Хань Фэй «Хань-Фэй-цзы»

С использованием заметки для Medium (https://loadeddice.medium.com/j%C5%AB-r%C3%BA-les-based-order-70a8e1ed6944).

Забавное и частое в Рунете явление — некритичное смешение представлений о конфуцианстве и легизме. На самом деле эти философские школы развивались порознь и ожесточенно враждовали добрых три века “благодаря” тому, что легисты фактически отвергали этику в пользу стратегии авторитарного, а затем и тоталитарного управления. Именно легистский режим, установленный в Цинь (秦), вышел победителем из эпохи Сражающихся царств.

Хотя людоедские методики государственного управления, внедрявшиеся в царстве и империи Цинь легистами, подвергались официальному осуждению при династии Хань (漢), процесс гибридизации конфуцианства и легизма исподволь шел весь II век до н.э., а к 80-м годам до н.э., времени придворной конференции, о которой подробнее можно узнать из «Спора о соли и железе» («Янь те лунь», 鹽鐵論), стал фактически необратимым. Имперские методики государственного управления в ту пору, конечно, уже так далеко отошли от конфуцианской утопии времен Учителя Куна, что всякая разница между легистами и конфуцианцами исчезла, и оба учения слились в единую синкретическую идеологию, дожившую до наших дней в формате одной из опор китайского политического треножника. Некоторые исследователи полагают, что конфуцианство — не более чем слой декоративного лака на жестком легистском дереве.

С тех пор придворное конфуцианство, впитав некоторые легистские доктрины, воспроизводилось от одной династии к другой (не без новых модификаций и усложнений, вызванных конкуренцией со стороны даосизма и импортированного буддизма) более двух тысяч лет, до самой Синьхайской революции. Полезно было бы вообще рассматривать его отдельно от первоначальных аналектов Конфуция, как и предлагает, например, Ду Вэймин (杜維明), один из крупнейших конфуцианских философов нашего времени, отстаивающий классификацию “трех конфуцианств”.

А заложил основы такого синкретизма, пожалуй, не кто иной, как Хань Фэй, неудачливый ханьский (韓) принц-политтехнолог, опередивший на 1700 с лишним лет Макиавелли: он причисляется обычно к легистам, и его трактат, наряду с «Книгой правителя области Шан» («Шан цзюнь шу», 商君書), дошел до наших дней в очень неплохой сохранности. С Шан Яном, жившим и работавшим на век раньше, Хань Фэя роднит то обстоятельство, что карьера их в царстве Цинь завершилась очень неприятно (у Хань Фэя, по существу, и не начиналась толком, при первой же попытке провести в жизнь собственные рецепты кабинетный ученый пал жертвой придворной интриги, которые столь искусно препарировал в своих заметках), но возымела устойчивое влияние на дальнейшие исторические процессы: Шан Яна объявили вне закона и после азартной погони за ним по всей Великой Равнине публично разорвали колесницами на площади в Сяньяне, Хань Фэя быстро оклеветали и отравили в тюрьме, однако это ничуть не помешало реализовать и закрепить в административной практике сперва царства, а затем первой империи Цинь многие их практические рекомендации. Следует отметить, что и Шан Ян, и Хань Фэй первоначально пытались добиться успеха на родине, в Вэй и Хань, но там к их докладам престолу никто прислушиваться не желал, а вот циньские правители к циркулировавшим по Великой Равнине экземплярам проявили куда больший интерес. Оба на неблагодарных соотечественников порядком обиделись: Шан Ян снискал себе первоначальную славу успешными военными действиями против Вэй, а Хань Фэй в первом же разделе своего труда рекомендует циньскому правителю Ин Чжэну, будущему императору Цинь Шихуану, уничтожить царство Хань. Во второй главе, впрочем, содержится диаметрально противоположная просьба Хань поберечь, что говорит о сложной истории передачи этих разделов — но, как бы там ни было, первое слово оказалось дороже второго, и, приступая к завоеванию Поднебесной, Цинь взялось для разминки именно за маленькое Хань и покорило его в 230 г. до н.э. (спустя три года после смерти Хань Фэя в тюрьме).

