК Омахи, сказал:
— Дополнительная растяжимость Земли перевела вопрос из области абстрактного в область конкретного. Территории. Границы. Гегемонии. Армии совершают марши и контрмарши. Обороняющийся мнит себя окружённым врагами. Внезапно появляется новый путь, и осаждённые жители исчезают в земле обетованной. Влияние на структуру пространства представляет непосредственный интерес. Никакие усилия не могут быть слишком велики. Джентльмены, ввиду того факта, что планета Земля обладает непроанализированными топологическими свойствами, мы вправе допустить, что для неё справедливо соотношение пяти цветов. Мы должны найти его прежде, чем...
— Выровнять векторы. Стрелки компаса колеблются. Направления неопределенны. Держите курс! Не оглядывайтесь назад!
И вот они умчались в поисках Эльдорадо, Шангри-Ла, эликсира жизни, философского камня, вечного двигателя, шестисотлетнего оргазма.
Сначала экипажи увидели Эдем из озёр, островов и рек. Но не всё было ладно. Пейзажи сменялись чуждыми ландшафтами без кислорода. Всё выжжено жаром. Опасности, в которые попадают хроманавты, облучают масс-медиа мерцающими образами отчаяния. У экипажей на конце линии иногда пропадает жизненно важная связь с САК, и бомбардировщики отчаянно мечутся в поисках прецессирующих навигационных лучей, чтобы поймать направляющие импульсные последовательности. Крышка подземного бункера откидывается, и чудовищный скорпион с крыльями взмывает вверх, заглатывая бомбардировщики на лету, мечась туда-сюда, как лиса в курятнике. Одна эскадрилья совершает самоубийство посредством ядерного взрыва. В Пентагоне коротко стриженый генерал с раком гортани поправляет свой кардиостимулятор и рявкает резким электронным голосом: «Нужны ещё доказательства, что они красные?». Экипаж «Беспечного счастливчика» забыл, что находится в воздухе, и вообразил, что они сейчас в пилотажном симуляторе. В Центре управления на аппаратуре прогоняют всевозможные программы. Компьютерные дисплеи мерцают, выдавая иногда по сотне экспериментальных карт в секунду. Горящие бомбардировщики погружаются в бездонную чёрную яму. Последний контакт — это безумная чехарда уравнений, лишённых всякого смысла для Центра управления.
— Привет, Центр управления. Похоже, мы движемся по мировым линиям деформированной сексуальной энергии. Давление меняется. Можете дать нам поправку на фаллический перегрев и вернуть температуру к нормальной?
— Центр управления — Космо Блэру. Извините, вы сами по себе. Не оглядывайтесь назад! Держите нас в курсе степени кривизны секс-пространства — секс-тензоры меняются в зависимости от стресса и вожделения.
— Мы продолжаем попытки. Пилот хочет сбросить ядерный боезапас. Говорит, что мы катаемся на бомбе по американским горкам.
Векторы прожигают воздух. Горящий бомбардировщик падает в чёрную бездонную яму. Диспетчеры оцепенело смотрят на уравнения. Трепещут пылающие флаги. Импульсный каскад прибавочной стоимости отправляется в галактику Андромеды, «дабы положить конец неразберихе и эксплуатации тамошних масс».
— Хочешь купить списанный армейский импульсный каскад? Он заправляет настройками экспортной бракованной водородной бомбы, которую я раздобыл у сержанта в сайгонском военторге.
Человек из Чикаго поднял катушку с лентой.
— Он работает и с человеческой нервной системой, вызывая взрывы оргазмов, только надень кардиостимулятор, иначе сердце вряд ли выдержит. Попробуй на своей девушке или можешь использовать его на расстоянии, например, на какой-нибудь милашке, которую видишь в телевизоре, или на женской школе, вместе с училкой в придачу.
— Отступайте, если можете. Ассигнования сокращаются. Векторы импульсных последовательностей, сцепляющиеся в биологическом социальном компьютере, излучают муаровые узоры боли.
Бомбардировщики, опалённые жаром и давлением, проносятся над ворчащими ландшафтами, обратившимися в жидкость и взрывающимися выбросами ядовитого газа.
ТЕХНИЧЕСКИЙ РАЗДЕЛ (I)
Заметка о социальном компьютере: По сути, любое человеческое общество — это машина, работающая на компьютерном принципе двоичных (вкл/выкл) логических блоков. Двоичная запись обеспечивается принципом Удовольствия/Боли, выраженным в социальном Фортране во всех его коррелятах, таких как Похвала/Порицание, Нравится/Не нравится, Восхищение/Презрение, Уважение/Отвращение, Энтузиазм/Апатия, «О, привет!»/«Исчезни с глаз моих, мерзкий человечишка». Любые социальные собрания могут быть более или менее переведены на социальный Фортран. Социальный логический блок (известный в индустрии как «личность») образует входные и выходные каналы во время столкновения и передаёт эмоциональный заряд, занимая своё место в передаче длинной импульсной последовательности. Столкновения происходят не по воле вовлечённых в них блоков, как они часто думают. Места и время полностью запрограммированы предыдущим состоянием компьютера. Импульсные последовательности бессмертны, они переживают блоки, которые их обрабатывают и передают. Таким образом, у нас есть базовая структура социальной жизни. Социальные импульсные последовательности постоянно пересекают векторы, пронизывающие социальное пространство-время.
Заметка о векторах: Благодаря Уильяму Берроузу мы узнали, что жизнь — это зависимость. Быть живым — значит быть зависимым, не от одного, так от другого. Причина в том, что в рамках мировой системы сознание само по себе является зависимостью, будучи векторной, а не скалярной величиной; не пассивным экраном, а направлением и силой в любой данный момент. Так же как материя не может существовать без связанного с ней вектора, сознание не может существовать без вектора. «Алгебра абсолютной потребности», порождённая заточением в физической оболочке, эндемична и варьируется только по интенсивности. Поэтому в восточных философиях сознание известно как «тело желания». Поскольку все случаи и корреляты Удовольствия/Боли могут быть включены в понятие опыта, все мы — не более чем зависимые от опыта.
Социальная импульсная последовательность работает по простому принципу вкл/выкл, разрешая или останавливая прохождение векторов желания. Удовольствие ощущается, когда вектору позволяют двигаться вперёд. Боль ощущается, когда вектор остановлен или отклонён. Остановка или отклонение вектора повреждает базовое бытие, и тогда блок испытывает боль, разочарование и потерю сознания. Физическая боль — это остановленный вектор целостности биологического тела. Прочая боль — это остановленный вектор желания. В саентологии отсутствие приобретений при наличии потерь низводит человека по эмоциональной шкале к Горю — Апатии — Смерти.
Большинство векторов выровнены в плоском социальном пространстве — то есть они направлены на компьютер, на человеческое общество. Планарное пространство в целом является условием функционирования социального компьютера, распределённого слоем толщиной в один блок по поверхности сферы. Следовательно, они сцепляются и противостоят друг другу в борьбе за доступный материал опыта. Зависимость всех сторон от биологической энергии и взаимная эмоциональная нужда приводят в итоге к «экстремально неустойчивым позициям» (цитата). В условиях стресса из-за высокой температуры и давления стороны прибегают к искажённым векторам, отражённым векторам и другим тактикам. Двоичные импульсные последовательности накладываются муаром на социальное пространство-время. Сцепляющиеся векторы. Лазерные лучи рассеивают невыносимые обстоятельства. При возрастании тепловой нагрузки и исчерпании каналов связи, блоки чувствуют, что их источники иссякают. Ситуация крайней опасности. Жизненно важной техникой выживания в такие времена является использование виртуальных образов.
Заметка о виртуальных образах: Виртуальный образ — это тот, который показывает объект там, где его нет. Например, отражение в зеркале заставляет изображение казаться исходящим из точки позади зеркала. Лазерные голограммы также создают виртуальные образы под разными углами. Абсолютно необходимо, чтобы зависимый блок мог перехватить импульсную последовательность. Для этого у него должны быть эффективные выходные каналы, что означает вектор. Когда печь раскалена и давление высокое, импульсные последовательности сцепляются в муаре боли. На этой стадии линии передачи начинают заклинивать, и во всей этой ёбаной истории не остаётся ничего, кроме закрученных векторов, отклонённых векторов и обратных векторов. Атмосфера становится ужасной, и блоки задыхаются от нехватки воздуха. Поэтому они борются за приобретение виртуальных образов, чтобы создать призрачную сеть, позволяющую проходить хоть какой-то энергии. Виртуальные образы ценятся за их индекс реальности, то есть они чаще всего происходят от подлинных сущностей, которые давно умерли. Все блоки вовлечены в схватку за эффективные виртуальные образы, дабы обосновать свои притязания на остатки доступных материалов в этой гноящейся навозной куче, или, как выразился Берроуз, «пытаются прорваться в женском платье к спасательной шлюпке».
Заметка о печах: Печь — это замкнутое пространство, вызывающее химические изменения посредством стрессового нагрева и давления. Любое человеческое общество — это ситуация пребывания в печи, где меняется лишь уровень настроек. Социальный компьютер спроектирован так, чтобы находиться внутри печи, которая подвергает логические блоки термической обработке, задавая тем самым специфику их реакций. Четыре или пять запрограммированных реакций на любые стимулы большинство считает безопасным уровнем активности. Следовательно, внутреннее состояние компьютера можно контролировать с помощью нескольких простых внешних регуляторов печи. Существа из космоса иногда используют эти регуляторы, чтобы приготовить что-нибудь вкусненькое, пролетая мимо. Целый ряд химических изменений может быть вызван комбинациями давления, стресса и тепла для синтеза специализированных зависимостей. Атмосфера во многих печах неописуема. Печи Бельзена и Бухенвальда были просто ритуальными символами Печи Германии. На самом деле они не так уж сильно отличались от ритуальных печей английских гостиных. Однако главная функция печи — это умножение виртуальных образов, которое происходит с вирусной эффективностью даже при температуре чуть выше комнатной.
Никто никогда не сбегал из печи, будучи однажды брошенным туда брутальными Стражами в тяжёлых шлемах, выставленными у входа в утробу, сложенную из кирпича, стонущего от белого жара. Единственным возможным паллиативом для обитателей, по мнению некоторых авторитетов, является случайное переключение, которого они, конечно, не в состоянии достичь, даже получив эту информацию. Галактические судьи иногда приговаривают преступника к растворению в виртуальном образе, тем самым фактически изгоняя его за пределы бытия.
— Хочешь прикупить списанный казённый импульсный каскад? Он управляет настройками термоядерной печи. Попробуй его на центрах оргазма, пока твоя девчонка сидит на тебе верхом... Оу-оу-оу-оу-ОУ-ОУ... Ооооооооо, бля-я-я-я-дь...
НЕ ВИНИ МЕНЯ
— У нас есть шанс, Эд?
Эд что-то чертил на четырёхмерной миллиметровой бумаге.
— Шанс? Шанс? В этой вселенной, где все виновны, ни у кого нет шансов.
Он закашлялся, сдул пепел с пачки бумаг, провёл рукой по влажному лицу со слезящимися глазами.
— Но ты сказал...
— Я сказал, я сказал! Не верь всему, что тебе говорят, парень. Дай-ка мне ещё того «Рэд Бидди».(2)
(2) Дешёвое креплёное вино.
Он пошатнулся, едва не рассыпав свои заметки для профессора Готтрама. Парень передал ему бутылку, отпихнув ногой ржавую жестянку, и плотнее запахнул тонкую куртку. Ветер принялся кромсать воздух над пустырём. Зимой так жить определённо не стоило.
В последнее время парень начал разочаровываться в Эде. Старик уже не так вдохновлял, как раньше — становился раздражительным и эгоистичным. Парень вздохнул. Может, стоит смыться и оставить этого старого алкаша подыхать в его грязном плаще? В этом старом трупе осталось не так много ценных эпиграмм.
— Тот, кто решит задачу четырёх красок, в одночасье приобретёт всемирную известность.
Эд мечтательно улыбнулся. Он пытался решить её вот уже десять лет, сразу после того, как бросил попытки построить квадратуру круга.
— Дай мне «Бидди», и я обучу тебя тайной доктрине мира, — сказал Эд. — Тебе нужна религия. Жить проще, если веришь. Верь, что бог есть, и его девиз номер один — никогда не давать простофиле равных шансов. Запомни это, и никогда не разочаруешься.
— Ты уже говорил это, — раздражённо сказал парень. — Много лет назад, вообще-то.
— Ну, не вини меня.
Эд заглянул в глубокие карие глаза парня, впитывая его угрюмый взгляд. Сердце снова начало болеть. Едва прошёл год с его последней попытки самоубийства. И что же сделал этот чёртов дурак? Умчался и вернулся со скорой помощью. Хирург пересадил новое сердце. Эх, в наши дни никто не умирает с достоинством... У Эда теперь всегда болела голова. Если он мастурбировал, новое сердце не выдерживало нагрузки, а позволить себе кардиостимулятор он не мог. Неделями после этого он отказывался разговаривать со своим протеже, разочарованный тем, что парню не хватает беззаботности.
— Тебе ни за что не одолеть эту штуку, а? — ровным голосом спросил парень. — Старый ты шарлатан!
— Не будь так уверен. Я когда-нибудь рассказывал тебе о моём старом друге Гусе с Графтон-стрит, бывшем президенте Парагвая? Он называл себя Эль Супремо Пожизненным XIV, Главным Надирателем Задниц и Командующим Великим Флотом Внутреннего Космоса. «Всё верно, — говаривал он, — у моей страны есть космофлот, стоящий на якоре во внутреннем космосе. Когда дойдёт до схватки с янки, они никогда нас не найдут, но наши специальные радары всегда будут знать, где они, непрерывно сканируя новостные медиа...»
— Ради Христа, избавь меня от этой твоей чепухи.
— Твоя беда в том, что тебе не хватает воображения, смелости искать причудливые решения. Позволь мне рассказать тебе об одном малом, которого я знал, Ему пришла в голову самая блестящая идея из всех, о которых я когда-либо слышал в своей жизни.
У Эда мучительно сжалось сердце.
— Не буду утомлять тебя преамбулой. Суть в том, что однажды он заявил своему психиатру, что после всех раздумий видит лишь один выход — обзавестись вертолётом.
Эд рассмеялся.
— Представь этого бедолагу, впервые севшего за рычаги... Мощный нисходящий поток. Салазки отрываются от грунта. Машина взмывает над землёй. Всё внизу раскинулось как карта, и ты можешь лететь куда хочешь. Он был прав, конечно, — закончил Эд. — Настоящий, бля, гений. Выход в том, чтобы купить вертолёт.
— Боже, какой же ты рассыпающийся старый хрыч, — вздохнул парень.
— Печи всегда производят фантомные образы. — Эд мечтательно вспомнил, как давным-давно, в юности, пошёл на вечеринку. Он чувствовал себя там не в своей тарелке. «Это Эд, ужасно умный парень, он пишет для "Математического журнала"». Секс-векторы носились по комнате, как пчёлы в улье. Эда передавали из рук в руки, о нём всегда говорили в третьем лице. Внезапно ему захотелось либо впасть в неистовство, либо взорваться. Он больше не мог выносить их внимание. «Перестаньте проецировать на меня свои виртуальные образы, ПЁЗДЫ!» Он носился по комнате, пытаясь пнуть каждого, будь то мужчина или женщина, в промежность. Вечеринка закончилась взрывами хохота.
Головокружение. Он ненадолго прикрыл глаза, заворожённый образами, которые сворачивались и разворачивались в уме. Мелькание комнат и апартаментов вдоль Графтон-стрит. Девушка, старательно рисующая на холсте в белой комнате, забрызганной всполохами кричащих цветов. В нескольких ярдах от неё, за стенами, на красном ковре светился электрический камин. На стоявшей рядом кушетке мягко покачивались два обнажённых тела, прижавшиеся друг к другу так, что напоминали большого краба.
— Это у тебя экземпляр «Историй лабораторных битв»? — спросил Эд, щурясь. — Он напоминает мне о моём обещании обучить тебя каббалистической науке. Зигзагообразная вспышка, непрерывная вибрация энергии, помещает Абсолют в ту же цепь, что и самую плотную ощутимую материю. Нужно держаться подальше от Кетера, Абсолюта. Как говорит маг, слишком сильное стремление к Кетеру приводит к самоубийствам, шизофрении и тому подобным трагедиям. Неудивительно, ибо Кетер соприкасается с завесами негативного существования. В негативности нет векторов. Содержи свои векторы в порядке, парень, если хочешь чего-то добиться.
— На хуй твои векторы!
Парень вернулся к чтению своего журнала, где невероятный Человек с Рентгеновским Зрением сражался со склизкими зелёными монстрами, которые царапались и сочились слизью, с инопланетными роботами, спустившимися из космоса, и прочими бесчисленными ужасами, которые он навлёк себе на голову в результате своих необдуманных экспериментов.
— Никто больше не хочет ничего знать.
Эд пролил бухло на страницы тетрадей, где он делал свои заметки. Множество остановленных векторов засоряют пустыри. Старик сидел в подвале, мечтая о том, что никогда не случится. В маленькой деревушке высоко в горах Европы жила девушка, уже не молодая, которая никогда никого не встречала и никогда не покидала своей деревни. По какой-то причине там всегда было пять часов зимнего вечера, сосны отбрасывали длинные предсмертные тени, вода в пруду стояла неподвижной и холодной. Она всегда возвращалась домой в одно и то же время. В воздухе витал намёк на пряности. Пылающий бомбардировщик стремительно падал в бездонную яму.
Эд что-то бормотал себе под нос, изучая пачки своих карандашных заметок.
Теорема 3.1.1: Тёплая вздыхающая июльская ночь. Спальня в Омахе. Луна светит в окно на лицо молодого человека, спящего в одиночестве. Птица ударилась о стекло и в панике заметалась, прежде чем исчезнуть. Молодой человек внезапно проснулся.
С вами всеми такое случалось. Он лежал на спине, слушая шум деревьев, не в силах побороть чувство ужаса. Странный вой то нарастал, то затихал за окном. Он был парализован, не мог пошевелиться, не мог говорить. Отчаянное усилие. Большая птица метнулась к окну. На этот раз она летела и летела, затем ворвалась в самую глубину его сознания, где затрепетала и забила крыльями вокруг его разума.
Я нашла вход, я нашла вход.
Наконец он выдавил из горла слабый хрип, спугнув птицу. Не в силах уснуть, поднялся на рассвете и отправился на долгую прогулку по сельской местности, обнаружив через несколько миль место, которого никогда не видел прежде, — пыльный комплекс бетонных взлётно-посадочных полос и низких камуфляжных зданий. Восьмимоторные бомбардировщики выстроились на взлёт, оглушая его рёвом своих двигателей. Всё дрожало в мареве от их выхлопов. Когда они проезжали мимо, он увидел мистические математические символы, нарисованные на их фюзеляжах.
Теорема 4.88.20: Космическая ракета «4-Симплекс» стартовала сегодня с мыса Освальд*, вылетев в одну из самых продолжительных на данный момент экспедиций. «4-Симплекс» летит не к какой-либо планете или астероиду, а глубоко в космос, где ничего не существует, в надежде найти астронавтов-мятежников, которые отказались вернуться домой десять лет назад.
* В прессе опять всё перепутали. Я вот что хочу знать: кто в кого стрелял? Кто совершил злодеяние? Ведь если бы Кеннеди застрелил Освальда, они с полным правом могли бы назвать это мысом Кеннеди.
(Мыс Канаверал в 1963 году был переименован в мыс Кеннеди в честь убитого президента. Название сохранялось до 1973 года. Прим. пер.)
Командор Грубер дал интервью перед стартом. Исчезли ли астронавты в геодезическом анклаве? Командор Грубер сказал: «У нас есть сведения о марксистской импульсной последовательности, выводящей из строя доступ к приборам».
Позднее на мысе Освальд главу НАСА доктора Эверарда спросили, что пошло не так с провинившимися астронавтами. Почему они проявили нетипичные психические отклонения?
— Могу лишь сказать, что мы слишком ослабили отбор, чтобы набрать побольше людей для дублирующих экипажей. Что можно сделать с таким дрянным оборудованием, как наше? Вначале наши стандарты были строгими. У астронавта должны быть стальные нервы и полное отсутствие воображения, чтобы его ничто не пугало. Что, например, если парень стоит на Луне, смотрит по сторонам и действительно начинает видеть? Что, если он посмотрит вверх на Землю? У него должен быть сильный момизм(4), чтобы сохранять подсознательную пуповину при отделении от матушки-Земли: «На самом деле я нигде не нахожусь, кроме тех мест, где уже был раньше». Мы стремимся контролировать Солнечную систему. Нам нужна эта пуповина. Грядущие астронавты будут киборгами, прошедшими цензуру на предмет творческого интеллекта.
