Татьяна Толстая «Кысь»

За стилизацию и язык я ставлю твёрдую пятёрку. К сожалению, весь свой литературный талант Толстая использовала дабы унизить и опошлить российский народ, поэтому за содержание двойка. За Пушкина особенно обидно!

Знакомство с «Кысью» началось у меня в студенчестве, когда этот, тогда еще новый роман активно пытались обсуждать на семинарах по теории литературы, где наша немногочисленная группа активно спорила с будущим доктором филологических наук об этом произведении, иногда срываясь если не в реакционную патриотичность, то в некое бытовое «критиканство». В какой-то мере, когда я ознакомился с романом, я почти поддался под эти настроения, однако в будущем, сравнивая эту антиутопию с той же «Бойней» Петухова, понял, что в книге-то нет ничего такого, за что ее можно «клеймить», или откидывать прочь. Это ни в коей мере не политическая сатира, не злободневность на тему грядущего, а некое лубочное, с налетом «посконности» и «народной театральности», произведение. В постапокалиптическом мире этого мира, в котором обыденно и постыло живут люди (настоящие, с «последствиями», Прежние (пережившие прошлое и оставшиеся почему-то в своей массе интеллигентами), перерожденцы — некий квази-пролетариат), варят суп из мышей, ругаются, говорят на почти былинном языке, любят слушать, а еще больше любят читать, не взирая на то, что на давние, зараженные радиацией («Болезнью») книги наложено вето квази-инквизицией, Санитарами. И вот, обыватель-романтик, переписывающий книги с бересты на бересту, Бенедикт, в течение всего текста пытается найти свою правду и истину, подобно проходящему инициацию Тысячеликому герою. Вот он растрогался сказке о колобке, вот влюбился, женился, отрубил хвостик, чтобы быть все же Человеком, а не его подобием, и, наконец стал подниматься по иерархии, но не для того, чтобы обрести подобие власти, а чтобы найти свою правду, подобно Парсифалю. Если же не утрировать, не искать сокрытых смыслов, то можно вспомнить, как во время повседневной работы, мы и сами уподоблялись голубчикам из книги, неосознанно сыпя в ICQ фразами и цитатами из книги. Так, время от времени, возвращаясь к тексту, перечитывая на досуге знакомые, но, с возрастом, отрывающиеся по-новому строки этого «неофольклорного» опуса, начинаешь задумываться о Вечном, подобно Бенедикту выискивая для утешения души книги, которые так нравились в детстве и юности. Сказ ли это грядущем, или же просто легкое подсмеивание над реалиями уже ушедшего времени, но книгу эту стоит почитать, хотя бы и перед сном, не вдумчиво, но с почтением, как и должно относиться к слову.

Совсем недавно узнал, что «Кысь» писалась 14 лет, значит и автор прикипел к своему творению, сжился со своими гротескными и, в то же время ищущими свою правду и предназначение героями.

©️Нет худшего врага, чем равнодушие! С молчаливого согласия равнодушных как раз и творятся все злодейства. Ты ведь «Муму» читал? Понял притчу? Как он всё молчал‑молчал, а собака‑то погибла©️

⠀

26 апреля 1986 года произошёл взрыв и разрушение атомного энергоблока Чернобыльской АЭС. События связанные с этой катастрофой а так же её последствия значительно повлияли на творчество многих современных авторов и на массовую культуру в целом. Тогда же Татьяна Толстая задумала роман о жизни России после подобной катастрофы. В общей сложности работа над книгой заняла 14 лет, не в последнюю очередь из-за сложности конструирования мира и языка, на котором говорят герои романа.

⠀

Мне, честно говоря, тяжело говорить об этой книге, возможно как раз таки из-за её сложности. Вот только я имею в виду «сложность» не в смысле «трудно», а в смысле «масштабность» и «комплексность». «Кысь» Толстой с самых первых страниц погружает тебя в свой удивительный мир, абсолютно не сравнимый с каким-либо придуманным ранее. Правила, по которым существует созданная Толстой вселенная, одновременно запутанные и очень близкие читателю. Здесь смешались постапокалипсис, фентези, сказки и советская реалистическая проза — что-то подобное позднее проворачивал Сорокин в «Метели» и «Дне Опричника».

