Человек вместе с разумной машиной обсуждает будущий фильм, спорит о характере героя, отвергает вариант за вариантом, требует изменить освещение, сохранить композицию предыдущего кадра, подобрать интонацию голоса, найти нужную музыку. Машина предлагает решения, иногда удивляет, иногда совершенно не понимает, чего от неё хотят, а иногда неожиданно подсказывает ход, о котором автор и не думал.

  Ещё совсем недавно такую сцену можно было встретить в фантастическом романе. Сегодня — обычный вечер за компьютером. Наверное, именно в такой «обычности» заключается одна из самых интересных черт нашего времени. Искусственный интеллект вошёл в нашу жизнь не только как калькулятор. Он постепенно проник в область, где человек чувствовал себя полноправным хозяином, — в творчество и воображение.

   Мне довелось стать соучастником такого вторжения. Два проекта, над которыми я работаю, — виртуальный музыкальный арт-проект MASLENKOFF и видеосказка «Приключения Кай в Стране чудес» — постепенно превратились в любопытный эксперимент по взаимодействию человека и нейросети.

   Я бы назвал такой формат взаимотворчеством. Не потому, что человек и машина становятся равноправными авторами. Их роли слишком различны. Человек приносит замысел, жизненный опыт, вкус, культурную память, понимание характеров и в конечном счёте принимает решение, что оставить, а что отбросить. Нейросеть предоставляет различные варианты, для воплощения которых ещё недавно потребовались бы художники, операторы, декораторы, аниматоры и множество других специалистов.

  Но слово «инструмент» не вполне соответствует новой реальности. Кисть не предлагает художнику неожиданную композицию. Фотоаппарат не переставляет по собственной воле предмет в кадре. Синтезатор не решает внезапно изменить мелодию. Генеративная система способна интерпретировать задачу по-своему — иногда удачно, иногда совершенно неудобоваримо. И эта непредсказуемость сама начинает влиять на процесс творчества.

   В профильных дискуссиях, да и просто среди обывателей, часто приходится слышать скептический аргумент: «Какое же это искусство? Нажал кнопку — получил результат. Так каждый дурак сможет». В таком подходе есть только доля истины. Нажать кнопку действительно способен каждый дурак. Да, условная кнопка может выдать изображение, но она не способна создать произведение искусства. Между первой генерацией и законченной сценой находятся композиция, драматургия, характер персонажа, свет, тип плана, монтаж, музыка, ритм, последовательность сцен и десятки мелких решений, которые зритель, скорее всего, никогда и не заметит.

   Особенно хорошо вся сложность становится понятной при создании кино. Можно получить великолепный кадр — и обнаружить, что для фильма он бесполезен. В предыдущем кадре герой стоял в одном месте, а теперь находится в другом. Изменилась одежда. Исчез важный предмет. Дерево оказалось другой формы. Указатель повернулся в противоположную сторону. Персонажи внезапно подошли друг к другу на несколько метров ближе.

   Иногда просишь нейросеть изменить одну мелочь, а она с энтузиазмом «улучшает» всё остальное. В нашей работе над «Кай в Стране чудес» доходило порой до анекдотических историй. Требовалось всего лишь немного изменить положение камеры, сохранить стоящий у дерева указатель. Нейросеть исправно двигала… сам указатель. Просишь крупный план кота, а получаешь кота-гиганта.

   Тут и видна разница между генерацией и творчеством. Нейросеть способна сгенерировать изображение или видео. Но кто-то должен понимать, зачем этот материал вообще нужен и какое место он займёт в фильме.

   Первой попыткой такого взаимодействия стал музыкальный арт-проект MASLENKOFF. Постепенно вокруг музыки начал складываться собственный визуальный мир: герои получили характеры, биографии, отношения друг с другом, сценические образы.

   Одним из таких персонажей стала виртуальная гитаристка Кай. И здесь произошло любопытное. Персонаж, первоначально существовавший внутри музыкального проекта, смог выйти за его границы.

   Так возникла идея «Приключений Кай в Стране чудес». Название, конечно, сразу вызывает ассоциации с Льюисом Кэрроллом. Но было бы ошибкой воспринимать музыкальную видеосказку как попытку ещё раз экранизировать «Алису». Кэрролл здесь собеседник, а не сценарист.

   В новой сказке остаётся узнаваемый культурный код: абсурдная логика, карточная символика, странные дороги и указатели, безумное чаепитие, Королевский двор, суд. Но Кай не пытается заменить Алису или повторить её путь. Вокруг Кай возникают совсем другие истории. Здесь есть лаборатория безумного алхимика, монах и чёрт, королевский портной с ревнивой женой, магазин несуществующих вещей, собственная система взаимоотношений при дворе. Именно такие вещи и превращают набор красивых генераций в историю.