(4) Чрезмерная эмоциональная привязанность или зависимость от матери.
Лондонский королевский астроном позже прокомментировал:
— Совершенно верно. Я бы точно не отправился в космос, если бы считал, что на борту есть хоть кто-то обладающий интеллектом.
Также в Лондоне председатель Британского межпланетного общества заявил, что, несмотря на неудачи, он всё ещё верит в возможность космических полётов, и они станут реальностью «вероятно, в течение ближайших ста лет».
Люди, имеющие долю в индустрии зависимости — правительства, газетчики и общественно настроенные граждане всех мастей, — боятся конкурирующих структур, таких как наркотики и новые идеологии, потому что видят в них угрозу собственным источникам...
Президент постучал пальцами по столу.
— Как работает эта социальная последовательность импульсов, Джо?
— Ну, господин президент, когда персональная логическая единица получает импульс, то есть эмоциональный заряд удовольствие/боль, она сохраняет его до тех пор, пока не встретит аналогичную ситуацию, и тогда разряжает его при столкновении, либо останавливая, либо пропуская вектор другой стороны. Таким образом, каждый социальный акт повторяется бесконечно: человеку причиняют боль, и в следующий раз он причиняет боль кому-то другому. Разумеется, между зарядом и разрядом может пройти значительный период времени, так что временные рамки довольно сложны.
— Вот так просто?
— Ну... — советник беспокойно заёрзал. — Конечно, это упрощение. Часто импульс обрабатывается в хранилище — эмоции не всегда поддаются количественной оценке. Иногда последовательность импульсов затухает в процессе обработки и гаснет. Но в основном стоп-сигналы проходят с высоким усилением.
— Это выглядит как серьёзная информационная перегрузка, Джо.
— Да, сэр! Это то, что нам нужно, господин президент — информация высокого напряжения. Помните, оппозиция за океаном наращивает собственное давление, и мы не должны отставать.
Президент проделал стандартные движения, которые связывают диалоги в романах — закурил сигарету, откусил от яблока, погладил подбородок и забарабанил пальцами по столу.
— Хм-м-м. Теперь по поводу этих терминалов...
— В этом наша главная проблема, сэр. Кажется, несколько единиц начали действовать как терминалы для сбора болевого заряда и отказываются передавать болевую нагрузку другим. Как та девица, что разделась прямо на улице! Выступая в роли болевых предохранителей, эти единицы по сути антисоциальны и могут снизить давление ниже рабочего уровня. Потеря контроля. Корабль наполняется водой...
— Что мы предпринимаем по этому поводу, Джо?
— Ну, мы можем точно определить местоположение некоторых терминалов. Агенты ЦРУ под видом национальных гвардейцев расстреляли двенадцать известных терминалов в кампусах на прошлой неделе. В остальном же главная стратегия заключается в провокациях, доводящих терминалы до исступления, заставляя их передавать или возвращать эмоциональный заряд и, таким образом, снова входить в пульсирующий болевой муар. Разумеется, у нас на улицах работают звуковые вибраторы — определённые звуковые частоты вызывают невыносимый стресс, заставляя всех срываться на окружающих...
— Дерьмо собачье! Результаты! Результаты!
— Мы получаем результаты, сэр. Определённо многообещающие симптомы: уровень самоубийств вырос; вчера университетские пацифисты замучили полицейского до смерти...
Президент ухмыльнулся своему советнику, в то время как его ноги отплясывали джигу под столом.
— Результаты! Результаты!
Каков настоящий ответ? Настоящий ответ — усилить внешний контроль над печами, увеличить давление, стресс, жар.
Пар плыл по всем помещениям Центра управления полётами. Снаружи, на раскалённой равнине, печи гудели от электрического напряжения.
— Эскадрильи вне зоны досягаемости запрашивают указания, профессор. Что нам им сказать?
Профессор Готтрам поднял глаза, дикие и парализованные пьянством:
— Ты что, какой-то бесхребетный слабак прямо из учебки? Скажи им что-нибудь, пиздюк! По всей вселенной толкачи устанавливают печи на миллионах планет...
Он поплёлся к дисплеям, расталкивая помощников и разбрасывая пачки миллиметровки. С бессмысленно полуотвалившейся челюстью он попытался прочитать цифры...
— Где-нибудь кто-нибудь сделает это. В лабораториях по всей вселенной…
***
Президент медленно заговорил гнусавым тоном:
— Что сталось с величием и мощью военно-промышленного комплекса? У этого математико-авиационного комплекса странный привкус... Как будто кто-то пытается перехватить нашу точку.
Джо торжественно кивнул, затянулся сигарой за пятьдесят долларов и забарабанил пальцами по столу.
— Мы поняли это в ту же минуту, как увидели, что Советы не отправляют свои миссии. Хотите знать почему? У них слишком хороший контроль над последовательностями импульсов. В их печи нет никаких трещин.
Когда контроль ускользает, хорошим методом будет привлечение экзаменаторов. Вы заметили, как в последнее время вас заставляют сдавать экзамены по любому поводу? Они постоянно вторгаются в ранее не контролируемые сферы жизни: «Почему вы хотите там жить? Можете обосновать свои доводы? Почему вы хотите работать по этой профессии? Считаете ли вы себя квалифицированным — нет, я имею в виду, есть ли у вас способности? Вон у того человека двадцать сертификатов. Пожалуйста, ответьте на эти несколько вопросов, касающихся тестов на пригодность...» Едва утвердившись, они переходят к проверке каждого случая, каждого действия; сидят и наблюдают за каждым движением, делая назойливые пометки всякий раз, когда экзаменуемому требуется предельная сосредоточенность.
Часть базовой подготовки — излучать чувство презрения. Экзаменатор обычно начинает с предположения, что с базовым оборудованием что-то не так.
— Вам не кажется, что ваши шансы в этой машине довольно ничтожны? Хорошо, дело ваше, если хотите продолжать... Вы хотите заговорить с той девушкой? Есть ли вероятность, что она обратит на вас внимание при вашем характере и... ну, внешности? Что ж, если вы настаиваете на попытке...
— Почему вы так ходите?
— Неужели необходимо так часто посещать туалет?
— Разве вы не можете говорить более нормальным тоном?
— Вы практикуете извращение, присущее только вам одному.
Экзаменатор пишет уничтожающие замечания в свидетельствах о неудаче, которые он выдаёт и которые экзаменуемый должен хранить и перечитывать каждый день. Через несколько лет все граждане становятся либо слабонервными развалинами, либо пребывают в состоянии паралитического шока.
— Джентльмены, давайте снимем шляпы в знак уважения к Дэнни Барлоу, который, провалив экзамен по вождению двенадцать раз, наконец обрёл волю к смерти и на тринадцатый раз устроил катастрофу, убив на месте себя вместе с экзаменатором.
— Вызов всех экзаменаторов. Логические единицы должны быть испытаны до разрушения.
Резкий электронный голос вибрирует в переполненных небоскрёбах.
Джо глубоко затянулся сигарой, отчего её кончик засветился красным.
— Факт в том, что в САК есть группировки, запускающие четырёхцветную программу, которые видят в её успехе возможный путь побега из печи. Вопрос связности в земном пространстве. Если возможна карта, требующая пяти цветов, то, может быть, процесс захвата в нормальных пространственно-временных условиях не является абсолютным. Маточные стражи не могут быть везде. Давление упадёт, если они его найдут.
— Не беспокойтесь. Они ничего не найдут. Пятицветной карты не существует. Процесс захвата абсолютен в условиях универсального пространства. Процесс кондиционирования тотален и окончателен. Нет выхода из прогрессирующего процесса принуждения-зависимости-вины. — Джо затушил свою тлеющую сигару в пепельнице, по форме напоминающей раззявленную пизду. Пизда скорчилась и задымилась. — Нет выхода для этих хуесосов-эскапистов, красных ублюдков, чёрт подери.
Теорема 9.56.7: Половицы церкви слегка содрогнулись под тяжёлой поступью преподобного Клудда. Он поднялся на кафедру и откинул капюшон. Тяжёлое лицо и массивный подбородок. Поразительно голубые глаза.
— Братья и сёстры во Христе… — В первом ряду сидели маленькие старушки с плотно сжатыми губами. — Призрачные Борцы за свободу сегодня отдают свои жизни, чтобы защитить эту землю...
Геодезические линии в церкви искривлялись от электрического напряжения. Горящие бомбардировщики врезались в витражи с изображениями ку-клукс-клановцев и плачущих ниггеров.
— Высшая власть в стране...
— Что с косоглазыми и китайскими коммунистами...
— Убить ниггера не грех, ибо в глазах бога ниггер — не более чем пёс...
Поручень трибуны скрипнул под невероятно мощной хваткой преподобного. Он вспомнил случай с Джо Хакенбеком, честным богобоязненным человеком и добрым клансменом, пока однажды тот не поехал в отпуск в Чикаго и не раздавил себе яйца в автокатастрофе. Как бы то ни было, хирург решил провести первую пересадку яичек. Он взял левое яичко у ниггера, застреленного копами, а правое у докера из Гонконга. И с тех пор жена Джо рожала то ниггеров, то китайцев, одного за другим, и никто не верил, что Джо был отцом.
— Предупреждение всем нам...
Сцена: Телекамеры катятся по бетонному пространству, чтобы показать на экране крепких молодых людей в лётных костюмах под хищными клювами бомбардировщиков «Валчер».
— Можете ли вы прокомментировать теорию о том, что страна пятого цвета — это тайный коммунистический анклав или легендарное христианское царство пресвитера Иоанна, которое искали принц Генрих и Васко да Гама?
— Какая, к чёрту, разница? — цедит голубоглазый пилот. — Будь там хоть анклав комми или царство лизоблюдов папы римского, но когда мы его найдём, то вбомбим обратно в каменный век.
Теорема 652.1.1: Лишь немногие в мире знали о секретном зале заседаний Всемирного юридического фонда. Этот плод великого созидательного гения, сооружённый на глубине ста миль под землёй, обладал стенами из напряжённого углерода, по своим свойствам близкого к алмазу, облицованными слоями бетона, слюды и асбеста. Стены образовывали сочетания арок, сдерживающих давление земной мантии с почти видимым напряжением — словно Атлант, поддерживающий Землю.
Лифт с поверхности прибыл ровно в семь. Около тридцати человек молча прошли в зал и заняли свои места. Появился наставник и без вступления начал лекцию, говоря спокойным, деловым тоном. Его взгляд был мягким, но целеустремлённым. Невысокий, стройный, тёмные волосы с проседью, он выглядел заметно старше своих лет, и хотя его самообладание было безупречным, в нём чувствовалась безошибочно узнаваемая усталость, которую невозможно было преодолеть никаким усилием.
— Коммунистическая партия описывалась в своё время как одно из немногих успешных движений чистой воли в истории. Сейчас мы изучим секрет успеха партии и причину её окончательного краха...
Наставник на мгновение замолчал и слегка кашлянул.
— Сохранение собственной непоколебимой воли было главной заботой партии. Она требовала абсолютной точности концепции и беспощадности даже к малейшим отклонениям. Левые уклоны, правые уклоны отсекались безжалостно, а их участники подвергались разжалованию, изгнанию или ликвидации. «Только буржуа продолжает считать, что из этих нюансов мысли ничего не следует, — писал Чеслав Милош. — Партия знает, что из них может выйти многое... Разница в крошечную долю в предпосылках даёт головокружительные различия после завершения расчётов». Отсюда этика действия, направленного на контроль. Недостаток такой процедуры в том, что ошибки в исходной философской основе движения или в его научном анализе остаются в силе до самого горького конца и в конечном итоге проявляются в колоссальных искажениях и неправильностях... Всемирный юридический фонд видит себя преемником миссии партии по спасению человечества. Неважно, что мы прижаты спиной к стене. Однако фонд устанавливает для себя бесконечно более сложные критерии в том, что он должен быть не условно правым, а абсолютно правым. Фонд требует от себя непобедимой воли партии в совокупности со способностью исправлять первоначальную ошибку. Почти невозможное сочетание. Примирить непоколебимую решимость с возможностью перестраивать векторы и исправлять ошибки в намерениях, тем не менее, остаётся высшим испытанием развитой воли.
Он продолжил говорить дальше в специальной терминологии фонда, излагая план мирового порядка, основанный на уникальных исследованиях. Ни разу он не позволил своей бдительности пострадать от слишком очевидной экзистенциальной усталости, пропитывавшей всё его существо.
— Теперь вы можете задавать вопросы.
Один человек встал, чтобы заговорить. Но в этот момент окружающие базальты сместились из-за какого-то незначительного геологического события, и напряжённые углеродные арки больше не могли сдерживать невыносимое давление. Первая трещина в стене сопровождалась обжигающей волной жара мантии. Шахта лифта сдалась первой, сложившись над их головами, как картонная коробка. В следующее мгновение мантия Земли сомкнулась, сплавив зал и всё его содержимое в сплошной массив плотной раскалённой породы.
Теорема 625.1.2: Уничтожение глубинного зала отразилось как незначительный изгиб на записях Монитора 437, пока тот напряжённо старался уловить слабые эхосигналы своих зондов и фрагментарные изображения, которые они выстраивали на экранах телевизионной реконструкции. Он проигнорировал это — очевидно просто геологический сдвиг. С точки зрения политики это не событие. Он удвоил бдительность, изучая слабые отражения, далёкие отзвуки, которые звенели, рассеивались и нащупывали путь через пещеры, здания, шоссе, воздушные трассы и заатмосферное пространство.
Монитор 437 был одним из нескольких тысяч узлов, размещённых на глубине всего в полмили под поверхностью Земли; их лучи сканировали подземелья, поверхность планеты и окружающее пространство в поисках очагов подрывной деятельности. Внезапно он почувствовал лёгкий щелчок в наушниках, за которым последовал резкий электронный голос политического надзирателя.
— Есть что доложить?
— Думаю, я на что-то напал. — Монитор 437 облизнул губы. Последние десять минут он получал слабые эхосигналы и пытался выстроить их в картину.
— Я жду.
Слегка потея, Монитор 437 настроил свой антроноскоп. Лучи пронзили гранит, сланец и бетон в поисках всех тех действий, что скрываются от солнца.
— Это под землёй. Слабо, на краю моего района. Звучит странно...
— Продолжайте. Я жду.
— Под землёй. Небольшая комната. Происходит что-то необычное... Изображение становится чётче... Это операционная. — В его голосе послышались нотки разочарования. — Кажется, я наблюдаю за пересадкой органа.
Щелчок.
— За чем? Повторите фразу.
— Пересадка органа. Операция между мужчиной и женщиной. Они обмениваются гонадами друг с другом... — Монитор 437 почувствовал, как по его телу прошла трепетная дрожь.
Надзиратель прервал его, голос был ледяным и резким:
— ОРГ-АН — это жаргон фонда для обозначения институционализированной враждебности, иначе говоря, органической неприязни. Использование вами подрывного термина зафиксировано.
— Но я не это имел в виду!..
Щёлк-щёлк.
— Психические наклонности никогда не бывают преднамеренными. Подсознательно вы приняли подрывную мысль. Это зафиксировано и останется в протоколе. Оставайтесь начеку, Монитор.
Потрясённый, Монитор 437 открыл рот, чтобы заговорить. Щелчок — и он остался один, потея и с тревогой прислушиваясь к пискам и холодным гармоникам своих зондов.
ТЕХНИЧЕСКИЙ РАЗДЕЛ (II)*
На топологическом жаргоне в применении к проблеме четырёх красок страны называются гранями, границы — дугами или рёбрами, а точки схождения границ — вершинами. Эквивалентное представление задачи состоит в том, чтобы заменить страны сетью или графом, состоящим из узлов (вершин), соединённых дугами (т. е. линиями). В последнем случае раскрашиванию подлежат именно вершины. Легко заметить, что любую карту можно преобразовать в соответствующий ей граф, взяв точку в любом месте каждой грани и проведя соединительные дуги через все общие границы. Поскольку следующие аргументы легче визуализировать в виде графов, чем карт, по большей части будет использоваться именно эта терминология.
Раскрашивание, конечно, является всего лишь удобным способом понять суть вопроса, который заключается в интенсивности связности. Степень взаимосвязанности на карте или графе может быть измерена количеством цветов, достаточных для её раскрашивания. Рассмотрим простейшие случаи: две соединённые вершины имеют 2-связность, три взаимосвязанные вершины — 3-связность, а четыре — 4-связность. Очевидно, что в таких простых случаях 4-связность — это предел, которого мы можем достичь, так как окружение одной вершины тремя другими препятствует добавлению пятой.
* Читатели, не интересующиеся математикой, могут пропустить этот раздел без особого ущерба для понимания.
Но вышесказанное не доказывает теорему о четырёх красках. Рассмотрим чуть более сложный граф:
Трёх цветов было бы достаточно, чтобы раскрасить любой локальной участок этого графа, так как ни в одной его точке не оказывается более трёх взаимосвязанных вершин. Но когда всё собрано вместе, граф невозможно раскрасить менее чем четырьмя цветами. По аналогии может существовать карта или граф, которые по своей сложности превосходят 4-связность, даже если в любой их локальной части возможна только 4-связность. Аргументы, подобные этому, основанные на картах с искусственным допущением о наличии лишь трёх цветов, восходят ещё к XIX веку.
Пятицветная карта должна была бы быть чрезвычайно сложной. Большая часть работ по этой проблеме заключалась в упрощении или сжатии графов путём исключения или слияния некоторых вершин для сведения их к базовым структурам. Таким образом, если рассмотреть рис. 2, мы увидим, что он содержит кольцо вершин вокруг двойной оси и что это кольцо можно сократить без потери связности. Тогда граф будет раскрашен следующим образом:
Мы также могли бы объединить две одинаково окрашенные зелёные вершины, сведя граф к рис. 1 — планарному представлению 4-симплекса, иначе известному как тетраэдр.
Возможно, самым близким подходом к решению проблемы является гипотеза Хадвигера о том, что любой граф может быть аналогичным образом редуцирован до образования симплекса (т. е. простейшей правильной фигуры в любом количестве измерений — линия между двумя точками, треугольник, тетраэдр, четырёхмерный пентатоп и т. д. Поскольку каждая вершина должна быть соединена со всеми остальными, на один континуум приходится только один симплекс. Номенклатура 2-симплекс, 3-симплекс, 4-симплекс и т. д. относится к количеству вершин). Если эта гипотеза верна, то из неё вытекает доказательство теоремы о четырёх красках, так как это означало бы, что пятицветную карту можно стянуть до состояния 5-симплекса. По критерию Куратовского это невозможно, потому что 5-симплекс нельзя нарисовать как планарный граф (дуги будут пересекать друг друга).
Можно предложить иной, отличный от метода Хадвигера, способ сведения графов к симплексу — такой, который не предполагает удаления или изменения элементов, а оставляет граф нетронутым. Представьте обобщённый граф, который должен показывать все возможные графы, содержащий неопределённое количество вершин в оптимальной связности, так что если пятицветный граф возможен, то он будет именно таким. Он уже раскрашен наиболее экономичным способом и, следовательно, обладает либо четырьмя, либо пятью цветами.
Следующим шагом будет отмена планарного пространства, на котором он нарисован, и замена его n-мерным пространством с неопределённым числом измерений. Затем граф складывается или деформируется в трёхмерном или четырёхмерном пространстве (при условии, что дуги идеально эластичны), чтобы собрать и разделить вершины по цветовым классам, приведя все вершины одного цвета в одни и те же локусы или узлы. Результатом будет скелет в форме либо 4-симплекса (тетраэдр с четырьмя узлами и четырьмя треугольниками), либо 5-симплекса (пентатоп с пятью узлами и десятью треугольниками).
Если мы теперь попытаемся вернуть симплексифицированный граф в его исходный планарный континуум (при желании мы можем сначала продолжить симплексификацию, объединив одноцветные вершины в одиночные узлы, и аналогичным образом поступив с соединительными дугами), то снова столкнёмся с критерием Куратовского: тетраэдр, конечно, можно перенести обратно на плоскость, а вот пятивершинный пентатоп уже нет. Это наводит на мысль, что гипотетическая пятицветная карта должна обладать противоречивыми свойствами: она плоская до складывания, но не является таковой после него, даже если не была изменена никаким другим способом.