Хань Фэй, родившийся заикой, к ораторским шедеврам был неспособен и вынужденно ограничивался письменным творчеством, не чурался конфуцианских и даосских влияний, которые склонен был не только критиковать, но и культурно апроприировать на пользу легизму — он обильно иллюстрирует свои взгляды на искусство управления анекдотами и притчами, какие скорее бы ожидали мы обнаружить в трудах идейных конкурентов легистской школы, и это придает памятнику синкретические (цзацзя, 雜家) черты, сближая его с другим великим трактатом доимперской эпохи, составленным при циньском дворе, «Люйши чуньцю» (https://fantlab.ru/work1048039, 呂氏春秋); тут интересно заметить, что Люй Бувэй, баснословно богатый купец, а впоследствии циньский канцлер и спонсор творческого коллектива, трудившегося над «Люйши чуньцю», и был, по многим версиям, биологическим отцом будущего императора Цинь Шихуана, и дворцовая интрига уничтожила его лишь на два года раньше, чем Хань Фэя.

В большинстве случаев «Хань Фэй-цзы» — единственный источник, донесший до нас эти сюжеты, и он куда богаче такими непринужденными беллетризованными отступлениями, чем жутковатая «Шан цзюнь шу», слишком часто напоминающая гибрид «маленькой красной книжечки» Мао со сталинскими эдиктами о массовых раскулачиваниях и реформах землепользования. Так, когда Цинь уничтожило Хань, оно переселило в округ Наньян (南阳) со всей Поднебесной бу гуй чжи минь (不軌之民) = “народ, не идущий по указанному пути”, в основном интеллектуалов, зажиточных купцов, рыбаков и охотников, организовав там, в согласии с шанъяновскими наработками, первые в истории лагеря массового бесплатного трудового перевоспитания.

Современный израильский исследователь легистской классики Юрий Пинес полагает, что Хань Фэй, склоняясь к циничному нигилизму, отрицал возможность постепенной эволюции идеализируемой им авторитарной структуры государства к более мягкой, где править можно было бы скорее убеждением, нежели насилием.

Я не уверен, что это корректная трактовка: да, ханьский политтехнолог без колебаний утверждает, что человек по природе стремится к рукоятям славы, власти и наживы, как водопад — с вершины склона вниз, а эпоха Ритуала (ли, 禮) должна уступить место эпохе Закона (фа, 法) и наказаний, жестких административных структур вменяемого подданным правопорядка, однако в его работе то и дело проскальзывают отсылки к... Дао (道) и даже комментарии на «Лао-цзы», самые древние из дошедших до нас. Правда, Хань Фэй, безусловно, вкладывает в Дао иной смысл, чем сами даосы: у него это рецепт устранения различий между верхами и низами, слугами и господами, который должен вызвать к жизни «управление через недеяние» — отбрасывая доводы морали, прецедентное право и, прежде всего, произвол, диктуемый личными склонностями, правитель позволяет природе вещей осуществляться через законы, и для эффективного управления он уже не нуждается в кропотливом самосовершенствовании, рекомендуемом конфуцианцами (их этические стандарты Хань Фэй следом за Шан Яном презрительно обзывал «пять паразитов», 五蠹), а может, даже будучи не больно-то одарен от рождения, положиться просто на то, что в наши дни назвали бы технократией. Хань Фэй не удержался, однако, и от адаптации чжэнмин (正名), конфуцианской доктрины “исправления имен” (у него это называлось синмин, 形名 = «соответствие формы и духа закона»), и от шпилек в адрес Шан Яна за безапелляционную веру во всесилие законов: чиновничество, покуда не постигнуто Дао, нужно постоянно, параноидально контролировать, кабы чего не вышло. А должными способностями к администрированию циньские правители как раз и не отличались, после казни Шан Яна циньские сановники вновь перетянули на себя власть, в результате чего Цинь так и не сумело (на момент создания памятника) превратиться в гегемона.