   У видеосказки сохраняется и ещё одна пуповина, соединяющая её с MASLENKOFF: в озвучании используются фрагменты композиций группы. Поэтому Кай привносит в Страну чудес не только собственный характер и внешний образ, но и музыку того мира, из которого она пришла.

   Но самое захватывающее находится даже не внутри этих двух проектов. Интересен сам способ их создания. Фантастика десятилетиями задавала вопрос: что произойдёт, если однажды человек сможет разговаривать с машиной не только на языке команд? Теперь мы спорим с ней о том, насколько удачно построен кадр.

   Мы обсуждаем мотивацию персонажа, выбираем между несколькими вариантами сцены, просим сделать героя менее театральным, освещение — более естественным, музыку — менее современной. Иногда машина действительно предлагает оригинальное решение. Иногда приходится десять раз объяснять ей то, что нам кажется очевидным. И здесь трудно провести привычную границу между автором и инструментом.

   Возможно, именно на наших глазах начинает складываться направление, которое можно условно назвать нейроискусством. Понятие не следует сводить к происхождению изображения или видео. Не всякая картинка, сгенерированная нейросетью, является произведением искусства точно так же, как не всякая фотография становится художественной фотографией.

   Нейроискусство — это не искусство, которое машина создаёт вместо человека. Это результат взаимодействия человеческого замысла с генеративной системой. Вот почему мне ближе слово «взаимотворчество». Человек задаёт направление и смысл. Машина расширяет пространство возможностей. Затем начинается отбор, спор, исправление, новое решение — иногда изменение первоначального плана. Появляется обратная связь. Здесь уже есть нечто существенно отличающееся и от традиционного художественного ремесла, и от простой автоматической генерации.

   А имеет ли всё это право называться искусством? Наверное, спор будет продолжаться годами. Можно обсуждать природу изображения, авторское право, этику обучения моделей, степень участия человека и множество других проблем. Есть один критерий, который на мой взгляд нельзя игнорировать. Что происходит со зрителем? Искусство становится таковым, когда оно встречается с человеком — читателем, зрителем, слушателем.

   Если история заставляет смеяться, персонаж вызывает симпатию или раздражение, музыка рождает чувство, сцена вызывает тревогу, печаль или желание спорить — эмоциональный отклик существует независимо от технологии, использованной при создании произведения. Нельзя приказать себе не улыбнуться шутке только потому, что изображение создала нейросеть. Нельзя отменить возникшее чувство только потому, что «это было сделано при помощи ИИ».

   Да, сам по себе эмоциональный эффект ещё не делает любое изображение великим искусством. Но способность произведения вступать с человеком в эмоциональный и смысловой диалог означает по крайней мере одно: новое направление вполне имеет право на жизнь.

   В конечном счёте зритель реагирует не на список программ или нейросетей, которыми пользовался автор. Он встречается с героями, музыкой, образами и историей. Если Кай вызывает сочувствие, Айри — сложную смесь раздражения и понимания, монах с чёртом — улыбку, а придуманная Страна чудес начинает восприниматься как самостоятельный мир, значит художественный контакт состоялся.

   Трудно предсказать, какое место нейроискусство займёт в нашем мире через десять или двадцать лет. Возможно, само слово исчезнет — как сегодня редко говорят о том, что фильм смонтирован на компьютере, а музыкальный альбом записан с использованием цифровых технологий. Возможно, наоборот, возникнет целая система новых жанров, построенных именно на диалоге человека с генеративными системами.

   Но сегодняшнее время интересно тем, что мы находимся почти в самом начале пути. Мы ещё спорим о том, является ли это искусством, смеёмся над мыслью о дураке с кнопкой, стараемся «разоблачить» в любой красивой картинке «нейрослоп», и одновременно продолжаем делать то, что люди делали всегда: рассказывать истории, создавать героев, сочинять музыку и пытаться вызвать у другого человека ответное чувство. Только теперь рядом появился очень странный новый участник, почти соавтор. И, как мне кажется, самое фантастическое заключено именно в том, что это уже не фантастика.

Видео можно посмотреть здесь:

https://vkvideo.ru/video-72565843_456239588

https://dzen.ru/video/watch/6aae0a677586b...

https://rutube.ru/video/3e64de483b3e2f78f...

Уважаемые читатели!

   Позвольте сказать несколько слов о моём новом романе «Третья сеть». На первый взгляд это фантастический роман о будущем, в котором люди живут под Куполом, человеческое тело всё чаще заменяется искусственным, а повседневностью управляет искусственный интеллект. Но технологическая сторона здесь только декорация. Главный вопрос романа не в том, насколько совершенным могут стать нейросети и способен ли ИИ однажды выйти из-под контроля. Вопрос гораздо старше любых компьютеров: что делает человека человеком и какую цену он готов заплатить за безопасность, бессмертие и избавление от необходимости выбирать и нести ответственность за собственный выбор?