Ситуация может проявиться более ярко в несколько ином контексте. Кемпе указывал, что любой планарный граф — это обобщённый многогранник. Если он представлен на сфере (планарные и сферические поверхности топологически неразличимы), то его можно рассматривать как «скульптурную сферу», где области, ограниченные дугами, вылеплены в виде плоских поверхностей. Однако 5-симплекс (пентатоп) — это не многогранник, а политоп, пример четырёхмерной фигуры, и он не может быть вылеплен из сферы — вернее, его можно было бы вылепить только из четырёхмерной сферы (гиперсферы). Его трёхмерная проекция, пентаграмма, также не может быть вылеплена из сферы, потому что некоторым дугам пришлось бы пройти внутри сферы. Таким образом, мы снова приходим к противоречивому выводу о том, что пятицветная карта, будучи многогранной до складывания, становится политопом после него.
Ключевой вопрос для этих соображений заключается в том, может ли складывание произойти на самом деле, или же та самая сложность, которая привела к необходимости использования пяти цветов, также приведёт к запутыванию дуг. Эта загвоздка не должна беспокоить, если у нас есть любое количество измерений для игры — дуги не запутаются там, где нет внутренних линий, — но строгость аргументации может потребовать, чтобы складывание пятицветной карты осуществлялось не в воображаемом четырёхмерном, а в реальном трёхмерном пространстве. Поскольку трёхмерная проекция пентатопа включает внутренние линии, возникает опасность запутывания.
Рассмотрение вопроса можно упростить, преобразовав граф в сеть треугольников. Это можно сделать без изменения связности, просто добавив дополнительные соединения между вершинами везде, где есть проёмы. Если удастся показать, что все такие сети могут быть сложены без запутывания, то это эквивалентно решению проблемы четырёх красок*.
* Кемпе доказал, что среднее число дуг, сходящихся в вершине, меньше шести. Точное среднее значение для вышеупомянутой сети составляет 6(n-2)/n.
Является ли проблема четырёх красок тавтологией? Весьма вероятно. Поверхности, к которым она относится — плоскость и сфера — технически известны как односвязные. Это означает, что один разрез разделит их на две отдельные части (в то время как тор, например, он может оставить целым). Одним из примеров разреза является замкнутая кривая, которую можно определить, взяв три точки, не лежащие на одной прямой, и соединив их.
Таким образом, мы вернулись к рис. 1. Любые три точки определяют замкнутую кривую, разделяющую поверхность на две части. Точно так же поверхность, с которой мы имеем дело, определяется тем, что она разделяется в результате этой операции.
Но истинных поверхностей в природе не существует: реальное пространство трехмерно. Даже если поверхности твёрдых тел и жидкостей кажутся нашему разуму двумерными, мы должны признать их лишь проекциями нашего интеллекта, поскольку в действительности они обладают глубиной. Трудно избежать утверждения, что планарное пространство — это ментальная конструкция и что, формулируя теорему о четырёх красках, мы лишь заново излагаем условия, которыми определяем такое пространство, а именно, что оно должно быть односвязным. Следовательно, теорема о четырёх красках тавтологична.
Карты как сети сообщений: Синей вершине присваивается цвет «синий», потому что она не соединена ни с какой другой синей вершиной. И наоборот, мы можем считать, что она передаёт всем остальным вершинам, с которыми соединена, сообщение «не синий». Те, в свою очередь, передают своим соседям (включая «синюю») свои собственные негативные сообщения: «не красный», «не жёлтый», «не зелёный».
Эта концепция информации полезна. Мы можем рассматривать граф как динамическую сетку распределения информации, влияний, векторов, сообщений, распространяющихся и взаимодействующих по всему графу.
Возможность пятицветной карты во многом опирается на такое представление. На первый взгляд пятицветные карты кажутся невозможными на том основании, что замкнутая кривая (цепь из трёх или более вершин) делит односвязную поверхность надвое, и поэтому между двумя частями не могут проходить никакие сообщения. Однако это предположение неверно. Сообщения определённого рода могут передаваться через барьер, создаваемый замкнутым контуром. Если, например, вершинный элемент контура получает сообщение «не синий» извне, то он не сможет ретранслировать то же сообщение в пространство внутри контура и будет ограничен другими цветами. Если помнить о том, что информационная вселенная карты обычно имеет только четыре степени свободы (красный, синий, жёлтый и зелёный), то, направляя ряд тщательно выбранных сообщений на контур, можно было бы контролировать окраску какой-то вершины, лежащей внутри него.
Учитывая это, давайте изучим условия, которые в пятицветной карте относились бы к вершине, несущей пятый цвет (при этом совершенно неважно, что такая карта могла бы предлагать несколько альтернативных мест для размещения этого пятого цвета). Вершина была бы окружена комплексом 4-связности, который в непосредственном прилегании к ней принимал бы форму замкнутого цикла, где сама вершина является центральным узлом, играя роль ступицы. Контур обязан включать четыре цвета, причём так, чтобы ни при каких перестановках или сдвигах нельзя было исключить хотя бы один из них внутри этого контура. Обычно он должен содержать в себе только три цвета. Таким образом, проблема сводится к тому, как сообщения, проходящие между элементами контура, могли бы поддерживать его уникальную 4-связность.
Степень сложности была бы велика. Контур должен был бы содержать сотни или даже тысячи элементов, среди которых при альтернативных раскрасках цвета сменялись бы, как в суперкалейдоскопе. Фоновый граф, передающий сообщения, вероятно, был бы ещё больше. Однако мы символически представим контур всего четырьмя вершинами, по одной на каждый цвет. Сложные переплетения и сообщения, поддерживающие четыре цвета, будут обозначены пунктирными дугами (рис. 4а). Это соответствует нашему определению сложных комбинаций в терминах их связности.
Рис. 4a представляет абстрактное понятие информационной связности. Иными словами, он изображает 5-связность в терминах сообщений. Как реальный граф, он не является планарным: две его дуги перекрывают друг друга. Давайте на мгновение воспримем этот рисунок как обычный граф, чтобы увидеть, как необходимая информация может передаваться между участниками цепи.
Подойдём к проблеме как к задаче о том, как передать сообщение «не синий» от вершины 3 к вершине 1 через пунктирную дугу, которая изолирует последнюю вершину:
Это можно сделать (рис. 4b), вставив вершину в точку пересечения двух дуг. Чтобы сохранить прочие условия равными, мы усложняем процесс, делая его частью красно-синей цепи, протянутой между вершинами 1 и 3, а также жёлто-сине-зелёной цепи, протянутой между вершинами 2 и 4.
Вершины внутренней цепи теперь получают все правильные сообщения, их окраска стабильна, и с точки зрения пятой вершины в центре, они являются 4-связными. На самом деле, конечно, это не так. Их зависимость от полученных сообщений является ложной, искусственной, созданной с целью демонстрации. Это могло бы иметь смысл, если бы мы были ограничены двумя или тремя цветами (как в демонстрации XIX века), но при наличии четырёх цветов красно-синие и жёлто-сине-зелёные цепи произвольны. Достигнутый результат заключается лишь в передаче 2-связности через барьер (т. е. через преграду, разделяющую вершины 1 и 3).
2-связность, разумеется, имеет довольно низкий порядок в среде, где число степеней свободы равно четырём, но это очень простой граф. Более серьёзным является то, что произошло в ходе операции. Чтобы поддерживать 2-связность между двумя парами вершин (1 и 3, 2 и 4), потребовалась цепь 3-связности (жёлто-сине-зелёная). Вывод из этого состоит в том, что для передачи 3-связности нам понадобился бы 4-связный механизм, а если бы мы захотели передать 4-связность — необходимое условие для пятицветной карты — нам потребовалась бы помощь 5-связного механизма. Иными словами, спецификация для пятицветной карты влечёт за собой бесконечную регрессию. Отсюда следует, что пятицветная карта должна была бы иметь бесконечное число граней, а любая карта с конечным числом граней неизбежно является четырёхцветной или менее.
(Примечание комиссии Конгресса по расследованию: Следовательно, для биологических существ нет спасения в условиях планарно-социального пространства-времени).
ПРИСЫЛАЙТЕ НАМ ВАШИ ПРИТЕСНЁННЫЕ МАССЫ — ЕСЛИ СМОЖЕТЕ
— Итак, мы собрали около сотни граждан и поместили их вместе, чтобы изучить, что происходит, когда вы сводите людей воедино. — Человек из Чикаго осторожно затянулся окурком, задумчиво нахмурившись. — Сначала мы провели с ними «тест наставника», чтобы убедиться, что они среднестатистические граждане*. Затем начали подвергать их воздействию целого спектра ситуаций и условий: стрессовых, мирных, счастливых, несчастных, в диапазоне от эйфории до болезненности, и наблюдали, как они ведут себя по отношению друг к другу. Наши исследования показывают, что социальное пространство является планарным пространством, регулируемым ограничениями теоремы четырёх красок. Вы, вероятно, уже знаете, что никто не может удерживать в уме более четырёх объектов одновременно. Точно так же мы обнаружили, что социальная взаимосвязанность в любой момент времени не выходит за пределы четвёртого целого числа. Таким образом, социальные взаимодействия подчиняются тем же динамическим паттернам, что и плоские карты.
Он выбросил окурок, сдвинул назад свою мягкую шляпу и принялся расстёгивать грязный плащ. До того как заняться социальными исследованиями, он участвовал в проекте по заражению умственно отсталых детей болезнями животных и собачьими паразитами.
* В «тесте наставника» гражданина убеждают, что он помогает в проведении эксперимента по изучению влияния наказания на обучение. Его задача — наносить удары электрическим током возрастающей силы другому «помощнику», такому же, как он сам, всякий раз, когда последний дает неправильные ответы на серию вопросов. «Тест наставника» однозначно подтверждает, что «мистер Средний» будет пытать своего соседа по приказу, доводя его до порога смерти и игнорируя все его крики и мольбы.
— Нормальная социальная встреча влечёт за собой 2-связность. Простые цифры, кстати говоря, мало что значат. Группы, банды, круги знакомых и целые нации часто являются лишь 2-связными. Человек, читающий лекцию аудитории, использует 2-связность, потому что аудитория отвечает только ему одному. 3- и даже 4-связность также встречаются, но реже. Люди, способные на 4-связность, становятся организаторами и лидерами. Эксцентричные мистические группы иногда обладают 4-связностью, секс вчетвером — это нечто дикое. Однако если кто-то пытается протолкнуть связность выше четвёрки, как всё разваливается и встряска заставляет группу сложиться в совершенно новую социальную структуру. Вы когда-нибудь замечали, как время от времени дружеские отношения и ассоциации перестраиваются? И всё же мы здесь, в Центре управления полётами, экспериментируем с человеческим мозгом, заменяя некоторые доли киборговскими расширениями, чтобы попытаться создать людей, способных на связность двадцати двух путей между каббалистическими сефиротами.
(Если бы не Великая Птица, что прорвалась с криком сквозь барьер и сдавила всё так, что лопнула сама ДНК).
— Пс-с, — произнёс краем рта агент. — Добыта формула для снижения давления с помощью прекращения боли: «отказ передавать полученную боль дальше» — вот и вся суть метода. Передай это...
Вспышка солнечного света стёрла агента Фонда в пыль, кружащуюся над шоссе среди дизельных паров
— Если кому интересно… — проворковал застенчивый голос над скрипом печей.
Великая Птица звучно прорвалась сквозь мембрану и с криком остановилась. Блестящие крылья подпирают бока. Ноги вытянуты в насильническом гусином шаге. Глаза горят, клюв разинут ужасающим образом.
— Я нашла путь внутрь! Разве я говорила, что отплачу вам за ваши пристрастия и позволю обрести избавление в лучшем мире? К сожалению, у вас нет возможности заставить меня сдержать обещание, и поэтому вы — моя законная добыча…
Как динамика мира поместила его сюда? Эд, ссутулившись, дремал у стены, пока человек из Чикаго шарил по его карманам в поисках пенни. Его глаза открылись. Солнечный свет, папаша всех геодезических векторов, колотил по обломкам пустыря. Птица объясняла голосом, то жеманным, то визгливым, формулы для остановки и замедления векторов:
— Положительное подкрепление позволяет векторам двигаться вперёд, отрицательное притупляет личную силу. Поэтому тактика состоит в том, чтобы каждое движение встречало насмешливое НЕТ. Что происходит с человеком, которому мир постоянно говорит НЕТ? Он погружается в миазмы виртуальных образов, не имея сил даже броситься к спасательной шлюпке, переодевшись в женское платье…
Мелькающее изображение Центрального телеграфа: менеджер, измождённая фигура во фраке с неряшливым галстуком-бабочкой, мрачно улыбается: «Отсюда рассылаются только негативные сообщения насмешливого отказа»
— Жизнь — это серия барокамер, начинающаяся с ЧРЕВА, СЕМЬИ и так далее по нарастающей. Хитрость в том, чтобы нарастить давление, невыносимое напряжение Принуждения-Зависимости. Вина подобна бактериям, эти шрамы сбраживают пикантные ликёры для нашего изысканного удовольствия. Следовательно, наша идеология — это прогрессивное помещение сознательных сущностей в чертовски ужасные ситуации, в основном их собственными усилиями.
Пронзительный смех Птицы взвился вверх по электромагнитному спектру на фоне гудящих печей
— Одним из восхитительных эффектов прогрессивного повышения давления является взрыв вектора биологического тела, переходящий в рак. Рак — это ультимативная болезнь, тотальное рассеивание вектора (отсюда и невыносимые страдания, сопутствующие раку). Иными словами, мы производим сжатие, пока ДНК не лопнет. Приложите достаточно давления, и она треснет в любом случае; нервная система тоже прекрасно сотрудничает, синтезируя разрушительные химикаты в ответ на стресс и распространяя их по телу.
Птица чистила перья, голос её кокетливо затихал.
— На Земле мы содержим ряд учреждений для варки клеток под давлением и распространения стрессовой двусмысленности, уныния и апатии. Как, например, News of the World*, один из наших самых успешных канцерогенных агентов.
* Психический загрязнитель в форме британской воскресной газеты, специализирующейся на всём, чему при любом повороте можно придать непристойный или болезненный аспект. Её тираж охватывает большую часть населения, с ужасающими последствиями для психического и физического здоровья общества.
Скрежещущий пар ударил вверх по зондирующим бомбардировщикам. Горящий самолёт погрузился в шахту с бесконечным воем.
— Некоторые среди нас даже выступают за полную отмену биологической направленности. Как вы знаете, мой подход иной. Как бы то ни было, Антибиологическая партия недавно отправила экспедиционный корпус в Галактику K5, вооружив свои войска пушками с раковыми лучами. Пиу-пиу-пиу! Тела распадаются в биологических векторных взрывах… На самом деле изолированный взвод провёл разведку вплоть до Земли (Пиу-пиу!). Однако они были расстреляны из пулемётов Галактическими Гангстерами, защищающими нашу делянку. Позже выяснилось, что они были наёмниками на службе у Королей Негативности. Эти таящиеся не-существа сидят, насупившись, как обиженные тотемы, на задворках космоса, вне пределов восприятия.
На протяжении веков угрюмые прожекторы чёрного минус-света шарили над тёмными предгорьями.
— Позволь мне оказать тебе каббалистическую услугу…
Белый свет вспыхнул в глазах Эда, открывая на субсенсорном уровне возможность узреть мимолётные проблески мира Ацилут. Резонируя с частотой триллион раз в секунду, между Биной и Хохмой, возникали переходные пространственно-временные континуумы, каждый с уникальной геометрией. Эд знал, что Птица притворяется, просто чтобы держать его на крючке.
— Дерьмо! — хрипло каркнул он, обращая Птицу в бегство на окраины Галактических Пустошей.
КОРОЛИ НЕГАТИВНОСТИ
Плача и рыча, профессор Готтрам швырял спутанные комья лент в лица своих ассистентов.
— Некомпетентные ублюдки! Где вы были, когда сперма попала в яйцеклетку? Сачковали, бьюсь об заклад, как и всегда? У вас вместо мозгов дерьмо!
Он устало провёл рукой по разгорячённому лбу.
— Быстро запрограммируйте это и передайте сублиминально.
Ранее Готтрам объявил все прежние программы недействительными. Единственную возможную основу для будущей работы, по его мнению, он видел в форме последнего сообщения от ушедшего в далёкий рейд бомбардировщика: «Радиосвязь затухает… Дальнейшие инструкции могут быть получены только подсознательно…»
— У нас всё ещё есть поле для операций, — объявил он своей растрёпанной команде, — во внутреннем ландшафте психического пространства. Вот где мы теперь будем составлять наши карты...
— Чёрт, — сказал зубастый молодой техник, — у нас уже есть фора. Я годами читаю каббалистические научно-фантастические рассказы в дешёвых журналах.
— Да, я уже давно заметил, как вы, техники, шныряете в уборную, чтобы почитать этот мусор, — прокомментировал Готтрам. — Вот откуда я знаю, что у нас всё получится. За космической фантастикой последовали ракеты. Так что за каббалистической фантастикой...*
* Каббала — это мистическое учение, претендующее на то, чтобы нанести на карту динамическую морфологию вселенной, включая внутренний ландшафт, населённый символами и образами.
— Спросите меня об этом, — вмешался другой юноша. — Я знаю, как уравновесить Йециру. Тьфу, да в этом нет ничего особенного. Йесод, Ход, Нецах, затем через Бездну к Тиферет, основанию Бриатического Древа и центру мистического сознания. Исследование высших путей…
— Ты сейчас не приключения «Мага с рентгеновскими лучами» читаешь, — прорычал Готтрам. — Это серьёзная работа — каббалистическая ударная программа. Займитесь оборудованием. Живее, пусть эти стробоскопы замигают.
Профессор Готтрам удалился в секретную библиотеку, заполненную томами Юнга и древними, окованными железом книгами с проклятиями тому, кто осмелится их открыть, выгравированными на массивных печатях. В Центре управления полётами, давно превратившемся в руины, хаос громоздился на хаос, пока его сотрудники усердно отслеживали пути между сефиротами.
— Нам нужно больше компьютерных мощностей. Мы перегружаем всё подряд, пытаясь симулировать Семнадцатый Путь Распоряжающегося Интеллекта…
— Вам придётся организовать слияния иначе…
— Какой ответ оно выдаёт сейчас?
— Семёрка Мечей, Владыка Нестабильного Усилия…
— Может быть, ответом будет Невидимая Сефира? Поместите ещё один процесс в Бездну… Что оно говорит теперь?
— Пятёрка Кубков, Владыка Утраты в Наслаждении.
В главном зале Центра управления возвышалась загадочная, внушительная конструкция, состоящая в основном из скопления гигантских разрядных трубок и светящихся сфер, трещащих, гудящих и сияющих всеми цветами. Жутко красивые оттенки мерцали повсюду. Воздух был тяжёлым от озона и жужжания утекающего электричества.
Сфера расширяющегося золотого света представляла Тиферет, чьим символом было солнце.
— Можно попробовать запустить там внутри немного термоядерного водородного синтеза.
Реки странного света то поднимались, то опадали, в то время как у основания всей этой конструкции сплошные панели измерительных щитов и распечатки сообщали им, как идут дела. Молодые люди с короткими стрижками сидели перед пультами, спокойно наблюдая и поглядывая на своё электронное Древо Жизни.
Они направили выходной сигнал Древа на Чака, стоявшего на изолированной плите. Сферы света появлялись на нём поочерёдно: белая на макушке, лавандовая у горла, красная в солнечном сплетении, синяя на гениталиях и коричнево-красная на ступнях. Потоки света сбегали вниз по левой стороне его тела и возвращались вверх по правой.
— Чувак, ты выглядишь роскошно, прям как рождественская ёлка!
Огромная вспышка молнии соединила Небо и Землю.
В тесном пространстве разбитой радиорубки всё застилал густой сигаретный дым. Двое операторов, чьи лица были перепачканы сажей и пеплом, в армейских шлемах в стиле XXI века с циничной усталостью слушали своё трещащее оборудование.
Их пост, находившийся в тылу зоны боевых действий, располагался у самого моря. Недавно они пережили почти прямое попадание водородной бомбы. Лишь эффективное использование соответствующих магических образов, главным образом демонстрация «Звёзд и Полос» и гармоничное исполнение «Разворачивай фургоны в круг», отразило основную силу взрыва.