«Задача советника в том, чтобы превознести то, чем правитель гордится, и прикрыть то, чего он стыдится. Если у правителя есть личные пристрастия, следует представить их как общественно значимые; если есть скрытые низменные желания, нужно суметь приуменьшить их недопустимость. Если устремления возвышенны, но недостижимы, нужно обратить внимание на их недочеты и преувеличить их недостижимость. Если правитель хочет продемонстрировать свои знания и способности, нужно подсказать ему подходящие идеи, а самому прикинуться незнающим, дабы правитель проявил свой ум», писал Хань Фэй. «В государстве совершенномудрого царя нет умных книг».

«Дракон — это пресмыкающееся, его можно приручить и запрячь, и под подбородком у него есть торчащие чешуйки длиной примерно в чи. Если человек тронет их, то дракон непременно его убьет. У правителей тоже есть торчащие чешуйки, и если советник сумеет их не тронуть, то все будет в порядке».

Циньскую практику «красной монархии» с единоличным управлением через наказания (фа, 罰), награды (шан, 賞) и перманентный строжайший перекрестный контроль чиновничества, воспеваемую Хань Фэем, время от времени пробовали воссоздать, наиболее настойчиво при Чжу Юаньчжане в начале Мин (см., например, https://fantlab.ru/work1416074#response512070), но на практике социальная мобильность через одно-два поколения после очередного “красного императора” начинала чем дальше, тем сильнее определяться бизнес-активностью, пока текущая династия не деградировала полностью и не рушилась от гражданской войны или вторжения иностранных захватчиков. Бороться с этим явлением оказывалось не более реально, чем рассчитывать только на благородную аристократию и меритократический отбор государственных служащих, как конфуцианские резонеры-начетчики (цзюй жу, 拘儒), или исключительно на превращение человека в туповатое существо, занятое войной и пахотой земли, как легисты. Индивидуальность и предприимчивость находили путь, слишком обширна была игровая площадка.

Известно, что большим поклонником творчества Хань Фэя является Си Цзиньпин, чья концепция о “социализме с китайской спецификой в новую эпоху” удостоилась занесения на скрижали нынешней версии китайской конституции в 2018-м — достижение, которое Си как литератор и политолог разделяет лишь с Марксом, Лениным, Мао Цзэдуном и Дэн Сяопином. А вот заслуги Хань Фэя в философском обеспечении современной КНР (иными словами, династии Си) никак официально не отмечены, на что ханьский принц, вероятнее всего, обиделся бы.

Сыма Цянь в биографии Хань Фэя констатирует: «[Хань Фэй считал, что] когда законы продуманы, тогда выдвигаются достойные люди; когда законы не продуманы — используют мужей в шлемах [и] латах, и печально, что честные и прямодушные не допускаются к службе лукавыми и бесчестными чиновниками... Особо скорблю я о том, что Хань [Фэй]-цзы, написав [главу] «Трудности убеждения», сам не сумел избежать [печальной участи].»

Впрочем, есть ощущение, что аналогичной неудовлетворенностью терзаются планировщики современного русского пентабазиса из секты методологов, наблюдая за результатами попыток наложить их учение на устойчивое ценностное ядро цивилизационной идентичности «народа-бурундука».

«Мицзы Ся был фаворитом государя Вэй... Однажды Ми-цзы гулял с правителем в саду и попробовал персик, который оказался очень сладким. Не доев, он протянул его правителю. Правитель сказал: «Как он любит меня! Забывая о своем удовольствии, думает обо мне!» Когда же Ми-цзы стал старше, любовь правителя ослабла, и Ми-цзы припомнили все прегрешения. Правитель сказал: «Он однажды вскочил на мою колесницу, да еще накормил объедком персика». Таким образом, одни и те же поступки сперва считались достойными, а потом — преступными, поскольку изменились чувства».