⠀

Особенно цепляет в этой волшебной книге её язык — одновременно витиеватый, архаичный, но при том и поразительно близкий современному сленгу. И история, благодаря необычному миру кажущаяся странной, на деле просто является басенным высказыванием о важности литературы для человека и о том, как одна диктатура неизбежно сменяет другую. Неожиданно актуальная для нашего времени мысль, между прочим. Вот уж точно: Кысь это Русь, а Русь это Кысь

Тут, голубчики, чего удумали. Сидит мужик на табурете, в окно глядит. А здесь, значит, срез сознания. Фелософия, да. Ну это не то чтобы срезать сознание, а как будто заглядываем к нему в голову да смотрим на мир его глазами. Да мысленно смотрим, куда полезли резать голову! Вот. Мысленно. Где это у нас было? Имя Розы, да. Вот вам и пожалте. Срез сознания жителя неолита. После Взрыва.

Но а и то сказать. Окажись вы, голубчики, на месте Бенедикта. У вас-то еще вон сколько книг впереди. А если б так — кончились книги? Все читал. Читать уже нечего. Нет, нет, нет! Читать, читать, читать! Да вам бы, голубчики, крюк-то сам в руки и прыгнул. Аль нет? Кого бы из горящего дома? То-то и оно.

Ну местами, конешно, язык перестоял будто. И кислым попахивает. Но ничего. Да еще своемыслие — когда читал, будто казалась между строк ехидная улыбка Татьяны Ильинишны. Не сказать — злобная, ан едкая ухмылочка такая. Да какие ухваты с фамилиями авторов. Да какие цитаты. Разлюли мои. А концовочка-то того... ржавью покрылась.

«Сколько книг прочитал — столько жизней прожил». Вот оно ладно бы с сужетом да боботютюкалками. Ну насчот идей абы претензии на классику оно, конечно, может быть. Тут думать надо. Но за одно вот только воспевание книги уже 5 баллов ставим.

«Ты, Книга, чистое мое, светлое мое, золото певучее, обещание, мечта, зов дальний! Книга! сокровище мое несказанное! жизнь, дорога, просторы морские, ветром овеянные, золотое облако, синяя волна!»

Эх... Да, так-то!

Всегда с опаской относился к современной русскоязычной прозе, но тут просто не смог удержаться. Фантастика, антиутопия, постапокалипсис — разве можно пройти мимо столь многообещающих тегов? Но на деле вышло, что «Кысь» штука в первую голову сатирическая, а остальное уже потом.

Да, по антуражу это чистой воды постапокалиптическая фантастика. Толстая описывает мир после катастрофы, в котором люди, деградировавшие примерно до средневекового состояния, выживают как могут. Но из этого абсолютно фантасмагоричного и безумного мира повсюду торчат уши нашего с вами прошлого и настоящего. Тотальная нехватка продуктов, очереди, задержка получки, бесправные работяги-перерожденцы, красные сани, на которые местные нквдшники сменяли былинный черный воронок за недостатком бензина, кухонная философия, вечный тихий протест себе под нос, стенания по умирающей культуре и засилью бездуховности, пьянки до рассвета и пение хором. Знакомо? Знаю, что знакомо, даже и мне, хоть и не жил я в те времена. Да в сущности и неважно, что вокруг — союз, федерация или вот удельное княжество великого мурзы Федора Кузьмича (слава ему!). Люди-то всё те же, хоть и с хвостами.