Радиопередача из Галактики K5, слабо просачивающаяся сквозь атмосферу, пищала и рикошетила о холодную, вздымающуюся и опадающую поверхность океана. Оператор поймал её, прижав одну руку к наушнику, одновременно с этим небрежно болтая со своим напарником.
Сообщение гласило:
// Глубочайшие исследования показали, что нет никакой надежды на спасение от условий окружающей среды // Сознательная сущность, столкнувшись с окружающей средой, либо победит её, либо поддастся ей // Окружающая среда — это активный враг, стремящийся проникнуть в сознание живых существ и заселить их // Вызываем всех биологических существ, которые нас слышат, мы атакованы враждебной средой //
— Какой-то новый вид кода, — произнёс оператор, слыша в наушнике прерывистый треск и шипение, из которых состояло сообщение.
— Да не, просто помехи. Эти ядерные взрывы чёрт те что творят с ионосферой.
Несмотря на все усилия офицеров и команды, подводная лодка неуклонно заполнялась водой. Натиск моря был неумолим. Долгое время борьба велась под вздымающимися волнами, и теперь она была почти окончена.
По затопленным линиям связи между мостиком, машинным отделением, торпедным отсеком и постом живучести раздавался треск сообщений и команд, произносимых отрывистыми, сдержанными голосами. Капитан, поддерживаемый всей командой, упорно отказывался покидать корабль. Почти открытая океану, заполненная морской водой, кроме изолированных воздушных карманов, лодка потеряла ход и начала тонуть. Спасательный люк был недоступен. Не было декомпрессионного оборудования, только неумолимое понимание состояния корабля.
Сон о тонущей подлодке часто посещал Эда. Он всегда приносил с собой странное ощущение чего-то мелькнувшего и исчезающего. Этот сон пришёл к нему в последний раз во время гипнагогической дремоты, когда он лежал, умирая от истощения, на скамейке перед набережной. Как сказал один житель Чикаго: «Мы все опускаемся в заполненной водой подлодке на сокрушительную глубину. По мере погружения команда тоскливо думает о полёте в космосе: никакой сопротивляющейся среды, стремящейся проникнуть внутрь, только пустота, свободное падение, свобода движения: ничего, что могло бы остановить в пустоте острый, как игла, космический корабль, в одиночестве устремляющийся к Галактике K5. Кто мог бы описать эйфорию звездолёта, без усилий скользящего по геодезической линии в свободном падении? В блаженном самозабвении команда открывает люк и выпускает весь кислород в пустоту. Секстанты, шариковые ручки, космические шлемы, люгеры времён Второй мировой войны, чёрствые корки и рваные копии The News of the World вываливаются в космос. Системы жизнеобеспечения вечно дрейфуют в безвременье»
Они-то знают, что всё иначе.
Все агенты и слуги Королей Негативности, что ковыляют с насмешкой по галактикам, все льстивые доносчики, прихвостни и подхалимы, все они могут сказать вам обратное.
— ДНК — твоя ловушка. Чрево — твоя ловушка. Среда — твоя ловушка. Геометрия — твоя ловушка. Топология — твоя ловушка. Ты сам — твоя собственная ловушка. Катастрофа подлодки мучительно символизирует эту ситуацию, но вопреки всей вашей мечтательной поэтике, в любой точке пространственного каркаса всё то же самое, как бы вы ни изворачивались. Всё ваше противостояние окружающей среде бесполезно. Космос порождает потребность в векторе. Вектор приносит случайность, опасность и все модифицирующие условия. Случайность приносит жар и давление, несёт сияющие муаровые узоры боли. Излишне говорить, что в то время как подводные суда могут иногда нести декомпрессионное оборудование, декомпрессионный аппарат, который мог бы позволить сбежать из топологического пространства, по словам Клауса, башковитого фрица, строго verboten (5), отсюда и неумолимый характер динамических условий пространства-времени…
(5) Запрещён (нем.).
Новый голос ворвался в лекцию, как радиопомехи, хрипящий, визжащий, затихающий:
— Так вы думаете, что можете сражаться с его экологическим величеством? Глупцы! Вы всего лишь импульсы, которые мы сами привели в движение, непреодолимые метки, которые мы использовали, чтобы заманить банду Млечного Пути на давно назревшую разборку.
В Центре управления полётами воздух становился мутным и зловеще багровым. Разрядные сферы шипели, испуская вибрации, которые метались вверх и вниз по шкале от ультразвука до инфразвука, от радиоволн до гамма-лучей. Соединительные волноводы и разрядные трубки раскалились, меняя цвета и дымясь, испуская пары ртути. Готтрам и его подчинённые, одетые в стёганые костюмы из-за всё более суровых условий в зале, упрямо продолжали свою работу по составлению карт коллективного бессознательного.
Монтажные щиты были чудовищно расширены. Система теперь жила собственной жизнью, неподконтрольной своим создателям, которые занимались в основном измерениями и интерпретацией её непредсказуемых сложностей. Они постоянно предпринимали попытки достичь её стабильной конфигурации: отношения между электронными сефиротами колебались в состояниях дикого дисбаланса. Светящиеся сферы то тускнели, то усиливали яркость за счёт друг друга, их неотразимые оттенки вызывали неожиданные изменения в самой атмосфере зала и чувствах работающих там людей. Несколько раз мощные инфразвуковые вибрации подхватывали операторов и швыряли их тела через рабочее пространство, нанося серьёзные внутренние травмы другим. В иные моменты рабочие становились дальтониками из-за неземных смен цветов.
— Мы получаем чрезмерный акцент заряда вниз по Столпу Строгости. Разве мы не можем подать больше энергии на уравновешивающий Столп Милосердия?
— Всё, что мы подаём, перенаправляется обратно к Столпу Строгости через Четырнадцатый План Освещающего Интеллекта. Древо явно смещено и не находится в равновесии.
— На Двадцать Третьем Пути Стабильного Интеллекта опасно высокая нагрузка, которую мы не можем прервать.
— Однозначно, над нами доминирует Бина.
Готтрам нахмурился и выглядел обеспокоенным. От Бины можно было ожидать неприятностей. Источник Столпа Строгости, она определялась как недифференцированная форма или топологическое пространство, магическими образами которой были зрелая женщина, пизда, чаша. Желанная женщина, тёмная бесплодная мать.
Пытаясь справиться с выходами своего пульта, Чак с трудом проговорил сквозь угрожающие вибрации:
— Профессор, Бина берёт верх. Она связывает нас с нейтронной звездой Крабовидной туманности.
(Материя нейтронной звезды обладает такой плотностью, что одна чайная ложка её вещества весит сто миллионов тонн. Не существует никакой мыслимой структуры, которая могла бы выдержать её зажимающее гравитационное притяжение, за что её метко прозвали «Пиздой Бины». Её излучение света, тепла и радиоволн прерывается несколько тысяч раз в секунду, создавая быстро пульсирующую вибрацию «вкл/выкл». Пространство, окружающее нейтронную звезду, претерпевает невероятную степень отрицательной кривизны, оно буквально захлёбывается, окутанное грохочущим гулом света и энергии.)
Паря среди разряженных ветвей Древа, в цветном дыму возникла призрачная форма. Резкие очертания птицы, мерцающие перья, распростёртые крылья, вибрирующие золотистым гулом, сверкающие глаза, способные переключаться вверх и вниз по электромагнитному спектру.
— Так вы и есть те мишени, твари, ДНК-зависимые, всё ещё выпрашивающие причитающиеся долги? Забудьте об этом, нет спасения из вашего жалкого состояния в абсолютном пространстве-времени. Для вас же будет лучше, если вы отдадитесь сосанию прекрасных выступающих сосков Бины и её зажимающей пизды, как и должно быть.
НЕ ГОВОРИ «СТОП»
Итак, я скользил по геодезической линии с экзаменатором на спине, следящим за всем. Вектор взрывается блеском света, как дешёвый фейерверк, посылая бесполезную рябь по зелёным стоячим прудам Галактики. Крик невосполнимой утраты томится в пустоте. Фрагменты образов, тех, кого я знал давным-давно, мерцают в твоих глазах.
Под резкий электронный голос взлетает сокол. Галактический Балаган взрывается дешёвым безвкусным блеском. Горящий бомбардировщик с жалобным воем несётся вниз. Вода в пруду холодна и бездвижна, сосны отбрасывают длинные финальные тени (Мелькание образов в твоих глазах). Сжимай, пока ДНК не треснет. Послание абсолютной вины разносится стоном через пустынные пространства Галактики.
Горячий ветер дул над равниной и пролетал сквозь заброшенные небоскрёбы со звуком, похожим на сирену в тумане. Люси подтянула ноги и раздвинула их так широко, как только могла; закрыв глаза, она чувствовала пульсацию его совокупления. Он временно вытащил горячий член, обнажив её покрасневшую раскалённую долину. Её пизда упоительно пульсировала и потрескивала, слегка дымясь
— О боже! — выдохнула она, слабо застонав.
Там, за пределами Галактики K5, Великий Флот Внутреннего Космоса, летящий по геодезической линии искажённой сексуальной энергии*, поймал её сообщение на специальный приёмопередатчик, настроенный на десять тысяч миллионов колебаний в секунду
— Не останавливайся, — проскулила Люси детским голоском
Спасаясь от взрыва Галактического Балагана, они отважно заняли места в своих копьевидных звездолётах, чтобы скользнуть над стоячими зелёными прудами. В конце концов они величественно оседлали грандиозный секс-тензор. Невероятная степень отрицательной кривизны. Внезапно они прорвались сквозь все ограничения, чтобы исследовать секс-вселенную. Пульс его совокупления. В следующее мгновение мантия плавится, превращаясь в континуум раскалённой плотной породы…
* Поскольку континуум пространства-времени претерпевает деформации в присутствии материи, векторы движутся не по прямым линиям, а следуют за кривыми мировыми линиями, называемыми геодезическими. Сексуальная энергия также является континуумом и, следовательно, имеет свои собственные деформации всех степеней кривизны.
Профессор Готтрам тихо улыбнулся про себя, потягивая пиво в нью-йоркском баре. Весь день напролёт он играл на каббалистическом пинбол-автомате**. Поставив стакан на ближайшую полку, он начал снова.
* Как ни странно, компоновка обычного пинбол-стола напоминает каббалистическое Древо Жизни.
Стальной шарик вошёл в игру в Кетере и стремительно срикошетил около триллиона раз между мощными пружинами Бины и Хокмы. Затем он упал вниз, чтобы лениво отскочить от Гебуры, и пересёк Завесу Храма. Используя боковые флипперы, Готтрам умудрялся довольно долго удерживать его в отскоках от Тиферет, центральной лунки. Пути приносили всего по десять очков каждый. Двигаясь медленнее, шарик пересёк Бездну, несколько раз качнулся между Нецах и Ход, один раз ударился о Йесод и исчез в щели Малкут.
Готтрам взглянул вверх, чтобы увидеть свой счёт. В этот момент базальт сдвинулся. Испепеляющая волна мантийного жара. Пульсация его совокупления. В следующее мгновение мантия смыкается, сплавляясь в сплошной континуум горячей плотной породы.
(Работа комиссии Конгресса по расследованию на этом этапе была прекращена).
Как повествует Гофорелион, великий знаток преданий Эпохи Тайн, в своих мифах о Гипербореосе (именно так он именовал в них Гиперборею), первые армии людей пересекли далёкий океан и вторглись в земли Тчо Вулпаноми. В незапамятные времена человечество, достигшее Гипербореоса, разделилось на два огромных воинства под властью могущественного царя и начало свой поход. Предводителем этого колоссального войска был великий муж по имени Зетрос, чьё имя навеки вписано в анналы древней гиперборейской мифологии; великий герой, силой оружия разграбивший первозданный континент. Великий царь вверил Зетросу пятисоттысячную армию, и тот, триумфально исполняя веление судьбы, направился к болотным королевствам Гипербореоса, где, согласно древним легендам, обитали их исконные враги из первобытных времён.
В мифах Зетрос предстаёт как единственный человек, сумевший обучить слабое человечество выдающемуся воинскому искусству, превратив его в грозную силу. Герой богов ставил пехоту в авангард, изобрёл тактику группового боя в плотном строю и одного за другим уничтожал омерзительных змеелюдей древности. К тому времени, когда с момента прибытия людей в Гипербореос прошло три недели, число трупов ничтожных врагов достигло двухсот тысяч. Говорят, что войско Зетроса истребляло всё живое на своём пути, оставляя после себя сцены, подобные ужасающим, но артистичным полотнам.
Армия Зетроса численностью в пятьсот тысяч человек состояла из отрядов под властью тысяч военачальников, включавших пехоту, лучников, копейщиков и тяжёлых гоплитов, к которым присоединились огромные катапульты, колесницы и элитная кавалерия. В бою лучники и катапульты первыми обрушивали шквал своих снарядов, пехота стремительно маневрировала, копейщики сдерживали натиск врага, смертоносные колесницы неслись по выжженным полям, гоплиты атаковали плотной массой, а кавалерия завершала разгром, очищая поле боя.
Благодаря этой тактике войско Зетроса одержало множество побед в Гипербореосе. Перейдя сияющие алмазами берега Тчо Вулпаноми и захватив местность вокруг изрыгающего лаву вулкана Ахоравормас, они встали лагерем в этой раскалённой местности. У самого подножия крупнейшего действующего вулкана в Гипербореосе войско Зетроса находило и разоряло жилища народа вурмисов, полностью истребив их за какую-то неделю. Позже, когда сотни военачальников поняли, что их люди более не могут выносить жар вулкана, армия возобновила поход на восток.
Зетрос, чей алый плащ развевался за спиной поверх сияющих доспехов, преследовал змеелюдов на своей колеснице. Исполин, подобно герою с небесным даром, жаждал в одиночку сражаться с врагами человечества и продолжал их поиски с несгибаемой волей. Проявив коварство первобытного динозавра, выслеживающего добычу, он обнаружил одного змеелюда, пытавшегося вернуться в своё логово, и доблестно вызвал его на поединок.
Между героем и рептилией проскочила искра, и, словно по зову инстинкта, возвестившего начало схватки, оба схватились за оружие. Змеелюд уклонился от удара Зетроса, отважно атаковавшего на колеснице, и в мгновение ока пронзил крупного боевого коня отравленным трезубцем. Зетрос был выброшен из седла на дымящуюся землю и с силой ударился головой в золотом шлеме. Вслед за этим змеелюд с поразительной быстротой приблизился к герою и нанёс мощный выпад трезубцем. Зетрос уклонился со скоростью ветра, выхватил отполированный медный меч и ударил по древку тяжёлого копья. Рептилия ловко отразила удар, и между ними завязался беспрецедентный бой равных по силе воинов.
Битва героя и рептилии длилась около шести часов, и постепенно силы обоих стали иссякать. Доказывая мужество мифического героя, Зетрос продолжал наносить удары, даже когда его рука едва была в силах держать меч. Змееелюд отвечал тем же, нанося выпады копьём, и вскоре жаркое солнце поднялось над их головами, словно эта битва должна была длиться вечно. Однако под влиянием жары кожа змеелюда начала высыхать, и тогда главнокомандующий людей прекратил атаки. Осознав невыгодное положение противника, герой вложил меч в ножны, подобно рыцарю, ищущему честного поединка. Змеелюд выразил благодарность за благородство Зетроса, и дуэль закончилась без победителя.
Когда Зетрос вернулся в лагерь, в небе уже вторую ночь сияла луна. На теле героя, волочившего за собой колесницу, лишившуюся коня, было множество ран, а его величественные золотые доспехи покрывали глубокие вмятины. Когда воины встретили героя, вернувшегося из далёких земель, раздался гул одобрения, подобный раскату грома. Раненного Зетроса перенесли в роскошный шатёр, где он провалился в глубокий сон перед завтрашним завоевательным походом, а на следующее утро, вновь обретя бодрость, немедленно приступил к приготовлениям.
Миновав вулкан Ахоравормас, армия Зетроса продвинулась в восточные земли Гипербореоса. Преследуя людей-змей, бежавших с поля боя в свои норы, они обнаружили местонахождение их обширного болотного королевства. Зетрос, символом которого был золотой шлем с плюмажем, принял командование армией, доверенной ему великим царём, и на седьмой день пути достиг цели. Когда лавина человеческого войска собралась перед владениями змеелюдов, их взорам предстала зловещая цитадель, возвышающаяся над кипящей грязью, подобно гигантскому дереву упас. Стоя во главе войска, доблестный Зетрос обнажил свой медный меч и поднял его над головой, словно стяг с драконьим ликом из грядущих времён, отдав приказ к штурму древнего королевства.
Верные приказу своего вождя, ветераны многих сражений ринулись в атаку с мощью стада мамонтов, окружая болотное королевство кольцом, подобным кругу чёрных магов. Нацелившись на спящий город змеелюдов, напоминавший беззащитную нагую женщину, военачальники лучников выкрикнули приказ. Пятнадцать тысяч лучников, во тьме выглядевшие чернее ночи, выпустили в небеса невиданный рой огненных стрел. Когда отблески этих сияющих огней коснулись вершин шпилей из чёрного гнейса, наступило мгновение тишины, вслед за чем королевство людей-змей охватил великий пожар.
В результате внезапного нападения около четырёхсот тысяч змеелюдов одновременно вскочили со своих лож. Снаружи бушевало пламя, и число заживо сгоревших сородичей уже достигло двадцати тысяч. Пока в городе царил хаос, Зетрос, подобно герою, сокрушившему врата, ворвался в него в авангарде своих войск. Ветераны на колесницах и конники без колебаний хлынули на извилистые улицы, вырезая безоружных рептилий. Зетрос, восседая на коне, беспощадно разил врагов, пока сам не стал багряным от собственной крови, что окрасила воина в цвет накинутого на плечи алого плаща. Видя такую картину, военачальники восхваляли его бессмертную доблесть, сочтя это знаком божественного покровительства. В конце концов, боевые отряды змеелюдов под предводительством своих владык собрались в центре города, но их молитвы великому богу змей Йигу были прерваны натиском армии Зетроса.
Среди руин храмов и дворцов бога-змея началась эпическая битва. Воины Зетроса сменили свои знамёна на пылающие факелы, предавая огню древний базальтовый город и стирая с лица земли великое наследие цивилизации змеелюдов. Пехотинцы в первых рядах крушили своими боевыми молотами идолов древнего бога-змея, и те рассыпались так же легко, как человеческие черепа. Видя, как великий город, строившийся тысячелетиями, рушится под аккомпанемент криков и пламени, змеелюди впали в неистовство, подобно голодным хищным динозаврам, и начали яростную контратаку.
От взмахов трезубцев могучих змеиных воинов солдаты Зетроса гибли десятками, сотнями и тысячами. Вокруг героических рептилий росли горы человеческих тел, а кровь заливала землю так, что воины скользили по ней. Почувствовав перемену в ходе боя, Зетрос, чьи сияющие доспехи были осквернены зелёной кровью рептилий, отобрал десять самых храбрых героев из своей армии и бросил вызов огромному змеелюду, продолжавшему резню.
Сильнейший воин змеелюдей, восседавший на приручённом свирепом звере, с диким смехом принял вызов. Десять героев Зетроса одновременно бросились в атаку, но свирепый зверь в мгновение ока сожрал их, словно бобы джонгуа. Перед воином-змеем остался лишь сам Зетрос. Не желая упускать добычу, рептилия перешла в атаку, но Зетрос со скоростью леопарда нырнул под брюхо зверя и на миг исчез из виду. В следующее мгновение мир перед глазами воина-змея пошатнулся, и он оказался выброшен из роскошного седла, сделанного из кожи мастодонта.
Разъярённый змеиный воин поднялся с истерзанной земли и, взмахнув копьём, обдал окружающих ядом. Доспехи солдат, на которых попала отрава, плавились, а плоть горела. Когда Зетрос поднялся из-под трупа убитого зверя, противник обрушил на него десятки точных ударов трезубцем.
Ловкий главнокомандующий уклонился от всех выпадов и встал перед воином, который был втрое крупнее человека. Воин-змей, признав в нём великого героя, приготовился к бою. Тяжёлая пехота Зетроса окружила их кольцом, выставив щиты согласно древнему обычаю дуэли, чтобы никто не мог сбежать. Битва внутри круга длилась около пяти часов. За это время Зетрос получил глубокую рану в левую руку: трезубец пробил щит и вонзился в тело героя. Смертоносный удар раздробил огромный щит, и два из трёх зубцов вонзились в правую руку Зетроса. Однако первый герой человечества продолжал сражаться и через четыре часа оставил на чешуйчатой коже противника глубокие порезы. Воин-змей, лишившись части руки и ноги после отчаянного удара героя, пошатнулся, обливаясь зелёной кровью.