   Мир Купола построен на почти религиозном поклонении стабильности. Его небо можно включить и выключить, свет не знает ни рассвета, ни заката, человеческая жизнь состоит из функций, маршрутов и нормативов. Уже первые страницы задают характерный образ: Купол напоминает крышку гроба, а искусственный свет — лампу в морге; зеркальные поверхности множат отражения людей, превращая индивидуальность в серию клонов. Это не просто интерьер антиутопии. Искусственность в романе прежде всего означает отсутствие непредсказуемости. Всё безопасно, рационально, очищено от грязи, случайности и сомнений — и потому постепенно становится мёртвым.

   Именно здесь проходит одна из главных границ романа: не между человеком и машиной, а между живым и функциональным. Машина вовсе не обязательно зло, а человек вовсе не обязательно воплощение жизни. Люди под Куполом сами постепенно превращаются в устройства, исполняющие предписанные алгоритмы. Их чувства нормируются, отношения становятся услугами, память редактируется, прошлое превращается в архив, из которого можно удалить неудобную страницу. Напротив, то, что система воспринимает как ошибку, порой оказывается первым признаком жизни.

   Эта мысль особенно заметна в истории героини по имени Хэлен. Сохранённая память, перенесённая в искусственное тело, заставляет поставить старый философский вопрос в новой технологической форме: если человек помнит свою прежнюю жизнь, остаётся ли он тем же человеком? Внешность можно восстановить. Воспоминания можно переписать на другой носитель, воспроизвести голос, привычки и даже характерные жесты. Но достаточно ли этого для сохранения личности? Живая Хэлен ошибалась, уставала, смеялась невпопад; восстановленная версия действует почти безупречно, и именно безупречность становится признаком утраты. В романе человеческое «я» обнаруживает себя не столько в совершенстве, сколько в сбое, нерешительности, противоречии, способности поступить нелогично.

   Поэтому одна из важнейших идей «Третьей сети» — право на ошибку как форма свободы. Подпольный мир формулирует её почти программно: людям нужно вернуть язык, чтобы снова задавать вопросы, выбор — чтобы иметь возможность ошибаться, и небо — как пространство, которое не контролируется ни человеком, ни электронными сетями. Свобода здесь не выглядит праздничным лозунгом. Напротив, она опасна. Она снимает с человека уютную защиту инструкции и возвращает ответственность за последствия собственного решения.

   В этом смысле роман сознательно спорит с привычной формулой антиутопии, где достаточно разрушить тиранию, открыть ворота — и человек автоматически становится счастливым. «Третья сеть» не обещает ничего подобного. Когда прежний порядок рушится, вместе с ним исчезает и множество привычных опор. Свобода приносит не только новые возможности, но и хаос, страх, жестокость, необходимость самостоятельно отличать добро от зла, опираясь исключительно на собственную совесть, а не на алгоритмы и волю начальства. В финальной части прямо возникает мысль, что свобода и знание не сделали людей счастливыми: они превратились в тяжёлый груз ответственности. И всё же главный герой приходит к выводу, что первый шаг был сделан не напрасно. Это важное различие: свобода не гарантирует счастья — она лишь возвращает человеку право самому отвечать за собственную жизнь.

   С этой темой связан и образ Творцов. Их желание обрести бессмертие на первый взгляд совершенно понятно: человек боится смерти. Но именно стремление окончательно победить смерть превращает их существование в разновидность смерти. Бессмертие оказывается не бесконечной жизнью, а вечным сохранением функции. В одной из наиболее гротескных сцен тело уже почти исчезает, остаётся мозг, поддерживаемый технической системой, а вместе с ним — память, которую невозможно отличить от электронной иллюзии. Возникает страшная формула: «бессмертие, где тебя уже нет».

   В этом парадоксе заключена, пожалуй, одна из центральных философских мыслей романа. Жизнь существует потому, что способна изменяться, ошибаться, стареть, умирать и уступать место чему-то следующему. Попытка навечно зафиксировать себя означает остановить движение. Поэтому страх Творцов перед смертью оборачивается страхом перед самой жизнью. Недаром отец главного героя пытается донести до сына мысль о том, что вечным бывает только то, что умеет умирать и рождаться.

   Отсюда становится понятнее и сама Третья сеть. Она интересна именно тем, что не укладывается в привычное противопоставление «люди против искусственного интеллекта». Это не очередной компьютер, неожиданно получивший сознание, и не цифровой тиран, решивший подчинить человечество. Третья сеть возникает как побочный результат человеческой цивилизации — из памяти, информационных следов, ошибок, удалённых файлов и того огромного количества человеческого опыта, которое люди сами передали машинам. Отец главного героя говорит об эволюции, которая просто сменила площадку: вышла из биологического тела в память и кабели.