К сожалению, этот же социальный даже не подтекст, а смысловой пласт играет с романом злую шутку. Вся эта злая сатира и ёрничанье уже изрядно приелись. Из-за них сильный и талантливый текст воспринимается как умная и мастреская, но всё же пародия на классические антиутопии. Все люди как люди, а нам, русским, подавай духовность и благолепие. Мы та ещё рвань мечтательная, нас хлебом не корми — дай порассуждать о смысле жизни и тайнах бытия всласть. Волю дай, так и просидим на кухне всю жизнь, до хрипоты споря, что делать. А тем временем всякие там кудеяр-кудеярычи пойдут — и сделают, да такого наворотят, что ещё долго будем охать и вопрошать в пустоту: кто виноват-то? У Брэдбери книги жгут, ведь в них ответы для каждого, кто готов искать. А здесь — читай не хочу. Вот только разумения никакого, Бенедикту нашему что Кафка с Камю, что проблемы выращивания огурцов в средней полосе, всё едино. Ему главную книжку подавай, чтобы все ответы разом, русским по белому. Не бывает так, чтобы сразу всё на блюдечке. И интеллигенты-прежние хороши: в себе, дескать, ответ ищи. Опять двадцать пять, загадочная русская душа и неисповедимый русский менталитет. Да не бывает чего-то из ничего, не бывает просто так ни озарения, ни катарсиса. У героя 451 по Фаренгейту было все, кроме искусства. И ради него он пожертвовал устоявшейся спокойной жизнью, бросил вызов системе. А Бенедикту всё одно даром подавай, в книжке али само из глубины души придёт. Болтать не мешки ворочать, болтать у нас все мастера. А как задницу оторвать от стула, а себя-любимого от горькой — нет желающих. Кысь у них в головах, эвон как. Была разруха, стала кысь. А что изменилось-то?

Вот поэтому-то диалога с Брэдбери не получилось. Идея понимания, осознания искусства очень хороша. Книг недостаточно, они не дают ответов, а только показывают путь и помогают выбирать. Но иррациональная авторская вера в избранность русского народа и какую-то присущую нам особенную духовность всё портит.

Отдельного упоминания заслуживает язык. Толстой отлично удалась стилизация под старорусский говор, всё очень уместно, складно и не вызывает раздражения (см. Цветочный крест) . Авторские придумки-добавления тоже очень хороши. Вообще, над стилем и цельностью проделана огромная работа. Это ещё один плюс.

«Кысь» — вещь местами тревожная и мрачная, но всё же для эпохального романа-предупреждения, способного встать вровень с грандами антиутопии, в ней многовато типично русских навязших в зубах тягомотных рассуждений о духовности и обустройсте России. Но прочитать в порядке ознакомления безусловно стоит. Очень самобытная, душевно и с любовью написанная книга. Персонажи, юмор, стилистические красивости — всё на месте. Словом, отличный роман, но мог быть великолепным.

Авторской волею жители «совка» оказались в постапокалиптическом мире. Мире-пародии, мире-издевке. Мире — собственном кривом отражении. [ремарка: я намеренно употребляю слово «совок», но не как уничижающий термин для всего советского строя, а как понятие, на которое перенесены обобщенные недостатки советского строя, ни на йоту не умаляя достоинств тогдашнего мироустройства] Про этот роман много написано в отзывах на странице, и, как верно отмечено, следует читать его, а не всякие рассуждения о. Но не могу удержаться и не сказать несколько слов о социальной модели, показанной в романе.

Бенедикт — писец, а вернее переписыватель произведений Федора Кузьмича («Слава ему!») — обитает в деревне, где дома не запираются, где воруют все, что плохо лежит, где старички с официальным видом у могилы произносят ничего не значащие торжественные речи и случайно найденная инструкция к стиральной машине — есть символ приобщенности к чему-то высшему. Это «совок», показанный в кривом своем зеркале.

«Мы говорим — партия», подразумеваем: Федор Кузьмич. Причем, как вожди сменяли друг друга в реальности, так и в пространстве романа упоминаются несколько предшественников Федора Кузьмича (слава им всем!), и каждый из них был светочем для безграмотных «голубчиков». Причем, в «лубочном» стиле Толстой мы видим отражение того же роболепного отношения, согласно которому что царь, что генеральный секретарь, что президент для нашего с Вами соотечественника, в общем-то, едино.