Их яростная схватка вышла за рамки захвата королевства. Солнце дважды всходило и заходило. Оба истекали кровью, раны подсыхали и вскрывались вновь. Но спустя сорок восемь часов колено воина-змея коснулось земли. Словно признав поражение, он медленно склонил голову и застыл навсегда. В этот момент лучи третьего рассвета коснулись павшего воина, и, подобно отсвету уходящей цивилизации, в воздухе разлилась божественная мелодия. Победитель Зетрос, отдавая дань уважения застывшему противнику, отсёк ему голову онемевшей от кровавой битвы правой рукой. Так имя Зетроса стало легендой гиперборейской мифологии, обретя бессмертную славу, которая живёт даже ныне, когда континент скрылся в пучине вод.
После потери своего сильнейшего воителя армия змеелюдей быстро пала перед мощью человечества, и в итоге все жители змеиного города были истреблены. Зетрос, изнурённый ранами, покинул поле боя, оставив завершение захвата болотного королевства своим военачальникам. Ещё до захода солнца пылающий город пал, и приказ великого царя был исполнен. Среди трофеев имелись рабы, которых эксплуатировали змеелюди, но поскольку они были существами крайне причудливыми, с ними обошлись так же, как и с жителями королевства.
Вскоре войско Зетроса двинулось на север и воссоединилось с народом великого царя. У монарха был план прорубить путь сквозь непроходимые джунгли в центре Гипербореоса и воздвигнуть там колоссальный мраморный город. К этому времени численность народа, поглотившего остатки войск Зетроса, превысила миллион человек, включая первоклассных архитекторов, инженеров и учёных. План застройки оказался быстро утверждён. Несмотря на присутствие диких зверей в джунглях, после уничтожения истинного врага в Гипербореосе воцарился мир, и зодчие теперь могли строить город так, как и намеревались.
Великий мегаполис, возведённый людьми, назвали Фарнатом. Потребовалось около пятидесяти лет, чтобы заселить его, и ещё триста, чтобы завершить строительство крепостных стен. Столько сил и времени было вложено в этот город, что великий царь, покоривший Гипербореос, умер в возрасте ста девяти лет. Лишь его потомок в третьем поколении увидел завершённую цитадель, подобную мраморной горе. Великий царь Фарнагос III со слезами на глазах почтил память завоевателей древности. Среди них был и воспетый в поэмах герой Зетрос. Желая увековечить его славу, царь установил в центре главной площади золотую статую высотой сорок восемь футов и собственной рукой вставил в её глазницы зрачки из обсидиана.
Как гласят мифы, два великих мудреца, чьи имена были столь же схожи и в то же время различны, как имена братьев-богов, прародителей человечества, в бытность свою напитали города континента Гиперборея мудростью и добродетелью. Высокие знания, преодолевшие горы, долины, реки и густые джунгли, принесли процветание городам и весям; даже те, кто пребывали в крайней нищете, обрели благочестие, превосходящее добродетель обычных людей.
Жители континента находили высшее наслаждение в интеллектуальных изысканиях, и со временем власть инстинктивных желаний над ними ослабла. Эти новые ценности, распространившиеся подобно благотворному поветрию, коренным образом преобразили сумрачные внутренние земли Гипербореи.
Двое мудрецов с похожими именами были связаны узами пожизненной дружбы. Их звали Виккаунда и Виккамунда, и они не были кровными братьями. Выросшие на мистическом острове Ультима Туле, расположенном далеко к северу от величественного материка Гиперборея и полуострова Му Тулан, они встретились в Туле — унылом поселении в тех землях. Ведомые странным капризом судьбы, они мгновенно прониклись друг к другу глубокой симпатией. Тот ироничный закон, согласно которому время представлялось людям чем-то невыносимо долгим, терял свою силу в кругу двух юных мудрецов, где часы сменялись с пугающей быстротой. Время, проведённое ими в поселении Туле, по меркам гиперборейцев той эпохи составило примерно шесть лет и восемь месяцев.
Ещё до того как судьба свела их вместе, Виккамунда отличался множеством талантов. Изящный тонкий почерк ребёнка рождал на бумаге целые миры, и раннее пробуждение таланта Виккамунды стало откровением для его богатых родителей и учёных мужей. По мере того как искусство, музыка, поэзия и все прочие науки раскрывались перед его растущим разумом, взрослые, поначалу спокойно наблюдавшие за мальчиком, со временем начали добровольно преклоняться перед чудо-ребёнком, проявлявшим безграничные способности. Подобно мудрецу из древних баллад или самому всемогущему богу, Виккамунда с его бесстрастным лицом к восьми годам познал очень многое.
Однако рядом с блестящим Виккамундой долго не появлялось никого, кто мог бы стать ему другом. К двенадцати годам среди сверстников не нашлось ни одного, кто мог бы общаться с ним на равных. Подобно холодным волнам, разбивающимся о рифы изолированной Ультима Туле, взгляд общества на Виккамунду в то время был предельно холодным. Пока другие дети весело заводили друзей, юный Виккамунда в полном одиночестве усердно постигал науки за столом из древесины огга. Взрослые, что прежде восхваляли его как бы в шутку, теперь, когда знания мальчика стали поистине божественными, начали испытывать жуткое беспокойство и перестали к нему приближаться.
В то время Виккамунда проклинал свой талант. Словно жестокий бич, опускающийся на спину раба, острое одиночество, терзавшее его, почему-то причиняло физическую боль. Необъяснимое, тяжёлое чувство отчуждения, ведомое лишь покойникам в тишине гробниц, овладело духом юного Виккамунды. Он уподобился мумии великого царя Фарнагоса, чьё имя бесконечно давно стёрлось из памяти человечества. Эти мрачные чувства вскоре стали невыносимыми для здравого рассудка; они переплелись, точно заросли в глубине диких джунглей Зеш, и заслонили свет огромного солнца, который прежде был столь ясен. Мудрый не по годам юноша знал способ избавиться от этой боли, обволакивающей его, словно ночной туман, но инстинктивный человеческий страх решительно удерживал его от этого шага.
Виккамунде было четырнадцать лет, когда перед ним явился Виккаунда — подобно лучу света, пронзившему бездну, или пришествию спасителя, которого будут чтить грядущие поколения. Когда полные интеллектуального любопытства карие глаза Виккаунды встретились с глубоким, печальным взором Виккамунды, они стали друзьями на всю жизнь, словно во исполнение древнего сурового пророчества. Говорят, что в тот миг каждый увидел в другом образ идеального мира, полного надежды, будто воочию узрев таинство сотворения Вселенной.
Их совместное будущее было предопределено, словно ценный утраченный сапфир вернулся в свою оправу, Виккаунда, не столь одарённый от природы, как Виккамунда, поначалу стал его учеником, постигая знания во всех областях наук и искусств. Когда обоим исполнилось по пятнадцать лет, разница в познаниях не испортила их отношений; они предавались учению как равные, словно так и должно было быть. Виккаунда с поразительной скоростью впитывал знания учителя-сверстника, делая их своим достоянием. В живописи и поэзии он безупречно воспроизводил работы Виккамунды, обнаружив великий талант в подражании технике мастера.
Вскоре, когда их познания достигли небесных вершин, подобно Вавилонской башне, друзья-художники навсегда оставили родное поселение Туле в прошлом. Достигнув совершенства, два мудреца на прочном деревянном судне собственной постройки пересекли море и высадились на дальнем полуострове Му Тулан. В ту пору Виккамунде и Виккаунде было по двадцать лет.
Движимые благородством юного разума, они прибыли в эту далёкую земли с целью распространить новую веру в искусство по всей Гиперборее и глубоко укоренить её в душах павшего человечества. Будучи наделены не только талантом, но и братской любовью друг к другу, они ведали единственный путь к спасению прекрасной Гипербореи от лености и разорения. Оба верили, что их умение выражать художественное чувство станет в этом деле величайшим подспорьем.
II
Словно духи-хранители усопших, два мудреца незаметно появились в суровых землях Му Тулана. Увидев нищего, смиренно ожидавшего смерти на холодном ветру, они вручили ему пейзаж в раме. То был вид пустошей вуров, написанный сияющими цветами радуги; фактура разбросанных гранитных и базальтовых глыб была передана с поразительным мастерством, а изображённые камни словно выступали из самого полотна. Нищий в лохмотьях ответил:
— О странники! Мудрецы, проявившие милосердие к жалкому созданию. Я благодарен за дар. Но мне, бедняку, пища сейчас была бы куда полезнее любых картин. Зачем вы отдаёте столь непростую вещь тому, кто даже не обучен грамоте?
Виккамунда ответил:
— То, что тебе действительно нужно — это знание.
Позже картина, принесённая нищим, была оценена примерно в триста джалов и продана в северном Оггон-Зае. Нищий разбогател и более не знал нужды в еде.
Миновав деревню Зус, мудрецы прибыли в Ликвурн. В этом нечестивом городе, где царили упадок и разорение, на разбитой дороге им встретился купец. Мудрецы прочли ему эпическую поэму. В этом совместном творении воспевались радости и горести первопредков человечества. В ней живо описывалось, как люди древности жили во всей полноте своих сил и ступали свободными ногами по первозданной земле.
Купец в простом тюрбане ответил:
— Чужестранцы! Спасители, полные жизни, не знающие человеческих страданий. Вы первые, кто воспел здесь подобные добродетели. Но какой прок мне, пребывающему в мрачном унынии, от блестящих стихов о былой славе?
Виккаунда выступил вперёд и сказал:
— То, что тебе действительно нужно — это знание.
После того как поэты покинули город, свет озарил помрачённую душу купца, и он с новой силой вернулся к делам. Этот человек разбогател и впоследствии делился избытком пищи с бедняками.
Полуостров Му Тулан лежал в оковах холода, и его пустоши расстилались до самого горизонта в своём угрюмом безмолвии. Повсюду виднелись чахлые ростки, странным образом походившие на чёрные дыры в иссохшей почве, придавая пейзажу причудливый и пугающий облик. В противовес цветущим джунглям центральной Гипербореи, здесь не было ничего, кроме ветра. Пустынные плато, величественно раскинувшиеся по континенту, словно изливали пустоту в души людей, а затянутое сумрачной пеленой облаков небо являло им ещё более сиротливый и печальный лик. Холодный воздух, казалось, мелко дрожал, словно в тайном ожидании прихода благодатной поры.
Мудрецы Виккамунда и Виккаунда продвинулись ещё дальше на юг полуострова. Многие люди, прослышав об их славе, просили дозволения сопровождать их в пути, но они отвергали все эти просьбы — их крепкая дружба сияла столь ярко, что не смогла бы потерпеть рядом кого-то третьего. Люди печалились, но понимали, что иначе и быть не может. В глазах любого человека, независимо от сословия, Виккамунда и Виккаунда были идеальным воплощением братства и семьи. Их союз был подобен сокрытому под горой Вурмисадрет царству богов, куда не смела ступать нога смертного. Вторжение в их мир любого заурядного существа было бы воспринято как дерзкое и недопустимое осквернение святыни.
Однако, как и подобает истинным мудрецам, они были щедры, и множество бедняков действительно получили от них помощь. К Виккамунде и Виккаунде, чья слава росла, ежедневно со всех концов материка стекалось до полутысячи гиперборейцев. Людской поток не иссякал, подобно мощному приливу, но мудрецы неизменно принимали каждого с безмятежным спокойствием. Подобно тому как сами мудрецы всегда были равны между собой, так и каждого приходящего к ним они встречали с неизменным и равным почтением. Подобно солнцу, что светит над головами нищих, дворян, рабов и купцов, здесь ко всем относились с уважением. Так они начали наставлять людей в высоких науках, обучая всеобщему языку и письменности Гипербореи. Поэзия, музыка и искусство также входили в круг того, что преподавали эти два гения.
К двадцати пяти годам Виккамунда и Виккаунда почитались как великие мудрецы. Благодаря их исключительным знаниям и добродетели сумрачная Гиперборея наполнилась богатствами, не сводимыми к одним лишь драгоценностям. Нищие становились художниками, купцы — поэтами. Созданный ими авангардный стиль искусства проник в мельчайшие детали городов: внешние стены гранитных домов украсились прекрасными пейзажами. Множество шпилей было перестроено согласно сложным чертежам, преобразившись в причудливые спирали; и теперь их острия возносились к небу, подобно застывшим росчеркам гениального творца. Когда же по всей земле плоды их трудов воплотились в небывалых архитектурных формах, Гиперборея воссияла мириадами огней, точно драгоценный диковинный коралл, и казалось, что его отблески видны даже в далёкой Атлантиде и Лемурии.
III
Достигнув своей цели — спасения древней Гипербореи от вечного оцепенения лености, — они не остановились. Подобно археологам, неустанно ищущим неведомые руины, Виккамунда и Виккаунда продолжили свой путь. Когда им исполнилось по двадцать шесть лет, они постучали в ворота могущественного тогда царства Иккуа и предстали перед владыкой в рубиновой короне. Облачённый в пышные одежды владыка, взглянув на путников, сразу признал в них великих мудрецов. Собрав воедино в памяти все добрые слухи, которые до него доходили, он осыпал их похвалами.
Вскоре вышли приближённые царя, чтобы вручить гостям дары из драгоценных металлов, но мудрецы не приняли их. Это крайне поразило дворян в зале. В те времена считалось, что дар столь могущественного владыки превыше любой чести. Поступок Виккамунды и Виккаунды сочли крайне неуместным и оскорбительным; царя и свиту охватило глубокое негодование. Виккамунда же спокойно ответил на это:
— О великий царь, владыка Иккуа! Нам не нужны дары. Ибо мы и без того богаты, и не принимаем иных подношений, кроме хлеба, коим делится с нами нищий.
Воздух в зале накалился, как никогда прежде. Приближённые царя обливались потом, гадая, каким будет ответ на столь неслыханную дерзость. Всех терзали смутные опасения: не бросит ли разгневанный владыка этих знаменитых мудрецов в темницу?
Виккаунда же продолжал:
— Богатство, что могло быть даровано нам, пусть будет отдано народу Иккуа.
Лицо старого царя побагровело от ярости, уподобившись извергающемуся вулкану Ахоравормас. Лица придворных побледнели от страха, словно ледяная гладь озера Ондаор. Лишь Виккамунда и Виккаунда оставались невозмутимы, точно древние каменные изваяния. Спешно, словно отдавая суровый приказ, царь провозгласил:
— О прославленные мудрецы! О наделённые небесным даром творцы, любимые народом! Ваш отказ от моего дара — верх бесстыдства. Вы кажетесь просвещёнными и мудрыми, но неужели в ваших книгах, которые вы изучали, не нашлось ни слова о придворном такте и этикете? Почему вы не потрудились обучиться им? Если это так, то чем вы лучше невежественной черни? Будь на то моя воля, я судил бы вас здесь и сейчас, но вам повезло, что вы столь популярны среди подлого люда. Посему я прощаю ваше великое преступление, порождённое невежеством. Однако вы, бесстыдники, должны немедленно покинуть пределы моего царства!
Голос царя эхом разнёсся под высокими сводами. Слуги съёжились, точно мелкие зверьки. Но Виккамунда и Виккаунда не дрогнули, продолжая стоять прямо, будто ничего не произошло.
И Виккамунда ответил:
— По крайней мере, народ этого царства мудрее своего господина.
Уходя, мудрецы оставили для царя послание, вручив стражникам у ворот по ломтю печёного хлеба. Стражник подумал: «Зачем царю эти куски?», и спрятал один ломоть себе под кольчугу. Второй он доставил владыке. Но правитель Иккуа пришёл в ярость и швырнул чёрствый хлеб на роскошный дамастовый ковёр.
Через несколько месяцев царство Иккуа поразил великий голод. Запасы продовольствия иссякли даже во дворце, и королевская семья погибла от истощения. Удивительно, но говорят, что лишь тот стражник, который некогда принёс царю хлеб, сумел пережить это бедствие.
IV
Не найти тепла в полярной Гиперборее, и потому её побережье, взирающее на бескрайний океан, окутывает хладное одиночество. В незапамятные времена всевозможные существа, жаждавшие перемен, устремлялись отсюда в глубь континента, но здесь так и не появилось оседлых жителей, способных превзойти беззащитную дикую природу, словно само присутствие человека в этих землях было чем-то крайне коварным. Даже мудрые люди-змеи, первыми овладевшие этими краями, позже были вытеснены в подземные убежища пришедшими сюда людьми. Пылкое новое человечество пыталось перекроить прекрасную природу Гипербореи под свои нужды, но, подобно тому как великий катаклизм погубил первую династию Фарнагоса, не всё шло в согласии с их замыслами. Напротив, для этой земли — за исключением воистину ужасающих богов, обитающих в её недрах — деятельность живых существ не имела никакого значения; они являлись лишь крошечными пятнышками, подобными ничтожным блохам, копошащимся на брюхе грузного Тсатоггуа.
Подобно стихийному бедствию, сокрушившему древние высокоразвитые цивилизации, разрыв Виккамунды и Виккаунды, двух друзей с созвучными именами, связанных узами всей своей жизни, тоже был неизбежен. По пути в Зароул, город охотников, между двумя мудрецами вспыхнул яростный спор, подобный внезапному ливню. Говорят, это был первый раз, когда они сошлись в словесной схватке. Зачинщиком стал Виккаунда: он заявил, что следование искусству, рождённому Виккамундой, стало для него невыносимым унижением. Виккамунда спокойно ответил на этот бунт ученика, но гнев Виккаунды с каждым часом лишь удваивался, будто в нём шевелилась некая неведомая сила. В конце концов и Виккамунда взорвался яростью, точно прорванная плотина, принявшись осыпать Виккаунду бранью. Он вопрошал: «Кто наделил тебя мудростью, кто обучил тебя поэзии и искусствам?» После трёхчасового спора оба умолкли. Это молчание означало для обоих, что им больше незачем обмениваться словами.
Вскоре, у выхода из узкого ущелья, ведущего к Зароулу, два мудреца разошлись в разные стороны. Заросли саговников у дороги шумели под холодным ветром, словно оплакивая это расставание.
Так Виккаунда покинул величайшего мудреца Гипербореи, но ничуть об этом не сожалел. Оставшись один, он продолжил путь лёгкой походкой, будто сбросив с плеч тяжкий груз. В свои тридцать лет Виккаунда уверовал, что его собственного таланта вполне достаточно, и продолжил скитаться по городам. Он напевал строки своих поэм, играл на старинном струнном инструменте и учил бедняков мудрости. Виккаунда пребывал в глубоком упоении от дерзкого вызова — испытать свой истинный дар.
Однако вскоре он начал чувствовать на себе презрительные взгляды. В городах, где прежде оба мудреца сеяли знания, в спину Виккаунды летели слова: «бездарь» и «предатель». Подобно тому как в прошлом художественное чувство Виккамунды и Виккаунды глубоко проникало в души людей, так и эти мрачные слухи распространялись по гиперборейскому континенту со скоростью морового поветрия. В Оггон-Зае с его сияющими шпилями все знания, принесённые мудрецами, были признаны заслугой одного лишь Виккамунды. В приречном Ликвурне стихи Виккаунды перестали читать, и они медленно погружались в забвение, точно старые рукописи, выцветающие от времени. Виккаунда не видел этого воочию, но коварный шёпот преследовал его повсюду.
Его работы перестали продаваться, запасы еды истощились, и в конце концов Виккаунда оказался на улице. Отношение мира к нему было предельно холодным, будто былая слава являлась лишь вымыслом. Когда-то он раздавал еду беднякам, но теперь не получал ни капли благодарности. Напротив, жители городов и деревень при виде него закрывали лица и выбрасывали в его сторону нечистоты из окон своих домов.
С тех пор Виккаунду не принимали ни в одном поселении Гипербореи, и он начал скитаться по огромным землям, подобно нищим, которых сам когда-то спасал. В тридцать два года отчаяние и невыносимое одиночество, терзавшие его, достигли болезненного предела, напоминая ядовитые миазмы, поднимающиеся из-под земли. От голода Виккаунда осунулся, но ещё страшнее было его постепенно искажающееся сознание. Если раньше знание было его верным спутником, то теперь друзьями Виккаунды надолго стали лишь отчаяние и стенания.
