облако тэгов
Разнообразие всё новых и новых законов — великолепное подспорье для автора в бесконечном переиначивании своих текстов.
Какое-то время назад взялся за переписывание "Исхода", ибо в том виде, в котором есть — рукопись, увы, не издать. Убираем излишний постмодернизм и эксперименты со стилистикой и формой. Переделываем это на то. Иначе может оскорбиться кто-нибудь из любителей оскорбляться, хотя ничего плохого или крамольного я, само собой, не имел в виду. Ложная уверенность бронебойной справедливости. К месту и не очень, ну да ладно. Вызов для автора всегда приветствую. Для начала поиграем с фокалом. Отсекаем первое лицо, меняем на третье. Эффект отстранения. Уже лучше. Не "ты" говоришь с нами, читателями, а некто другой, посторонний. Потусторонний. Это меняет точку обзора. Нарратив обрастает смыслами, отличными от повествователя.
Время диктует свои правила. Говорят, упрощай. Я максимально упростил себя в первой книге, но так было надо. Надо для себя самого. Это был именно тот язык и те слова, которые я тогда смог исторгнуть. Самоочищение. Катарсис. Бинго! И да простят меня те, кто не дочитал. Или дочитал и плевался. Это излишняя искренность и наивная простота, которая, как известно, хуже... отторгается организмом. Простите, дорогие друзья!
За второй текст плотно взялся в 2020. И тогда же закончил. Пандемия дала право сидеть дома и писать без остановки. Я и писал, как угорелый. Счастливые времена. И вот спустя пять с лишним лет возвращаюсь в "Исход". Ибо тот "Исход" уже опасен, несносен и неудобоварим. Но "Исходу" так хочется жить. "Исход", похоже, становится "Анамнезисом". Не очень вкусное блюдо. Тягучее, вязкое, липкое. Но, надеюсь, найдутся любители и на такое. Пускаемся в длинное путешествие саморедактуры и самоцензуры и да прибудет с нами Сила! Итак...
скрытый текст (кликните по нему, чтобы увидеть)
Перерыбьтесь, дети мои, и да хранит Покровитель ваши мерзкие тварные шкуры.
На одной из этих безликих убогих станций городского метрополитена, согнувшись, он вошёл в грязный, давно не мытый вагон с щербатыми неровными стенками, исполосованными ломтями неоновых граффити – хаотично истеричными зигзагами, маслянистыми линиями и пучеглазыми страшными рожами, спешно намалёванными уличными хулиганами. Воняло мочой, застарелым потом и прелостями. Его седая всклокоченная борода топорщилась в разные стороны как у нищего беззубого мигранта, пропахшего насквозь запахом переработанной дешёвой текилы, несчастного, униженного всеми невезучего ловца счастливых подков и четырёхлистного клевера, того, кто заискивает перед нами, перед гражданами этого города, города его мечты и несбывшихся робких желаний, того, кто в канун Празднества сидит в каком-нибудь захудалом супермаркете пограничного сектора и несмело позвякивает в позолоченный китайский колокольчик с алиэкспресса, за миску жидких вонючих помоев и несколько денежных единиц изображая перед нами, перед фартовыми небожителями этого города, родившимися, по его мнению, уже с серебряной, а то и с золотой ложкой во рту, совершенно непонятное для его культуры мифологическое существо – старика Санта-Клауса, героя детских сказаний, чуждое ему порождение нашей уродливой цивилизации. Существо, властью почти равное небесному Отцу нашему, по собственно сотворённой системе мер и оценок воздающее и отбирающее.
«Может у таких деньжат поболее нашего будет».
Может и так.
«Или студентик какой подхалтуривает перед Празднеством».
И такое бывает.
«И разве есть существо, равное Покровителю?»
Думать о таком большой грех, братец. Харам.
Он не спеша огляделся. Мнимый Исократ. Пора приниматься за дело. Грудь сдавило. Хрипло задрожало, затеснилось под рёбрами. Знакомое чувство, которое скоро пройдёт. Изнутри словно ширилось, распирало, грызло, а снаружи теснило, сжимало, плющило, будто тяжёлый зверь улёгся калачиком на груди, будто намертво навалилось набрякшее влагой дерево. Вокруг, покуда хватало зрения, он видел не людей, нет. Он видел лишь прикованные к поручням, прижатые друг к другу липкие спрессованные брикеты из бьющихся (пока) сердец, ртов и неестественно изогнутых скелетов. Брикеты, высокие, худые, полные, низкие, заполненные кровью, продуктами распада, похотью и одиночеством, добровольно утрамбованные в эти искусственные тропики доступного всем общественного транспорта. Скрючившись в неудобных позах, сцепившись друг с другом в причудливую биоконструкцию с одним на всех механизмом дыхания, люди зачарованно всматривались в экраны своих электронных гаджетов.
Стало нестерпимо тяжко дышать. Из старческой груди невольно вырывались хрипы и стоны, наслаиваясь сухой пористой коркой на обезвоженном пергаменте губ. Организм с трудом прокачивал через дыхательную систему густые терпкие испарения мокрых человеческих тел, нашедших покой в этом вынужденном пространственном соитии без любви. Влажная вонь наглухо забивала ноздри, уши, просачивалась под ногти и в корни волос, проникала в каждую клетку его неподвижного тела, болотной жижей пузырилась и надсадно хлюпала в обессиленных от каторжной работы лёгких, отягчала ткани длиннополой одежды. Покачав головой, он сдавленно сглотнул. Быстрей бы домой, в душ и под одеяло.
«Но сначала червячка заморить».
Поужинаем. Поужинаем, братец, не переживай.
Худой, костлявой, в коричневых пигментных пятнах рукой с выпирающими под желтоватой кожей шлангами вен он покрепче сжал длинный деревянный посох, испещрённый покровителеугодными знаками и письменами.
Рыба или мясо? Что нынче вечером принесём в гекатомбу?
«В холодильнике вроде салат завалялся. И сыр».
Перебьёмся уж как-нибудь. Пора начинать.