Государство давало квартиры, участки, зарплату, магазины были пустыми, и повсюду громозлились огромные очереди, а все, что можно было достать, — доставалось у «спекулянтов» на рынке, и в романе мы видим, что иногда со складов что-то выдают — но, как правило, не «в пору», ломаное, порченное, с огромной очередью и всегда по норме (ведро в одни руки), а иногда — «не выдают», мурзы себе забирают, сами разъезжают перед «голубчиками», покрикивают, а государственное добро оседает в мурзиных закромах. Характерен эпизод с выдачей зарплаты за месяц: в одном окошке мурза выдает зарплату, а в другое окошко неси сразу и налог оставляй.

«Совковая» цензура выражается в том, что люди уже не помнят, кто является истинным творцом того или иного произведения — все написал, сочинил, нарисовал, изобрел и выдумал Федор Кузьмич, а писцы, вроде героя Бенедикта, его «сочинения» переписывают, мурзы это продают, а «голубчики» покупают и читают. Все без разбора. Прежние названия забыты, один из старожилов все норовит развешать таблички да столбы с надписями, мол, где Кольцо Садовое, где Санкт-Петербург, где Царицын, а то нынешние норовят забыть не то, что названия улиц, но даже и сами города величают то Ленинградом, то Сталинградом, то Федор-Кузьмичском.

В любой из деталей мира Татьяны Толстой можно найти подобные параллели, отчего повествование превращается в процесс угадывания, хоть и с тоскливым оттенком. Но это только половина дела, потому что начинаясь в «совке» действие романа перемещается — куда? — в новую реальность.

И тут символичны персонажи, названные перерожденцами. В прошлом — они никто, рабы, которые возят сани мурз и самого Величайшего мурзы. Но вот сердобольный старожил жалеет одного из них, дескать, «перерожденец тоже человек». А перерожденцу только того и надо: хамоватый по натуре своей он хамит только больше, но в новом времени вырастает в начальники и помощники новой власти. А там и в саму власть.

Новое время рождается и прорастает из прежнего медленно, исподволь, после чего прорывается переворотом, в котором можно угадать события августовского путча. Конечно, за границами метафор Толстой остались распад СССР и вообще вся внешняя политика, переворот закончился смертью правителя, хотя на самом деле — лишь его отставкой, но потому она и «лубочная сказка»: ложь, но с намеком...

В новом времени на Пушкина, который «наше все», вешают сушить белье, законы лепятся новой властью один чудесатее другого, впрочем, для голубчиков ничего кардинально не меняется. И вот уже вслед за Федором Кузьмичем народ скандирует (впрочем, поругивая за глаза) — Борис Николаевич, Владимир Владимирович... В новом времени залог счастья — резервуар с «пензином» в недрах земли. Намек тоже как нельзя более прозрачен. «Пензин» в руках перерожденца.

Итак, почти антиутопия. Впрочем, здесь не государство давит человека. Здесь самая суть человека определят химеру, которая и есть государство. «Мышь — всему голова». Вместо культурных ценностей — после открытия железного занавеса тонны низкопробного чтива (порнографии, боевиков и сериалов), которое новый интеллигент Бенедикт поглощает, заглатывает и никак не может насытить внутреннюю пустоту. В этом смысле Бенедикт Толстой — двойник Коллекционера Фаулза, он пожирает культуру не понимая ее, «коллекционирует», не видя и не желая в ней ни жизни, ни красоты. Он также, как и коллекционер, давит все непривычное, «живое», раздвигающее его узкие привычные рамки, угрожающее привычному (полному воровства, лжи, хамства) уродливому существованию.