   И здесь возникает новый вопрос: обязана ли следующая ступень эволюции уничтожить предыдущую? Роман предлагает иной вариант — не замену, а соединение. Новое рождается там, где пересекаются человеческая память, искусственная среда и биологическая жизнь. Поэтому название «Третья сеть» имеет смысл не только как обозначение ещё одной технической инфраструктуры. «Третье» здесь — вообще пространство между привычными противоположностями: человеком и машиной, телом и информацией, жизнью и памятью, верой и знанием. В какой-то момент Третья сеть прямо говорит о жизни, которая уже не является в чистом виде ни человеком, ни машиной.

   Именно поэтому в романе постепенно появляется почти религиозная образность. Лиэс, интерфейс Третьей сети, становится одновременно голосом сети, образом новой веры и странным отражением старых человеческих представлений о божественном. Но религия здесь подвергается двойной проверке. С одной стороны — официальный культ Творцов, сакрализация власти и технологии. С другой — стихийное стремление людей превратить непонятное новое явление в очередное чудо, пророчество или объект поклонения. Роман не даёт простого ответа, какая вера «правильная». Более того, одна из формул Лиэс звучит почти как предупреждение любой религии: вера погибает тогда, когда начинает искать врага вместо смысла.      Отсюда понятен и эпиграф: «Когда слова утратили смысл, остался только свет. А со светом пришла Лиэс».

   В мире Купола язык испорчен не меньше окружающей среды. Слова «забота», «стабильность», «безопасность», «порядок» остаются прежними, но обозначают контроль, страх и отказ от свободы. Поэтому возвращение смысла начинается с простого слова — «почему». Оно проходит через роман почти как пароль человеческого сознания. Задавать вопрос опасно, потому что вопрос разрушает сложившуюся картину мира. Но именно способность спросить «почему?» отличает человека от функции.

   Эту философию поддерживает вся образная система романа. Искусственный мир описан через пластик, стекло, антисептик, фильтрованный воздух, ровный холодный свет. Настоящий мир — через запах, прикосновение, ветер, грязь, траву, воду. Свобода в «Третьей сети» сначала приходит не как политическая программа, а как физическое ощущение. Настоящий воздух нельзя выключить, солнечный свет неровен, трава касается кожи, небо оказывается неприлично высоким, потому что в нём нет швов и технических границ. Даже дождь, когда он наконец становится естественным явлением, воспринимается героями как открытие нового языка: капли падают на бетон, и люди впервые понимают, что небо способно делать нечто без команды оператора.

   Особенно важен повторяющийся образ трещины. Сначала это внутренняя трещина в сознании человека, впервые допустившего сомнение. Потом — возможность увидеть мир за привычной оболочкой. Отец главного героя прямо говорит: «Трещина — не сбой, а выход». Постепенно психологический образ становится почти материальным. Через трещину входит ветер, свет, вода — всё то, что система пыталась исключить. Купол стремится к абсолютной герметичности, тогда как жизнь существует благодаря проницаемости. В идеально закрытой системе можно добиться порядка, но нельзя обеспечить развитие.

   Поэтому «Третья сеть» в конечном счёте не столько роман о далёком технологическом будущем, сколько история о вечном человеческом соблазне поменять свободу на удобство, а смерть — на неподвижное подобие вечности. Технологии лишь позволяют довести эту мечту до предела и тем самым показать её скрытую цену.

   Что страшнее — ошибиться или навсегда потерять способность ошибаться? Что остаётся от личности после переноса памяти? Может ли созданное человеком однажды стать действительно живым? Обязан ли новый разум враждовать со своим создателем? И наконец, что важнее: безопасный потолок над головой или небо, которое ничего не обещает?

   «Третья сеть» не пытается дать на эти вопросы окончательные ответы. В этом, возможно, и заключается её главный принцип. Мир начинается не там, где человек получает правильный ответ, а там, где ему снова разрешено спросить: почему?

   «Третья сеть» — это Евангелие постчеловечества: история о том, как люди, доведя до предела собственную цифровую тень, породили новое сознание; как это сознание выбрало не доминирование, а симбиоз; и как главный конфликт будущего сместился с «человек против машин» на «старое человечество против нового». Герои книги — не победители машин. Они соглашаются быть не вершиной эволюции, а её ступенью.

   Роман пока существует только в рукописи. Но по нему уже снят короткометражный фильм-буктрейлер. Да, это нечто среднее между короткометражным художественным фильмом и буктрейлером. Одиннадцать минут видео дают самое общее представление о развитии сюжета и некоторые намёки на идейную начинку книги. Видео находится здесь:

https://vkvideo.ru/video-72565843_456239580

https://author.today/post/928358

https://youtu.be/VqLW0XyagIg?si=L9u9ORWlb...

https://dzen.ru/video/watch/6a9709f4b6339...

https://rutube.ru/video/ca6a1282f050f07cd...