Утративший талант Виккаунда ведал способ прекратить свои страдания, но, вопреки мрачным мыслям, не мог освободиться от плотского страха. Как осознал падший мудрец, человеческое тело подчинено ироничному закону: разорвать привязанность к жизни невозможно. Однако, даже познав суть бытия, он обнаружил, что поэтический дар покинул его. Умение воспевать боль, выражать в стихах неизбывное одиночество — всё это осталось в прошлом, как призрачные плоды его былого таланта.
Познание потеряло для Виккаунды всякий смысл, ибо ни знания, ни талант не могут служить для пропитания, если они не признаны другими. Дар художника, любимого народом, навсегда остался там — на узкой тропе с печальными саговниками, вместе с единственным и неповторимым Виккамундой.
Теперь, в свои тридцать пять, Виккаунда начал горько сожалеть о том дне разрыва. Он думал, что если бы не расстался с Виккамундой, то не пал бы так низко. Но даже тогда он не искал встречи с великим учителем и не молил о прощении из-за жесточайшей внутренней борьбы. Всякий раз, вспоминая тот роковой день, он страдал, полагая свою участь справедливой карой за предательство. Вместе с тем почитая само желание найти преданного им Виккамунду за непростительный грех, он налагал на свой больной разум суровый запрет на этот поиск. Так прекрасный образ двух мудрецов, усердно занимающихся вместе науками, навсегда ушёл в прошлое и со временем стёрся из памяти жителей Гипербореи.
Годы шли, и лик огромной земли постепенно менялся под ударами стихий. Гиперборея, некогда расцветшая благодаря двум художникам, вновь начала погружаться в мрачность и уныние, подобно тому как ясное небо не может вечно оставаться таковым. Виккаунда же в это время оказался на грани гибели. Чтобы выжить, он оставил ремесло поэта и учителя, опустившись до участи подлого разбойника. Прокрадываться змеёй в ночные города и красть имущество спящих горожан стало его повседневным делом. Если это было нужно, бывший мудрец не останавливался перед убийством. Однажды, застигнутый на месте кражи, он несколько минут боролся с хозяином дома, пока его острый бронзовый кинжал не вошёл в тело несчастного. Подобные случаи повторялись, и, согласно записям строгих судей Коммориома, к тридцати семи годам Виккаунда совершил девятнадцать убийств.
Когда их число превысило два десятка, судьи Комморьома пришли в ярость. Забыв о былых заслугах, они официально признали бродягу великим преступником и заочно приговорили к лютой казни. Жизнь Виккаунды оказалась под угрозой: его повсюду выслеживали доблестные воины Комморьома. Всякий раз, когда могучая армия в железных доспехах проносилась мимо, подобно лавине, Виккаунда ощущал, как его душит леденящий ужас.
Множество отрядов наёмников, нанятых судьями за большие деньги, обыскали всю Гиперборею, от полуострова Му Тулан до острова Ультима Туле, стремясь выполнить порученную им задачу, подобно верным рыцарям. Но грешник, подлежащий божьему суду, словно провалился сквозь землю — мрачная тьма скрыла его своей неведомой силой. Судьи так долго тратили деньги на наёмников, что налоги в Комморьоме резко подскочили. Граждане, чья жизнь стала тяжелее, возмутились и ополчились на дворцовую власть. Один почтенный горожанин заявил, что Виккаунда — это фигура из прошлого, и, будучи нищим, наверняка давно подох в какой-нибудь канаве. С этим мнением согласились многие.
В городе вспыхнули бунты против продолжения поисков преступника, и через десять дней царь Комморьома лично сместил судей. Но страсти не утихали, и высокопоставленный судья, плативший наёмникам, был обезглавлен на центральной площади. И вскоре ничтожное существование Виккаунды было окончательно забыто, подобно грязи, смытой в канаву небесным дождём.
Величественное царство Фарнат было самым могущественным на всей территории Гипербореи. Как повествуют предания глубокой древности, оно являлось истинной легендой, величественно пребывая в потаённых дебрях джунглей, окутанных вуалью ночного тумана, пока само время страница за страницей писало его длинную историю. Подобно изваяниям древних богов, возносящихся к самому небосводу, Фарнат стал величайшим символом северного материка; слава о нём разносилась по всему свету, а баллады о доблести его армии слагались поэтами чужих стран. Герои древних мифов шествовали по земле, дабы заполнить пустые страницы летописей, исполняя своё великое предназначение. Однако какую бы роль ни играл тот, на чью долю выпала эта роль, законы истории таковы, что она вечно оказывается утраченной, и даже самым правдивым свидетельствам суждено исчезнуть навсегда.
Смерть пришла к первому великому царю Фарнагосу точно так же, как приходит она к последнему простолюдину. Скончавшись в царских покоях на роскошном ложе, усыпанном драгоценными камнями, Фарнагос оставил в них следы ужасной предсмертной агонии и отчаянного сопротивления неизбежному. Его облачение из тончайшего шёлка было беспорядочно растрёпано, из старой раны на левом плече сочилась алая кровь, а белоснежный бархат покрылся багровыми пятнами. Лучи утреннего солнца, заглядывавшего в потолочное окно царской опочивальни, смешивалось с алыми красками свежей крови, рисуя причудливую и жуткую картину. Вскоре две сотни приближённых царя прибыли к месту его кончины, и среди них разгорелись споры о том, как подобает хоронить величайшего монарха Гипербореи.
Фарнагос был тем могучим мужем, чьё имя оказалось вписано в историю как героя, прошедшего сквозь пламя первой войны в истории Гипербореи, завершившим ныне свой предначертанный небом путь. Подобно солнечному свету, игравшему на шлемах доблестных воинов, скачущих по плодородным равнинам, знамя Фарнагоса долгое время служило символом победы. Именно этому царю приписывали заслугу покорения древнего материка, когда его великая армия, подобно потоку лавы, перевалила через горные пики. После битв, свирепых, как схватки хищников, на золотых доспехах Фарнагоса остались бесчисленные вмятины, а лезвие его омытого кровью меча иступилось и потемнело, словно старая бронза. Шрамы на доспехах, оставленные заклятыми врагами, невозможно было стереть даже полировкой, но в наступившую после эпохальных войн мирную эру эти доспехи почитались гражданами Фарната как священное наследие великого прошлого.
Возведение Фарната, древнейшей столицы человечества на землях Гипербореи, было предрешено самой природой разумных существ, стремящихся к высшему развитию цивилизации. В незапамятные времена человеческие руки расчистили дебри великих лесов, заросших папоротниками и саговниками, и заложили фундамент нового царства. За долгие века своего становления Фарнат обрёл поистине совершенный облик. Его шпили, выстроенные в строгом геометрическом стиле, дерзко вонзались в небеса, а солнечный свет, отражаясь от массивных мраморных плит, порождал причудливую и живописную игру бликов. По главным улицам, мощёным ценным камнем, проезжали именитые купцы и всадники, и даже скромные жилища горожан стоили не меньше крупных рубинов. Эстетика духа красоты Фарната пронизывала всё, вплоть до усыпальниц мёртвых, и само понятие компромисса превратилось здесь в пережиток далёкого прошлого.
Долгие века Фарнат хранил своё величие, но удел смертного человека всегда короче истории цивилизации. Царь первой династии Фарнагос, обладавший невероятной жизненной силой, крепко сопротивлялся своему главному врагу — старости, достигнув возраста ста девяти лет. Ослабевшие руки монарха больше не могли держать меч, и полем его битв стала политика. В высшем совете Фарната, где собиралась знать, ежедневно велись дебаты о законах и судах, и царь обладал правом последнего слова. Его дни проходили в вынесении приговоров ничтожным злодеям, представавшим перед судом, и былая воинская слава великого Фарнагоса казалась теперь лишь бледной тенью его величия.
В последние годы жизни Фарнагос стал избегать верных вассалов, стремясь к уединению. Немногие отваживались заговорить с ним в тишине роскошного дворца. Те, кому доводилось видеть лицо постаревшего царя, чувствовали, как на него набегает незримая зловещая тень. Когда же величественный трон пустел, из покоев правителя начинали доноситься звуки жуткой неведомой речи. В этом голосе слышались таинственные созвучия оскверняющего слух наречия, кои могли быть произнесены лишь невообразимо древними органами речи существ, живших задолго до появления человечества.
Однажды придворный маг заметил за спиной царя жуткую колеблющуюся тень, испускающую мертвенное фосфоресцирующее сияние. Молодой чародей Фомран не сомневался, что это знамение скорой смерти Фарнагоса. Желая раскрыть природу этой тени, Фомран тайно посетил старейшего из царских вассалов. Мудрый маг догадывался, что эта уродливая тень не была порождением иных измерений — от неё исходило явственное ощущение связи с прошлым самого царя Фарнагоса, его былыми деяниями и их последствиями.
С осторожностью морехода, ведущего корабль сквозь ночь, Фомран спешил к своей цели, скользя мимо ярких гобеленов, украшавших стены дворца. Освещаемое золочёными канделябрами его напряжённое лицо отражалось в гигантских настенных зеркалах. Затаив дыхание, он шёл вдоль бронзовой балюстрады, пока не достиг жилища старого вассала.
Этот старик, ровесник самого царя, поведал Фомрану о событиях далёкого прошлого, понизив голос до торжественного шёпота. Ночной ветер проникал сквозь приоткрытое окно, колебля поношенную мантию мага, замершего в попытках вычленить крупицы истины из туманных преданий старины. Лицо вассала, изрезанное морщинами, казалось устрашающе призрачным в свете лампы. Рассказ охватывал времена ещё до рождения мага. То была эпоха великих свершений Фарнагоса и его мудрых сподвижников. Незаметно для самого себя старик разговорился и уже не мог перестать изливать душу молодому чародею.
Когда не слишком связное повествование достигло своей высшей точки, Фомран заметил, как в рассказе старика внезапно проступило само сердце пульсирующей тьмы, словно водяная лилия, показавшаяся на глади озера. Маг внимательно слушал историю о глубокой ране, нанесённой царю его злейшим врагом. В этот миг воздух в комнате словно заледенел, будто в неё проник древний призрак.
Едва миновало это мгновение, полное затаённой злобы, как Фомран понял, что он сорвал маску с той призрачной сущности, коя тайно преследовала Фарнагоса на протяжении всех этих долгих лет. Старик незаметно для себя задремал, не дождавшись слов благодарности, и чародей понял, что действовать нужно немедленно. Смертный час неизбежен для каждого, но Фомран был твёрдо убеждён, что он обязан сделать всё возможное, дабы уберечь своего монарха от противоестественной, чудовищной гибели, к которой его подталкивала призрачная тень. Он прибег к запретной чёрной магии и тайным искусствам, но ничто из этого не принесло желаемых результатов. Даже когда он выкрикивал могущественные заклинания в полумраке своей лаборатории, зловещая тень продолжала неотступно следовать за царём. Фомран изучил все трактаты о проклятиях исчезнувшего народа змеелюдей, но в конце концов, изнурённый сокрушительным поражением в своих изысканиях, признал, что способа изгнать этого злого духа не существует.
Губительные чары змеелюдей, обрушившиеся на великого царя Фарнагоса, по своей мощи превосходили всё мастерство высших придворных магов, искушённых в тайных знаниях, и истязали старого воина с жестокостью искусного палача. Жгучий змеелюдский яд, точно зловонный гной, распространялся по телу от старой раны на левой руке, с каждой минутой неумолимо высасывая жизненную силу из великого владыки. Фомрану оставалось лишь бессильно наблюдать за тем, как придворные провожают полными жалости взглядами некогда великого государя и отважного героя, правившего человечеством.
В тёплом, влажном воздухе Фарната внезапно разлился могильный холод, пробирающий до самых костей. Иссиня-чёрное небо затянули тяжкие, удушливые тучи, похожие на сухие, не знающие слёз глазницы, безучастно взирающие на происходящее. Стаи летучих мышей-вампиров из лесных дебрей носились над величественными улицами и скрывались, сливаясь с темнотой. Словно материализовавшийся призрак, запах глубокой древности проник во все углы дворца, заставляя благородных вассалов содрогаться от недобрых предчувствий.
В Гиперборее происходило множество явлений, неподвластных пониманию лучших магов и астрологов. Тёмная магия эпохи, предшествовавшей человечеству, черпавшая силу в тайнах и творящая проклятия из чистой злобы, по-прежнему держала Фарнагоса в своих тисках. Судьба правителя была предрешена в тот самый миг, когда он истребил народ змеелюдов. Погружённый в пучину отчаяния, Фомран первым увидел печать смерти на лице великого Фарнагоса. В это мгновение он осознал всем своим естеством, что в мире существует запредельный ужас, непостижимый для смертных. Это понимание открылось ему столь же отчётливо и неоспоримо, как поучительные предания о жизни великих мучеников и святых перед смиренным чтецом.
В последнюю ночь всё царство Фарнат, некогда полнившееся давно позабытым ликованием, погрузилось в беспросветную тишину, тяжёлую и мертвенную, точно спёртый воздух в глубине древнего склепа. Благородные люди спали мёртвым сном в своих домах, чародеи и жрецы почивали в роскошных спальнях. Лишь Фомран, единственный бессменный страж, продолжал бодрствовать, ощущая неясную тревогу. В ту ночь он старался быть особенно бдительным, но перед дверями царской опочивальни на него внезапно навалился тяжёлый сон. Подобно глупцу, одурманенному лепестками смерти, он рухнул на красный ковёр с золотым шитьём. Все его отчаянные старания оказались напрасны.
Словно освободившись от оков плоти, как астральный двойник, покидающий бренное тело, Фомран узрел жуткие видения былых катастроф, некогда постигших земной мир. Зыбкие и дрожащие, точно миражи, эти картины проступали перед ним отдельными пятнами, в которых едва угадывались очертания великого гиперборейского континента. Он видел скопища существ, напоминавших змеелюдей, которые собирались у чёрных пиков Эйглофианских гор и двигались к южным болотам. Это видение было едва различимым в своей удалённости, однако неумолимая, лишённая сострадания истина предстала перед ним как вселенская панорама. Вид этой бездны наполнил душу Фомрана запредельным, парализующим трепетом.
Вскоре на лике материка проступило новое пятно. То была уже не едва заметная искра, а бесформенная иссиня-чёрная глыба, поглотившая все прежние тени, чьи размеры заставили содрогнуться саму душу молодого мага. Спустя некоторое время Фомран понял, что этот наползающий чёрный сгусток, поглощающий всё на своём пути, был не чем иным, как человечеством. Здесь, в астральном мареве, Фомран воочию видел подтверждение слов старых воинов — как эта неодолимая чёрная масса человечества поглощала древние земли змеиного народа, бесследно стирая его с лица земли. И в этой великой панораме перед ним развернулось абстрактное воплощение того, как человечество в своём продвижении по континенту подобно гигантскому серпу неумолимо выкашивало первобытные джунгли, превращая живой океан зелени в покорённые земли.
Постепенно перед Фомраном возник образ мужчины, похожего на царя. Облачённый в доспехи, он вёл армию против полчищ невиданных монстров. В этом видении воины за его спиной ликовали, гордо вздымая мечи над каждым новым трупом. Неожиданно эта странная картина рассыпалась, оборвавшись на середине.
Когда Фомран снова увидел героя, тот всё ещё находился на поле боя. Но в его облике произошла перемена: левая рука воина исчезла, словно откушенная свирепым ящером. В тумане видений открылась истина: этот человек и был царём Фарнагосом из его давних воспоминаний.
Со временем Фарнагос оставил поля сражений, сменил ратные подвиги на покой роскошного дворца. Именно тогда перед Фомраном предстал истинный образ страдающего правителя — печального мученика, который тайно от всех боролся с невыносимой болью в утраченной левой руке. Словно смертельная болезнь, страдание неотступно преследовало царя на протяжении многих лет. Перед взором Фомрана раз за разом возникало лицо монарха, искажённое запредельной мукой, словно порождённой иными, кошмарными сферами бытия.
Над ложем обливавшегося потом Фарнагоса нависла чудовищная фигура. Огромная тень, втрое выше человека, простёрла свои руки к изнемогающему монарху, словно готовясь забрать то, что причиталось ей по праву. Покрытая чешуйчатой кожей сущность скользила по распростёртому телу царя, приникая к нему, будто смакуя его плоть. При этом она едва слышно бормотала что-то на языке, столь чуждом, что ему никогда не найдётся места в книгах и летописях людей, поскольку человеческий разум никогда не смог бы облечь эту речь в письмена.
Внезапно веки царя распахнулись, и безумный крик, полный запредельного ужаса, какой вырывается лишь у умирающих, огласил своды комнаты. Когда Фомран очнулся от наваждения и распахнул двери царской опочивальни, великий монарх был мёртв. На постели расплылось кровавое пятно, подобное алому озеру на чистоте белого бархата. Так на сто девятом году жизни пресёкся земной путь великого царя — основателя первой династии Фарнагосов и первого из рода людского, кто простёр свою власть над всем гиперборейским континентом.
2
Гибель Фарната
Ветра западного побережья Иккуа шептали о запустении, неся во внутренние земли дыхание конца света. Пески прекрасной Атлантиды давно не возносились гневными бурями к небесам, пребывая в долгом глубоком сне под толщей океанских вод. Лишь волны, разбивающиеся об утёсы, словно рисуя на них пеной лик скорби, повествовали о последних осколках ушедшей эпохи, когда мир ещё покоился в безмятежном сне, и предрекали события, коим вскоре предстояло развернуться. Здесь не было никого, кто мог бы разделить уединение этого печального края, погружённого в вековое затворничество, безучастного к тем переменам, что проносились над миром подобно стремительному потоку.
Тяжёлые мутные волны накатывали и отступали, подчёркивая скорбное запустение сей бесплодной земли. В небе кружили птицы, покидавшие эти края, отправляясь в странствие к неизмеримо далёким берегам. Странные океанские чудища, нёсшие свою суровую стражу, провожали взглядами их полёт. Над морем, подобно гейзерам, взлетали брызги, сверкая в сиянии первобытного солнца. Этот сияние, торжественное и загадочное, как россыпь звёзд, отражалось в светлых глазах обитателей суши, чтобы в то же мгновение сгореть дотла и угаснуть во тьме, подобно падающей звезде.
Ветер снова коснулся лика древней земли. Напевая что-то на языке чар, он пронёсся над равнинами, горами и холмами, и наконец, преодолев дебри густых джунглей, напоминающих коралловые заросли, достиг царства Фарнат. Он слегка коснулся золотых локонов знатных особ и, пролетев мимо соборов и мавзолеев, исполненных изящной геометрической строгости, просочился сквозь инкрустированные самоцветами врата дворца, чтобы наконец обрести покой у подножия древнего трона царей.
В царстве кипела жизнь. Пирующие дни и ночи напролёт воины, караваны заморских купцов, женщины, добывающие провизию, мужчины, увлечённые охотой и дети, бегающие по мраморным мостовым — всё здесь дышало привычным, неизменным укладом. Добродетельные жёны готовили ужин у домашних очагов, мужья усердно трудились. Чистая вода, утолив жажду живых существ, возвращалась в плодородную почву. Люди принимали дары жизни у тех созданий, коих вырастили сами, словно беря у них в долг саму возможность собственного существования.
Но из пустоты плато за всем этим наблюдал чей-то взор. Чёрные глаза, глядевшие сквозь века, смотрели на эту картину, как маг созерцает свой волшебный кристалл. Старческие чёрные очи взирали на то, как бушует ветер, как трепещет твердь земная, как вздымаются в неистовом прибое и вновь откатываются назад волны великого океана. Осколки стекла впивались в плечи, битый обсидиан вспарывал кожу, оставляя глубокие раны, но взор оставался неподвижен.
Для народа Фарната настало время отдавать долги бессмертной земле, из которой они черпали жизнь. Всё, что было поглощено живыми существами, должно было возвратиться в лоно Великой Матери. Снедь, что была съедена, надлежало вернуть почве, а выпитую воду вновь обратить в дождь. Даже камни скал, послужившие для возведения города, должны были кануть обратно в недра, к своим источникам. Украшения знатных дам и драгоценные камни, некогда блиставшие при дворе, надлежало вновь предать земле. Самой же цивилизации, воздвигнутой человечеством в Гиперборее, было предначертано свыше вернуться в те тёмные пещеры, где она когда-то зародилась.