Роман заканчивается большим взрывом, после которого все наше бытие вылетает в трубу, а русский «голубчик», извечно начинающий с начала строить свое светлое будущее, получает новый шанс и вновь, не унывая, берется за сизифово дело. Будет ли у нас такой шанс, доживем ли, переживем? На эти вопросы должен ответить читатель. В этом романе противоречив образ самой мифической Кыси, и, пожалуй, для понимания его требуется не просто прочтение, но перечтение романа. А понять его нужно. Чтобы приготовиться. Ведь однажды и за твоей спиной может возникнуть Кысь с крюком, тоскливо нацеливаясь в жилу на шее.

P.S. Интересен тот факт, что общий антиутопичный тон романа, сконцентрированность сюжета вокруг книг и большой пожар в конце странным образом напоминают ход «451 горадус по Фаренгейту» Рэя Брэдбери. Не знаю, случайно ли или намеренно?..

Не понравилось. Но книга определенно вызывает эмоции, что уже говорит об ее неординарности. Для меня антиутопия и постапокалипсис — это, в первую очередь, поднятие вопросов личности и ее месте в обществе, социальных проблем, модели управления государством либо определенной группой. В данном же произведении повествование идет об упадке, деградации, отсталости, вплоть до противного и отталкивающего, причем в отсутствии простой логики.

На редкость муторная книга…

Нет, читать ее легко. Язык ее жив и необычен – заковыристый, парадоксальный, чуть фольклорный. Странный алогичный мир морока-яви. Знаете, я во всем в этом даже разглядела сатиру на наше ближайшее прошлое и нынешнее…

Меня вгоняет в логический ступор перерождение Бенедикта. Когда я пытаюсь понять, почему чтение книг задушило в нем души дыханье, я чувствую себя неуютно. Потому что не понимаю…

Обычным усредненным голубчиком Бенедикт и солнцу радовался, и дня нового ждал, и в душе что-то варилось и попыхивало. Появились книги – и мир пропал для него. Но… самое страшное, что может случиться с ушедшим в книги человеком – его назовут эскапистом. Его интересы, мировоззрение, мечты будут оторваны от буден мира и только… Или я ошибаюсь? Книги утопили Бенедикта. Глаза слепнут, душа мертвеет, сердце высыхает в кукиш. Людей вокруг нет, есть книги – и ради печатного слова герой берет крюк и убивает человека. Становится Кысью. Скажите – это сделали книги? Что имел в виду автор? Я не понимаю…

Очень мне эта книга полюбилась! Роман глубокий и содержательный, а что касается общественных пороков, то их любили обличать все русские классики (и не только общественные, если мы говорим о литературе ещё более ранней, скажем, допетровского времени). Критикой современного российского общества «Кысь» Т. Н. Толстой не выделяется на фоне похожей литературы или, как бы её обозвали квасные патриоты, «чернухи». Совершенно ясно, что никакого отношения роман к этому феномену постсоветской культуры (или же броскому словечку, как угодно) не имеет. У писательницы особый язык, который сочетает в себе ремизовские и щедринские интонации, а сама концепция произведения схожа с «Историей одного города» М. Е. Салтыкова-Щедрина и «Городом Градовым» А. П. Платонова. Главная особенность романа, очевидно, в другом: переосмысление чисто русского мифа о книге. Книга, азбука, слово — всё это занимает в романе Т. Толстой особое место, о чём говорят хотя бы названия глав, соответствующие буквам славянской кириллицы (Аз, Буки, Веди... Я буквы знаю!). Кроме пугающих и жутких образов Кыси, мифов Фёдор-Кузьмичска о конце света, об острове Буяне и звезде Алатырь, о припрятанном в северном лесу кладе, о чеченцах (заметим, что никакого политического оттенка здесь нет) в романе особое место занимает образ Княжьей Птицы Паулин. Интересно, что и здесь мы находим некоторые параллели с раннехристианской мифологией: под Птицей Паулин подразумеваются как птицы Алконост, Сирин и Гамаюн, так и собственно павлин (фонетическая особенность старославянского, в котором буква ук может читаться как «в», подобно греческому), чей хвост ассоциируется с бессмертием и неслучайно хвост есть и у Бенедикта, главного героя романа, занимающегося переписыванием книг. Бенедикт — это своего рода Акакий Акакиевич, которому вечно казалось, что он «... не на середине строки, а скорее на средине улицы». Мечтательность Бенедикта, его сновидения, полёт воображения и погружённость в книгу — это надежда писательницы на то, что в современном мире книга будет жить и что она сможет найти своего читателя, что литература, подобно парящей птице или летящему во снах Бенедикту, переживёт своё воскресение.

Очень обычный, обыденный даже роман. Авторский слог действительно неплох. Избранная манера изложения самобытна, глаз не режет, смотрится, я бы сказал, мило. Сюжет несколько невнятен, но тут главное не сюжет, главное — нарисовавшаяся в авторском мозгу картинка. На бумагу она перенесена довольно увлекательно, местами забавно, пару раз даже смешно. Тихая грусть и сентиментальное сочувствие к отдельным персонажам в отдельные моменты также присутствуют, то есть авторская палитра довольно разнообразна. Над некоторыми страницами при желании можно задуматься. А можно и не задумываться. В общем, ничего чрезмерного. Бури восторга, которую «Кысь» вызвала при появлении, я не понимаю, но прочитал неожиданно для самого себя не без приятности. Неожиданно, потому что обычно всё вызывающее одобрение у «прогрессивной общественности» нехорошо весьма. А тут — вполне приличная книга. Не выдающаяся, не блестящая и не восхитительная, но и не плохая и даже не посредственная. На полбалла, может, даже на целый балл возвышающаяся над добротным середнячком. К тому же, мне как книгочею всё же импонирует та пламенная страсть к литературе, которую питают герои Толстой, вне зависимости от того, каковы эти герои и куда их эта страсть приводит. И еще два момента хотелось бы отметить. Во-первых, особой антиутопии в «Кыси» я не заметил. Да, описываемое общество неблагополучно, но его неблагополучие весьма далеко от антиутопической завершенности и безвыходности. Львиная доля проблем голубчиков — от того, что живут они в мире, разрушенном глобальной катастрофой, и весьма бедном. Тем, кто видит антиутопию в том, что герои червей за лакомство почитают, хочется напомнить, что современном мире кое-где за лакомство почитают лягушатину, собачатину, термитов и гусениц. Да и что на людях ездят не беда — рикшу разве никто никогда не видел? В общем, по мере развития производительных сил и иной транспорт появится, и, может, даже парламент, хе-хе... А антиутопия — это когда жизнь беспросветна не от того, что где-то там бабахнуло и электричество, телефон и канализация кончились, а от того, что она такой специально задумана, сконструирована, выстроена и никакой другой быть не может во веки веков, аминь. Второе касается времени написания. Несмотря на проставленные автором на последней странице даты, мне кажется, что «Кысь» целиком написана никак не позже Перестройки. Например, непоименованная в романе глобальная катастрофа, породившая мир голубчиков — это явно атомная война. Как раз для позднесоветского общества эта тема была актуальна, а ельцинская Россия жила другими проблемами. Или вот хромированный смеситель, о котором один из героев вспоминает. Ну кто стал бы смесителем хвастаться после пережитого в 90-е потребительского бума? И еще какие-то детали, которые, может, я и не помню уже, но ощущение было однозначное — написан роман лет за десять до публикации, а потом может быть лишь немного отредактирован.

Сатирический этнографический роман-антиутопия. Хочется определить его «славянским стим-панком», но уж больно мало там механизации, а все мутации, да деградация.

Главный герой романа Бенедикт («собачье имя») живет через 200 лет после ядерного взрыва. Кто и что взорвал — история умалчивает, и как бы дает шанс и нам лицом не ударить, и Загранице нам помочь. Живет себе голубчик — мать-отца схоронил, писарем трудится (три поколения интеллигенции в семье все же), радуется, что Последствий никаких у него нет... А поди ж ты! Женился мезальянсом. К жене в терем переселился. Тесть его своему ремеслу обучил, книги старопечатные показал... Вот житуха пошла! Читай! Толстей! А все на душе Кысь скребет. Все волнуется.