Жители Фарната стояли под сумрачным небом. В громадах тяжёлых серых туч, застилавших небо, проступал образ, туманный и в то же время отчётливый — нечто подобное уже видели те, кто обитали здесь до рассвета человечества. Холодный, словно дыхание ночи, ветер пробирал людей до костей, а вокруг, подобно выжженному плоскогорью, простёрлось безбрежное марево угасающих, тлетворных красок. Ведомые первобытным инстинктом, люди стекались в одно место и замирали, словно в ожидании чего-то неизбежного. Окрестности окутала безмолвная тяжесть влажного воздуха. Всех охватило смутное томление, народ замер в преддверии чего-то великого и страшного, подобного немому экстазу или ужасу, для которого в человеческом языке не находилось описания.
Люди Фарнагоса увидели, как город исторгает из себя потоки таинственной энергии. То была колоссальная мощь, сравнимая лишь с биением сердца самого космоса. А затем, словно нечто незримое пало на твердь с небес, настало время великой всеобщей погибели.
В тот день дул ветер — холодный, как пророчество Белой Сивиллы в далёком будущем Гипербореи. На берега Иккуа мерно накатывались волны. Они всё прибывали и прибывали, не желая уходить обратно в море, и даже птицы в небесах заволновались, почуяв неладное. В самой глуши джунглей листья папоротников неистово шумели, вздымаясь, точно вставшие дыбом вихры разъярённого воина. В далёких дебрях беспокойно рыскали саблезубые тигры, гигантские ленивцы и нетопыри-вампиры, а в подземных безднах начали пробуждаться зловещие тёмные боги. С вершин Эйглофианских гор поднялись чёрные дымы, подобные исполинским драконам. Растения в лесах безмолвно наблюдали за тем, как дыхание вулкана поглощает небеса. Когда преисподняя гарь из недр слилась воедино с чёрными тучами в небесах, над великим городом соткалось нечто, подобное жирным, тёмным, призрачным червям. Из пастей этих неведомых тварей на царство Фарнат хлынул серый смердящий дождь, подобный гнилостной рвоте, окутывая всё вокруг вязкой пеленой тлетворных испарений.
Под серым ливнем стены великого города начали плавиться, точно в жерле вулкана. Радужные краски, некогда покрывавшие их, облезали хлопьями, мраморные плиты с тяжёлым грохотом осыпались на землю. Шёлковые треугольные флаги, некогда гордо реявшие на шпилях дворца, поблёкли, точно увядший тростник, и холодный ветер увлёк их с собой в неведомые дали. Роскошные чертоги, храмы и святилища, пропитанные серой влагой, зловеще почернели, явив свой новый, чудовищный лик, будто облачившись в саван из доисторического ила. И тогда высочайшие шпили, венчавшие вершины куполов, содрогнулись в небесной вышине. Серый ливень неумолимо заливал руины древнего города, пока с высоты небес это место не стало казаться лишь безжизненным скоплением чёрной грязи, в которой растворились остатки былого величия.
Дыхание бездны пробудило вулкан Ахоравомас, возвышающийся над юго-западными топями, и окутало чёрной гарью хребет Юрга на легендарном северном острове Ультима Туле. Старые чёрные глаза продолжали следить за ходом этой погибели. Они видели, как на далёкие джунгли обрушился тропический ливень, и как великий город с его белоснежными шпилями, некогда сиявшими под солнцем, превращается в серый погост, в разверзшуюся общую могилу, поглотившую всё живое. Огромные леса содрогались в конвульсиях ужаса, исторгая из своих дебрей населявших их зверей, в панике бежавших на открытые луга. Суровый взор медленно сфокусировался на Фарнате — первом городе мира, бьющемся в агонии в самом сердце континента. И тогда стало ясно: это было не просто разрушение, а медленное возвращение жизни в лоно земли.
Бескрайний небосвод был вспорот воплощённым гневом. То было солнце — и одновременно некая запредельно чёрная сущность. Сквозь разрывы в громадах кучевых облаков на останки павшей столицы упали скудные лучи — тусклые, точно мерцание глубоководных существ в непроглядной тьме океанских бездн. Среди величественных руин и рухнувших шпилей, превративших некогда гордое царство в заповедный край забвения, заструилось нежное сияние. Оно ниспадало с высот недвижными сияющими столпами, подобно божественному откровению, озаряя своим безмолвным блеском прах былых времён.
Лица бывших живых обитателей Фарната лишились век. Подобно мумиям, иссохшим за бесчисленные века, их пустые оболочки бездвижно застыли в пыли, и холодный мертвенный свет небес заливал тёмные провалы глазниц, где некогда теплилась жизнь. Из недр разрушенного чертога, сквозь трещины в его стенах, вырвался ветер, долго томившийся на опустевшем престоле. Через зияющие бреши в скелете города он покинул обитель мёртвых и унёсся в бескрайние просторы. Неся в себе ледяное дыхание, он скрылся за горизонтом, на севере Гипербореи, оставив за собой лишь безмолвие и забвение — так безразлично, словно здесь никогда и ничего не происходило.
Когда ветер достиг плодородных северных земель, рухнула последняя колонна, подпиравшая небосвод над Фарнатом. С её падением оборвалась последняя нить, связующая город с небесами. Лишившись этой опоры, город былой славы в мгновение ока низвергся в запредельную бездну, глубокую, словно сам космос. И подобно тому, как мировой змей Ёрмунганд выпивает моря, само пространство поглотило царство, оставив на его месте лишь зияющую пустоту исполинской дыры. Яростные судороги земной коры со временем затянули этот шрам, но надменное государство, некогда правившее этими землями, так и не вернулось из небытия.
Волны, обрушившиеся на пустынные берега Иккуа, наконец отступили, возвращаясь в лоно родного океана. Морские птицы, в ужасе разлетевшиеся кто куда, вернулись к берегам, вновь кружа над волнами в поисках добычи, словно и не было никакой катастрофы. Там, куда был устремлён взор старика с отвесных скал, расстилалась лишь застывшая в мертвенном покое линия горизонта. Но когда ледяной ветер заставил вздрогнуть одинокого обитателя этих бесплодных земель, стало ясно, что эта тишина обманчива. Мир изменился, и новое дыхание холода несло в себе некую перемену, непохожую ни на что прежнее.
Холод медленно подкрадывался к землям Му Тулана и Ультима Туле, предвещая скорый приход вековых ледников. Вечные чёрные глаза знали, что катаклизм, погубивший Фарнат, был лишь началом великой перемены, предвещающей приход бесконечной зимы на гиперборейский континент. Взирающий наконец перестал вглядываться в грядущие бедствия, не желая более созерцать неизбежное. И всё же, подобно тому, как волны вечно бьются о рифы, цикл триумфа и гибели продолжит своё бесконечное повторение, и всякий раз после грохота падения над миром будет воцаряться безмолвие, подобное вечности.
3
Нежданная находка
Вор Огго-Паум, проиграв в кости последние крохи своего состояния, впал в отчаяние и скитался по улицам. Когда-то он был королём воров, имя которого гремело в величайших городах Гипербореи, но теперь видел, как женщины, вино и драгоценности ускользают сквозь его пальцы, подобно песку пустыни. Эта мысль терзала голову бедняги и совершенно лишала его сил, необходимых для любого нового предприятия.
Сейчас Огго-Паум скрывался на окраине величественного Узульдарома, ломая голову над тем, как раздобыть хоть немного еды. В свете ночных факелов великого города, его жалкие лохмотья являли собой печальное зрелище, пребывавшее в вопиющем противоречии с окружающим великолепием. Гордые горожане Узульдарома, шествующие по мраморным мостовым, обменивались непристойными шутками и, казалось, ни на йоту не беспокоились о завтрашнем дне. Огго-Паум чувствовал нарастающее раздражение и гнев по отношению к этой благородной публике. В его памяти воскресли горькие воспоминания прошлого.
Огго-Паум не раскаивался в тридцати девяти убийствах и сорока одной краже, совершённых им за время воровской карьеры. Даже когда его допрашивали в высшем суде Узульдарома касаемо этих тяжких преступлений, он настаивал на своей невиновности, утверждая, что все его действия были оправданы. Огго-Паум говорил, что убивал и воровал лишь по необходимости, чтобы вырваться из пучины нищеты. Он честно признался в том, что пользовался кровом женщин, с которыми делил ложе ради экономии на жилье, и о прочих делах своих, на которые был вынужден пойти ради спасения своего нищенствующего семейства. Однако в конце король воров чётко добавил, что всё это были лишь мелкие происшествия, вызванные его бедственным положением.
Разъярённым судьям не потребовалось много времени, чтобы приговорить ничтожного вора к смертной казни. О том, каким образом Огго-Пауму удалось избежать высшей меры, среди жителей Узульдарома уже ходили самые разные легенды. Именитые судейские утверждали, что Огго-Паум, само существование которого было оскорбительным для людей, не мог так просто сбежать, и поскольку у него не было ни гроша, вскоре на камнях великолепной мостовой предстояло появиться ещё одному никчёмному трупу. И хотя хитроумный преступник ловко выскользнул из сетей правосудия и скрывался уже почти две недели, сам он хорошо осознавал, что предсказанный судьями конец неумолимо приближается.
От голода у него мутилось в глазах, а ветер доносил от великолепных зданий ароматы бесчисленных деликатесов. Запахи вина фоум, супа из бобов джонгуа и мяса, привезённого из экзотических стран, заставляли Огго-Паума истекать слюной и разжигали в нём инстинктивное желание поесть. Собрав все силы своего истощённого тела, Огго-Паум решил напасть на следующего проходящего мимо горожанина и обобрать его до нитки. От осознания того, что это может стать последним преступлением в его жизни, тело вора напряглось, а тонкие ноги слегка задрожали.
Огго-Паум не собирался менять своего решения. Когда ненавистный житель Узульдарома будет проходить мимо, он подкрадётся сзади, как леопард, схватит его за горло обеими руками и придушит, словно младенца. Погрузившись в эти фантазии, король воров тихо ждал свою добычу. Как гласили древние героические саги, даже если противником твоим окажется воин в полном доспехе, нельзя проявлять трусость, ибо стоит лишь дрогнуть от страха, и смерть станет неизбежной. И даже если жертвой окажется прекрасная дева, колебание могло фатально сказаться на всей его дальнейшей судьбе. В конечном счёте, следующее действие Огго-Паума сулило ему либо жизнь, либо смерть.
Вскоре на ночной окраине, где затаился Огго-Паум, послышались голоса двух человек. Едва различимые, словно шипение затаившейся змеи, ритмом своим они напоминали мерцание свечи из трупного жира, жутко освещающей тёмную комнату. Слова, доносившиеся из глубины тьмы, проплывали мимо извилистой дороги, точно шёпот древних преданий из чьего-то предсмертного завета. Зловещий смысл и содержание этих речей начали медленно доходить до слуха Огго-Паума. Голоса постепенно приближались. Голодный вор, не расслабляя ни единого мускула, стал прислушиваться. Судя по звукам речи, определённо, разговаривали мужчины.
— Знаешь ли ты, — говорил один, — что существуют предания более мрачные, чем склепы величественного Узульдарома? Когда из-за ужасного бедствия, вызванного этим ужасным Кнегатином Зумом, благородные жители Комморьома, бежали в джунгли, мы полагали, что все бесценные летописи человечества навеки погребены в недрах цитадели мёртвого города. Говорят, будто исход был столь внезапным и стремительным, что летописцы Комморьома предпочли спасение собственных жизней сбережению своих пространных манускриптов. Даже царь Комморьома счёл свою жизнь ценнее жизней своих подданных. Но слушай дальше: в тот момент один лишь я нёс караул в сокровищнице дворца. С отполированным бронзовым копьём в руках и в великолепном чешуйчатом панцире я усердно исполнял благородный долг стража. Даже когда был отдан приказ о немедленной эвакуации, я старался честно исполнять свою задачу. Пока все жители Комморьома спасались бегством, я не только задержался в городе дольше всех сограждан, но и думал о вещах, совершенно не связанных с выживанием. Все мысли мои занимало будущее наполненной драгоценностями дворцовой сокровищницы. Не из глупой жадности, а ради сохранения наследия человечества я взломал тяжёлую дверь хранилища. И когда перед моими глазами предстали горы ослепительных камней, от зрелища коих кружилась голова, то я бы солгал, сказав, что ни на секунду не поддался искушению. Бериллы, яхонты, слитки электрума — все они были таких размеров, каких я никогда прежде не видел. Проявив отчаянное самообладание, я подавил алчность и протянул руку к громадному фолианту в толстом кожаном переплёте, в котором, как говорят, запечатлена история Комморьома, или вернее вся история человечества с незапамятных времён. Это было именно то, что я искал, и, помимо бывших на мне доспехов и оружия, единственная вещь, которую я вынес из города. Я поднёс этот фолиант тогдашнему царю Комморьома, а о том, что было дальше, ты знаешь сам. Я был удостоен чина капитана славного кавалерийского подразделения, став одним из легендарных героев Узульдарома. Однако то, что я собираюсь рассказать сейчас, неизвестно даже тебе, мой боевой товарищ...
— Неужели ты хочешь сказать, — отозвался другой голос, — что ты, прославленный капитан кавалерии Фаринус, стащил из царской сокровищницы что-то ещё?
Голоса людей, скрытых в сумерках, послышались ещё ближе. Рассказ продолжался:
— Именно так, но это весьма необычная вещица. Даже я нахожусь в растерянности, не зная, как с ней поступить. Слушай же. Прежде чем передать сохранённую историческую книгу нынешнему царю Узульдарома, я из любопытства прочёл её. Я решил, что поскольку добыл эту книгу, рискуя жизнью, то даже грозные боги не взыщут с меня за то, что я заглянул внутрь. Когда мой взор воина скользил по застывшим знакам древнего папируса, пахнущего плесенью, я понял, что легенды, о которых твердили великие маги прошлого, в определённой степени правдивы. Рассказы о том, как в древности люди гиперборейского континента победили змеелюдей, о поклонении Зону Меззамелеху на полуострове Му Тулан — всё это неплохо удовлетворило моё любопытство. Однако, как в истории бывают пустые страницы, так и в этой рукописи, казалось, имелась какая-то серьёзная утрата. Странно, но в книге, что я вынес из Комморьома, отсутствовал финал истории человечества после истребления змеелюдей — зияющая пустота, подобно огромной дыре в земле. Я не философ, но мне не терпелось узнать утраченную предысторию людей. Словно девица, измученная любовной лихорадкой, я был очарован тайнами, лежащими по ту сторону древнего забвения. Я быстро пролистывал древние папирусы. Теперь мне трудно представить, как я, человек, не слишком интересующийся литературой, мог так увлечься подобной книгой. Но мир полон чудес. И вот, когда на исходе третьего дня я дочитал манускрипт, то обнаружил в самом конце листок папируса, который был небрежно засунут в том, словно чтобы поправить ошибки историка. Даже я, будучи довольно чёрствым к таким вещам, не смог скрыть изумления. Это был последний ключ к восполнению утраченной истории человечества, великое открытие для простого смертного. На высохшем папирусе, помимо карты гиперборейского континента прадавней эпохи, содержались мифы о древнейшей династии человеческих владык, процветавшей когда-то в мире. Мои ожидания росли с каждым именем, которых я не слыхал никогда в жизни. Теперь слушай внимательно, друг мой Зонус. Я тайно изъял этот листок и в одиночку принялся обдумывать сложный план. В результате моих исследований выяснилось, что на древней карте указано не что иное, как точное местоположение погребения первого великого царя людей Фарнагоса. И если само провидение вложило мне в руки эту карту, то не считаешь ли ты, Зонус, что нашим долгом будет отыскание гробницы Фарнагоса?
Рослый Зонус замялся от такого внезапного предложения. Замысел Фаринуса был дерзким, поражал своей смелостью, однако сопряжённый с ним риск казался непомерно великим. Древняя карта, развёрнутая во тьме, чётко указывала на глубины джунглей Зеш, но чтобы добраться до цели, им нужно было миновать жуткие руины Комморьома. Кроме того, если бы о плане Фаринуса стало известно во дворце, это грозило им потерей службы, которой они отдали долгие годы. Но даже с учётом этого мысль о несметных богатствах, сокрытых в гробнице царя Фарнагоса, обладала силой, способной погрузить рассудительного Зонуса в пучину экстаза. Фаринус настаивал, что эта археологическая экспедиция послужит на благо истории человечества, но Зонус подозревал, что тот просто ослеплён сказочными древними сокровищами. Так или иначе, Зонус, чей хитрый взгляд зловеще блеснул в лунном свете, в итоге согласился помочь Фаринусу.
Воодушевлённые предстоящим неведомым приключением, двое воинов Узульдарома шли по окраине мимо сложенных из гранита домов, обсуждая детали плана. Когда они поравнялись с одним из добротных зданий, кто-то выскочил из узкой щели между домами и, подобно змее, гибким движением скользнул к намеченной цели. Когда убийца, скрываясь в тенях, зайдя со спины, подкрался к Зонусу, его грязная рука потянулась к незащищённому горлу стража. Ночной воздух окраины пропитался незримой жаждой убийства, но в то мгновение, когда вынырнувшие из тьмы руки готовы были оборвать жизнь воина, у кавалерийского капитана внезапно включилось звериное чутьё. Он мгновенно выкрутил запястье презренного убийцы, и тяжёлый кулак обрушился на лицо нападавшего, сбив его с ног.
Огго-Паум очнулся в скромной комнате. Мебели почти не было, лишь тусклое пламя бронзового подсвечника на длинном столе из дерева огга едва освещало помещение. Из-за острой боли в лице Огго-Паум некоторое время не мог подняться. Когда она наконец утихла и он встал с пола, его вновь накрыло чувство сильнейшего голода. Сознание опять начало мутиться, и Огго-Паум понял, что в его положении он больше ничего не может предпринять.
У квадратного окна комнаты, спиной к нему, стояли двое крепких мужчин. Уверенным шагом они подошли к Огго-Пауму и заговорили с ним суровым тоном.
— Совершенно неподобающее поведение, — произнёс человек в роскошном, расшитом золотом мундире армейского капитана Узульдарома. — Скажу прямо: мне крайне любопытно узнать, слышал ли ты наш разговор. От твоего ответа зависит, как мы с тобой поступим. Итак, расскажи всё, что помнишь из того, о чём мы говорили на тёмной улице.
Огго-Паум, при всей своей теперешней нерешительности, моментально понял, к чему клонит капитан. Ему дали немного времени на раздумья. Когда память прояснилась, словно туман, рассеявшийся над джунглями, бывший король воров заговорил с предельной осторожностью:
— Да, я слышал ваш странный разговор. Но в тот миг для меня важнее была не история о богатствах в дальних краях, а возможность поскорее раздобыть хоть какую-то еду. Вы воины, но выглядели богатыми и казались хорошей добычей. Я прятался в тени домов и долго ждал, когда вы приблизитесь. Но судьба иронична. Раз уж я узнал о вашем плане, а сил сопротивляться у меня нет, вы вольны делать со мной что хотите. Даже если вы меня не тронете, я всё равно скоро сдохну где-то под забором или в канаве.
— Ты ведь Огго-Паум, король воров? — произнёс Зонус, носивший синюю военную форму. — О том, как ты с лёгкостью совершал величайшие кражи в городах Гипербореи, и прочих твоих подвигах ходит немало легенд. Ещё недавно в моём пехотном полку только и говорили, что для Огго-Паума нет ничего невозможного. Но видеть, как этот прославленный человек не может теперь украсть даже кусок хлеба — поистине, венец иронии.
У Огго-Паума не осталось сил даже на гнев. Его руки и ноги дрожали, он упирался кулаками в пол. Перед глазами двух суровых мужчин предстала картина полного крушения его былой славы.
— Огго-Паум, у меня есть предложение. Но сначала нужно поесть.
По знаку Фаринуса на стол из дерева огга подали великолепный, обильный ужин. Блюда, принесённые тремя темнокожими рабами, были подлинными шедеврами кулинарного искусства, а вкус их ничуть не уступал внешнему виду — каждое из них было достойно высшей похвалы. Истекающее жиром мясо, ароматные экзотические сыры, диковинные крупные плоды — всё это исчезало в желудке Огго-Паума, после чего в серебряный кубок, украшенный лазуритом, налили вино краснее крови. Этот драгоценный напиток был лучшим из того, что Огго-Пауму когда-либо доводилось пробовать.