Почему «Кысь»? Кысь — это русская тоска, она же пушкинский сплин, она же неприкаянность. Я даже думаю, что не было у них такого зверя. Он просто в каждом свой живет — и гнетет, и гонит. И перерождение Бенедиктово — оно тоже не физическое было, а скорее эмоциональное, метафизическое. У него на душе камень тянет, следит, не отпускает, так и он в чьей-то душе стал камнем! А как описывается «муза» поиска книг? Да это же страшный сон, геноцид и все такое!

Книга для тех, кто любит читать о читателях и книги о книгах. Но красной строкой через весь роман идет мысль, что мало читать, нужно осмысливать. И что не список прочтенного формирует личность. И личность сама читает в книгах только то, что хочет читать (наш голубчик вот все про баб вычитывал, а морали не извлек ни на грамм).

И еще здесь о зависимостях. И самые ужасные зависимости те, что питают души власть имущих слоев, ведь с их молчаливого согласия творятся многие беззакония...

Чего больше в романе: взгляда в будущее или обиды за прошлое? Не знаю. Но то, что детство Никиты (отца автора Татьяны Никитичны Толстой звали Толстой Никита Алексеевич) отличалось от детства Никитичны так же сильно, как наша жизнь и жизнь Федор-Кузьминичска — однозначно. Зато есть точный ответ, что жизни за МКАДом нет, что на жизнь вечную, да с бонусами, может рассчитывать только образованная часть общества. А обычные люди годны либо в перерождение, либо на мутации, и влачить им жизнь бедную, беспросветную, пока очередной взрыв не бабахнет.

К издательству претензий нет. Книга приятная на ощупь, плотные страницы, достаточный размер шрифта. А вот к автору... Ох, но какое ей дело... Она была в Париже, ей сама Марсель-Марсо чего-то говорил... 14 лет писать роман, да все по заграницам. Слова колкие, речь не льется, а крошится... К каждому сеансу «мата» проведена тщательная подготовка... Нет... Так в деревне не выражаются! Там либо так живую и щедро плещут, либо вообще не пользуются.

В общем, книга рафинированное, эстетская. Наверное я многого не поняла из-за недостаточности образования. Наверное, со временем она выстрелит, раскроет новые смыслы, будет обязательна к прочтению школьникам. Да и мне она в принципе понравилась, но чего-то не хватило... С детьми Бениными вопрос мутный, финал какой-то куций, стиль в последних главах подкачал. Как-то большего я ждала от представителя Толстовского семейства.

Ох и любят всяческие авторы-изобличители кинуть в народ «Кто виноват?», а затем начать просторно отвечать на ими же заданный вопрос. «Кысь» — ответ, несомненно, ехидный и в чем-то талантливый, но только лично мне такие ответы уже не особо интересны, да и не нужны по-хорошему, и оценивать их как-то взвешенно даже уже не хочется. Надоело. У нас тут в кого ни ткни, каждый второй виноват. Вы лучше, господа и дамы извлекатели людских пороков, написали бы что-нибудь про другое извечное «Что делать?», а может и, неровен час, выдали бы какое бойкое «Есть такая партия». А то плачь о том, как все плохо на Руси-Матушке уже века в нашей литературной традиции раздается. Каюсь, сам грешен, иногда повыть люблю. Но все же цветы произрастают даже в самых засушливых пустынях, и их можно найти, если конечно искать, а не перемалывать без конца песок в одних и тех же местах.

Меня хватило ровно на одну главу этой, с позволения сказать антиутопии. Такой тупой, унылой, графоманской дряни мне до этого читать ещё не доводилось. Поставил произведению оценку «единица», но думаю что всё-равно сильно переоценил.