Странный пир двух доблестных воинов Узульдарома и бывшего короля воров продолжался до глубокой ночи. Под действием крепкого вина трое сотрапезников расслабились и настолько сблизились, что начали обмениваться грубыми шутками. Огго-Паум с такой скоростью опорожнял кубки, что за этот вечер дно нескольких винных бочонков показали дно. Наконец, когда хмель и сопутствовавшее ему веселье начали отступать, Фаринус, опёршись локтями на длинный стол, заговорил:
— Суть моего предложения такова: хватит ли у тебя смелости отправиться с нами на поиски гробницы царя Фарнагоса? Раз уж ты подслушал наш разговор, я не могу отпустить тебя на все четыре стороны. Мне не хочется убивать понапрасну — в грядущих приключениях у нас и без того будет предостаточно возможностей пролить кровь. Чудовища джунглей Зеш умоют землю своей кровью, познав остроту моего меча. Огго-Паум, Зонус и я, Фаринус — мы все в опасном положении. Чтобы противостоять угрозам джунглей, бескрайних и глубоких как океан, нам не помешает ещё один храбрый человек. К тому же ты — Огго-Паум, некогда знаменитый король воров. Если ты подохнешь как собака на пустой улице, над тобой будут смеяться до скончания веков. Выходим сегодня, как только покажется утреннее солнце. Если мы благополучно найдём гробницу царя Фарнагоса и нам посчастливится вернуться в Узульдаром, наши имена навеки будут вписаны в историю. Но слушай внимательно: к сокровищам великого царя прикасаться нельзя. На них лежит ужасное вечное проклятие древности. Награда за работу — триста джалов каждому. Я выплачу их из своих средств. Итак, смелые остаются, остальные уходят в ночь.
Зонус, который был не менее корыстен, чем Огго-Паум, поспешил принять предложение старого друга. Огго-Паум, оценив своё положение и понимая, что деваться ему некуда, тоже согласился. Сделка была заключена. Снарядившись оружием и доспехами, предоставленными Фаринусом, трое искателей начали свой поход в северные джунгли Зеш в тот момент, когда первые лучи солнца коснулись куполов на башнях Узульдарома.
Фаринус, кавалерийский капитан, облачённый в первоклассный доспех с серебряной отделкой и шлем с плюмажем, лёгким шагом вошёл под своды джунглей. Бронзовый меч и боевой топор на его поясе издавали металлический звон, терявшийся в глубине густого леса. Длинной алебардой он срубал стебли растений, прокладывая путь двум своим спутникам. Погружённые в жуткое безмолвие джунгли тянулись до самого горизонта. Девственный лес впускал в свои дебри лишь редких смельчаков, просачивавшихся туда подобно тому, как солнечный свет пробивается сквозь узкие расщелины в пещере, будто заманивая их в бездну вечного мрака.
Среди гигантских деревьев раздался пронзительный крик, похожий на голос археоптерикса. Инстинктивное чувство опасности охватило Зонуса, одетого в кольчугу, и он крепче сжал рукоять меча. Небо было ясным, но в глубине джунглей царил полумрак. Даже Огго-Паум, не раз сбегавший из подземных темниц, ощущал запредельную опасность этих мест.
Первобытные папоротники зашумели, словно от порыва сильного ветра. Внезапно из гущи леса выскочил огромный саблезубый тигр и молниеносно набросился на Зонуса со спины. Алая кровь дугой брызнула на зелень лиан и прелую листву. Клыки махайрода пробили прочную кольчугу и глубоко вонзились в плечо Зонуса; он только и успел коротко вскрикнуть, после чего повалился на жёсткую землю, тяжело раненный. Огго-Паум, находившийся рядом, громко выругался и выстрелил из арбалета. Острый болт пробил череп саблезубого тигра, и свирепый хищник рухнул на месте, мгновенно испустив дух.
Тьма, окутывавшая джунгли подобно ночному туману, постепенно сгущалась. Стаи мотыльков причудливых расцветок кружились в воздухе, а над головами троих незваных гостей, словно в поисках добычи, порхали выбравшиеся из пещер летучие мыши-вампиры. Буйная растительность колыхалась в странном ритме, словно призраки, выбравшиеся с кладбища. Солнце, стоявшее высоко в зените, начало клониться к закату, и на джунгли опустилась ночь, чёрная и блестящая, как обсидиан.
Отважный Фаринус, помогая тяжелораненому Зонусу, продолжал упорно продвигаться к цели, скрытой под покровом тайны. Когда усталость сделалась невыносимой, а тьма, густая, как чернила на пергаменте, больше не позволяла смотреть ни в каком направлении, продолжать путь стало невозможным. Фаринус обнаружил место, выложенное гранитными плитами, напоминавшее древнюю дорогу; он уложил стонущего Зонуса на землю и велел Огго-Пауму устраивать привал.
Двое измождённых мужчин довольно быстро управились с этим делом, и вскоре небольшой лагерь был готов. Запылал костёр, освещая джунгли подобно факелу; на мягкой податливой почве они соорудили некое подобие лежаков из сушняка. Фаринус, присевший рядом с едва живым Зонусом, и Огго-Паум, не скрывавший своего раздражения раненым, который стал для них обузой, принялись поглощать скудную провизию, вынутую из кожаных сумок. Фаринус протянул мех с выдержанным вином, и когда он поднёс его к губам Зонуса, дурманное питьё тут же исчезло в его глотке.
— Друг мой Фаринус, — внезапно заговорил умирающий Зонус. — Клянусь богиней Йхоунде, я последовал за тобой не только ради солидной платы, но и потому, что был ослеплён неведомыми богатствами великого царя Фарнагоса. Историческая ценность его древней гробницы не значила для меня ничего. Я думал лишь о том, как буду загребать обеими руками бериллы, рубины и золотые слитки. Видимо, милостивые боги разгадали мой злой умысел, и я, глупец, скоро умру. Странно, но сейчас я вспоминаю лишь те славные дни в армии Узульдарома, когда мы сражались плечом к плечу и вместе поднимали кубки. О, Фаринус, прости своего неразумного друга. Добро и зло действительно пустили корни здесь, в Гипербoрее, и всегда смотрят на нас взглядом Горгоны. Смерть такого лицемера, как я, освободит тебя от вечного проклятия царя Фарнагоса. Ведь если бы нам повезло найти гробницу и скрытые сокровища, я, следующий за тобой, грязный, точно нищий с окраин Узульдарома, всё равно грезил бы только о наживе. Мои мысли были бы заняты лишь тем, как набить карманы краденым добром...
— Довольно, Зонус. Эти разговоры лишают тебя последних сил, которые могли бы спасти твою жизнь.
Фаринус произнёс эти краткие и ободряющие слова тоном командира, вдохновляющего солдата, и Зонус, у которого изо рта текла кровь, замолчал. Пламя костра, мерцающее призрачным фосфорическим светом, освещало их застывшие лица. В воздухе повисло тяжёлое, давящее молчание. Тьма вокруг становилась всё плотнее, поглощая тени и расползаясь по таинственному лесу.
Вскоре возникла необходимость в ночном дозоре, чтобы обезопасить себя от нападения неведомых существ. Отважный Фаринус, сохранивший силы, вызвался нести стражу первым, и пока он приглядывал за погружённым в зловещую тишину лесом, Огго-Паум и Зонус погрузились в глубокий, тяжёлый сон. Костёр не тушили, ожидая появления демонов, видящих во тьме. И к этому единственному источнику тепла и света со всех сторон слетались причудливые ночные насекомые, привлечённые его слабым мерцанием.
Подобно звезде в ночном небе, Фаринус занял свой пост стража. Будучи человеком основательным, он честно выполнял работу, внимательно вглядываясь в окрестности, в то время как колдовской лунный свет становился всё ярче. Его мерцание шевелилось, точно язык кокетливой ведьмы; в глубине джунглей задрожали чёрные тени, и мириады первородных кошмаров одновременно пришли в движение. Словно расчищая себе путь, разрезая спутанные лианы, из марева перед глазами Фаринуса выплыл катоблепас, с косой в руках, сияющей синеватым блеском стали. Демоническое существо начало атаку, и воздух вокруг наполнился свирепой жаждой крови.
Фаринус резким прыжком уклонился от дьявольского удара косы. Свет костра выхватил фиолетовое тело катоблепаса, из которого брызнула тошнотворная жижа неопределённого цвета. Это алебарда в могучих руках Фаринуса стремительно пронзила уязвимое место врага. Ночной демон рухнул наземь, выронив своё оружие.
Внезапный шум разбудил Огго-Паума, и от увиденного его едва не вывернуло наизнанку. Ещё один катоблепас, этот адский апостол, подобно верховному жрецу на пиру, небрежно грыз череп мёртвого Зонуса и уже присматривал себе следующую жертву. Огго-Паум вскрикнул, заметив, что насмешливый взгляд демона сфокусировался на нём. Бросив остатки добычи, катоблепас оскалил окровавленную пасть и прыгнул к вору. Огго-Паум, забыв об оружии, закрыл лицо руками. В это мгновение из пасти катоблепаса высунулось остриё алебарды, более острое, чем зубы чудовища, и жутко блестевшая в лунном свете кровь брызнула во все стороны. Спустя мгновение Огго-Паум поднял испуганный взгляд и увидел перед собой героического Фаринуса, который стоял на окровавленной земле, сжимая древко алебарды, сразившей двух демонов. Огго-Паум поспешно поблагодарил воина, склонился над бездыханным телом Зонуса и попросил воина объяснить, что тут произошло. Фаринус вкратце рассказал о случившемся и добавил, что им нужно уходить, не дожидаясь рассвета.
Охваченные беспросветным отчаянием, двое искателей, едва волоча налитые свинцом ноги, продолжали свой путь к легендарной гробнице царя Фарнагоса. Когда они оставили за спиной старый тракт погибшего Комморьома, труп несчастного Зонуса, оставленный в прелой листве, казался им уже чем-то бесконечно далёким. Шпили заброшенного Комморьома взмывали в небо, подобно рукотворному лесу, а руины, окружённые городскими стенами, излучали бледное сияние. Прежняя столица, когда-то наслаждавшаяся плодами высшего расцвета на гиперборейском континенте, теперь была погружена в величественное безмолвие, и её былая громогласная слава казалась теперь лишь робким шёпотом призраков. Исследователи обошли эти гигантские руины и вышли на звериную тропу, ведущую в самую глубь джунглей Зеш.
Оставив позади чёрные базальтовые строения и узкую мощёную плитами дорогу, они оказались перед пропастью, заросшей гигантскими пальмами и папоротниками, разверзшуюся перед ними подобно чернильно-чёрному зеву в расщелинах высокогорных пиков горы Вурмисадрет. Сверяясь с картой, они продолжали путь по опасной тропе, когда внезапно, подобно затишью после громового раската, вновь явившееся утреннее солнце разогнало мрак джунглей. Путь, ведущий к гробнице великого царя Фарнагоса, был столь древен, что походил на нетронутый человеком край, где в своём первозданном величии буйствовала дикая природа. Растения переливались первобытными красками, воссоздавая облик плодородного доисторического леса, уподобляясь насекомым палеозойской эры, кружившими повсюду. Неведомые учёным цветы источали терпкое, дурманящее благоухание, вольно раскинувшись на лоне нетронутой природы, словно блудницы, соблазняющие незваных гостей.
Путь привёл их к краю гигантского провала, где земля уходила вниз отвесной стеной. Там, внизу, безмолвно и торжественно проступили очертания исполинского города, что казался древнее самого человечества, подобно руинам, навеки погребённым под толщей морских вод. Гигантская впадина, внезапно разверзшаяся посреди джунглей, имела форму огромного круга, безмолвно повествуя о масштабах древней катастрофы. Словно под защитой магического барьера, вокруг этого исполинского провала простиралось выжженное безлюдное плато, где не было ни следа буйной растительности. Эта впадина казалась призрачным миражом посреди пустыни, а двое застывших исследователей выглядели на её фоне словно ничтожные морские создания, выброшенные стихией на гигантский риф.
Спускаясь по крутым скалам, усыпанным острыми камнями, они достигли мрачного безлюдного края, куда не проникал даже свет солнца, стоявшего в зените. Этот тёмный край, похожий на подземную бездну, напоминал собой величественные тёмно-коричневые пейзажи лунных кратеров. Словно небесный свод, усыпанный звёздами, эти земли, источенные эрозией тысячелетий, лучились отчётливым блеском, прорезавшим непроглядный мрак.
Двое изнурённых путников поняли, что достигли заветной цели. Древняя карта точно указывала на это место, и возвышающееся впереди гигантское искусственное сооружение, похожее на пирамиду, было тому неоспоримым доказательством. Величественная постройка, возникшая в безлюдной глуши вопреки законам природы, гордо возвышалась перед ними в горделивом блеске строгих геометрических форм, а две колоссальные статуи богов по обе стороны от входа подавляли своим величием. Поверхность отполированных сверкающих мраморных стен до самой вершины геометрически правильного конуса не имела ни малейшего изъяна в конструкции, и этот совершенный монолит заливал окрестности ослепительным светом. Когда чёрный отблеск бесчисленных веков вновь лёг на головы исследователей, им показалось, будто уснувшая вечным сном царская гробница древней эпохи обрела некое подобие жизни. Подобно бдительному стражу, она чуть заметно шевельнулась, и мрак в её недрах отозвался едва различимой пульсацией.
Стараясь найти следы утраченной истории человечества, они принялись искать вход в гигантскую пирамиду. В туманной мгле показалась покрытая пылью каменная лестница. Пропитанная запахом мумий, она уходила вниз так глубоко, словно вела к самому ядру земли, в бездну Н'кай. Единственным источником света здесь был факел в руке Фаринуса. Время от времени его пламя поджигало преграждавшую путь паутину, и тогда затхлый запах гробницы становился ещё сильнее.
Когда лестница, прежде уходившая отвесно вниз, начала закручиваться спиралью, двое искателей окончательно потеряли счёт пройденному пути и замерли, охваченные чувством полного бессилия и растерянности. В тесноте и темноте Огго-Паум кашлял и ворчал, ставя под сомнение подлинность грязного папируса, вынесенного Фаринусом из сокровищницы Комморьома. Он начинал думать, что эта карта была либо фальшивкой, шуткой дворцового историка, либо ловушкой, призванной губить воров, вроде них. Кашель и ворчание Огго-Паума многократным эхом отдавались от стен. Фаринус, движимый чувством долга перед человечеством и осознанием великой миссии, понимал смятение в душе короля воров; храня суровое молчание, он старался вернуть спокойствие своему единственному спутнику.
Фаринус неустанно шагал по ступеням, пока впереди наконец не показалось дно. Лестница обрывалась, переходя в огромный зал. Это место и было центральной частью гробницы великого царя Фарнагоса, которую они так долго искали. Наследие древнего владыки выглядело невообразимо богатым. Огромный свод, подобный куполу небес, накрывал собою зал, а из пола, будто прорастая сквозь щели в мозаике из драгоценного электрума, вздымались ряды исполинских каменных колонн, подпиравших невидимый потолок. По всему залу были аккуратно расставлены невообразимые реликвии древнего человечества, сиявшие, словно наконечники десяти тысяч копий выстроившейся великой армии. Искусные раритеты, от вида которых любой археолог лишился бы чувств, рядами стояли на полках вдоль огромных стен, а в глубине зала возвышался величественный базальтовый постамент, украшенный бивнями мастодонта и усыпанный крупными рубинами, сапфирами, топазами и цирконами. Зал был подобен сияющему солнцу; и Фаринус с Огго-Паумом, забыв о своей цели, замерли у входа в подземный склеп с восторженными лицами, уподобившись хрупким, изъеденным временем статуям, готовым рассыпаться в прах.
А на середине зала торжественно покоилось то, что затмевало ценность любого из драгоценных даров усыпальницы, приковывая к себе взоры. Подобная божеству в неприкосновенном святилище, окружённая ореолом величия, выходящим за рамки человеческого понимания, мумия царя почивала в вечной тишине под охраной четырёх зловещих тотемов, сжимая в костяных руках зазубренный бронзовый меч невообразимой древности. Даже в смертном покое мумия сохраняла царственное великолепие. Казалось, что застывшее лицо покойного, отмеченное печатью иного мира, безмолвно вещало о былых триумфах, немыслимой славе и ликовании навсегда утраченной династии. Осознание масштаба сделанного открытия заставило Фаринуса затрепетать всем естеством. Его захлестнул неистовый восторг, граничащий с безумием, от которого пересохло в горле и остановилось дыхание. Он не сомневался, что это достижение станет огромным вкладом в историю человечества, а его имя будет передаваться из уст в уста потомками.
Охваченный экстазом Фаринус оставил Огго-Паума забавляться среди гор сокровищ, и направился к четырём тотемам, чтобы поклониться мумии легендарного царя Фарнагоса. Пошатываясь от невероятного восторга, великан продвигался вперёд, стараясь не задеть разложенные под ногами дары. Облик величественной мумии царя, смотрящего в неведомое первобытное небо, потряс Фаринуса подобно удару грома. К своему великому изумлению, он заметил, что левая рука царя, которая должна была поддерживать бронзовый меч, бесследно исчезла, словно была похищена каким-то нечестивым вором.
Озадаченный Фаринус позвал Огго-Паума, и они принялись обсуждать эту загадку. Внезапно Огго-Паум, желая оценить достоинства бронзового меча Фарнагоса, протянул руку к суровой мумии. Прежде чем Фаринус, всё ещё ломавший голову над тайной, успел остановить неожиданное движение короля воров, Огго-Паум коснулся меча. В тот же миг то, что было мумией царя Фарнагоса, начало беззвучно рассыпаться, извергая из локтя левой руки жуткую жидкость, подобную гною, и вскоре бесследно исчезло, словно песок, просыпавшийся сквозь пальцы. Огго-Паум издал нечеловеческий крик и увидел, что всё его тело покрылось зелёными пятнами, распространяющимися подобно быстротечному гниению. Он рухнул на сияющий пол, корчась в муках и разбрасывая во все стороны аккуратно расставленные реликвии, после чего тут же испустил дух.
Объятый невыразимым ужасом перед лицом этой непостижимой тайны, Фаринус бросился прочь. Забыв обо всём, он бежал со всех ног, стремясь как можно скорее покинуть пределы усыпальницы великого царя Фарнагоса. Он не заметил, как выпустил из рук своё оружие, не почувствовал, как раздавил маленького идола из лазурита. Словно нечестивый купчишка, спасающийся от катоблепаса, он со всех ног мчался через зал. Крупные капли пота катились по его бородатому подбородку, падая на серебряные доспехи. Но в тот момент, когда Фаринус готов был ступить на лестницу, по которой спустился, его настигла иная участь, отличная от той, что погубила Огго-Паума, овладев телом кавалерийского капитана Узульдарома. То было проклятие заживо погребённых: кровь в его теле запеклась, подобно засыхающей глине, и плоть несчастного, поддавшись магическому тлену, начала превращаться в подобие той самой мумии, которую он столь опрометчиво потревожил.
Через некоторое время, под сводами великолепного дворца в Узульдароме, облачённый в парадные одежды воин почтительно, но твёрдо известил правителя о том, что конной гвардии более нельзя оставаться без предводителя. Поиски бесследно исчезнувшего капитана Фаринуса были прекращены, не дав ни малейших результатов. Вместо него капитаном был назначен человек по имени Хас Вушрон, принявший меч из рук царя. Узульдаром вновь забурлил жизнью, и в этом веселье сквозило облегчение: люди поспешили предать забвению омерзительную историю, связанную с дерзким разбойником Огго-Паумом, наделавшим немало шума в судах.
Эоны спустя в Зобне и Ломаре учёные мужи склонялись над переплетёнными в кожу летописями, спасёнными из ледяных объятий гибнущей Гипербореи. В этих книгах оставались пустые страницы, белее снегов Поляриона, не давая покоя именитым историкам. В официальных хрониках династий, что дошли до потомков из глубин гиперборейского прошлого, по некоему роковому стечению обстоятельств записи о временах Фарнагоса оказались полностью утрачены. И даже в сумрачные времена Ломара не нашлось никого, кто мог бы заподозрить существование этого бесследного провала в истории мира. Отныне эпохе Фарнагоса было суждено жить лишь в песнях и легендах гиперборейцев; она стала тем сокровенным истоком, из которого черпали вдохновение творцы сказаний о великом и таинственном прошлом.
облако тэгов