Если кто-то полагает, что открыв роман Толстой «Кысь», будет иметь дело с круто сваренной постапокалиптикой и антиутопией, он жестоко ошибется. Автор использует жанровые оболочки для завертывания в них не интересной идеи, и даже не сюжета. Автора в принципе не особенно интересует сама история как таковая. Гораздо важнее для автора — сатира/пародия на прошлую/нынешнюю/будущую действительность русского человека, умело вплетенная в контекст происходящего.

Главный герой романа — писарь Бенедикт, живущий спустя двести лет после некой техногенной катастрофы, которая откинула российскую цивилизацию в махровое, сусальное средневековье со всеми вытекающими: народ погружен в пучину невежества, бедности, живет мифическими байками о чудовищах и чеченцах, повсюду мат и пьянство, бесправные слои населения вроде перерожденцев, а власть – в руках обюрократившихся шишек. Культура почти утрачена, технологии потеряны, немногие крупицы знаний извращены, основной вопрос повестки дня – выживание.

Автор отлично поработала над миром – завитушками нарисованы разные сорта животных и растений, мутировавших под воздействием радиации, изложены основы государственного и социально-экономического устройства, ментальность, быт, нравы. Мы видим ленивых, тупых, деградировавших людей, на которых катастрофа поставила свое клеймо. Им некуда идти и не к чему стремиться, искусство для них вроде магии, подчинение власти возведено в форму религии, а основное развлечение – это прыжки с печи друг другу на головы. Извращение здесь – норма, а нормальное – бесовщина. Кролики здесь порхают по деревьям, а мышь – основа экономики, универсальная обменная единица.

Практически весь роман состоит из таких расписанных подробностей. Написан текст отменно, стилизация под старорусское письмо блестящая. Что касается неизбежной эволюции главгероя – выглядит она искусственно; автору понадобилось продвинуться в исследовании мира дальше, и ровно по этой причине Бенедикт поднимается в социальной иерархии. Он в принципе пассивен, хоть и не лишен природного ума. В романе вообще нет ярких, запоминающихся персонажей – вся народная масса рамазана по строчкам клейкой, комковатой массой, в которой проглядывают глаза, хвосты, рты, наросты и гребешки. А иногда – душа.

Если сюжет статичен, герои неинтересны, возникает резонный вопрос: для чего автору понадобилось излагать историю, и какую она имеет цель?

Ответ довольно простой: цель иллюстративна, показать, во что может превратиться русское общество, если отключить опцию «разум». А катастрофа здесь – всего лишь причина, необходимое художественное допущение. Инструмент, который сработал. Толстая через призму постапокалиптики дает нам проекцию нашего сегодняшнего общества. В современной ситуации это особенно актуально: названия разные, а механика одинакова. Что в романе, что у нас сейчас можно наблюдать процесс оболванивания народа, что там что там, у власти стоят дураки и воры, в обществе царит озлобление и зависть.

Поэтому неслучайно над всем происходящим фоном выделяется образ кыси – невидимого чудовища, которое нагоняет на человека тоску и заставляет впадать в безотчетный ужас. Кысь – это чистый страх, страх быть разумным, горе от ума, которое наступает рано или поздно, в момент, когда разум пробудится от отупляющей спячки, когда человек откроет глаза, посмотрит на царящую кругом разруху, на копошащихся в грязи соплеменников, на самого себя, осознает свою ничтожность и мерзость своего положения, поймет, что сам стал архитектором этого хаоса, поймет всю безысходность происходящего и в ужасе завопит.

Потому что нарисованная автором картинка – зрелище действительно жуткое.

Потому что кысь – это не снаружи.

Кысь – она внутри, она причина и следствие, альфа и омега этого заскорузлого унылого мирка, который однажды – упаси боже – может стать нашей суровой реальностью.

Нет, нет, нет, тьфу, тьфу, тьфу.

Отличный пример вычисленного успеха. Подтверждение тому куча премий и номинаций. Вроде все грамотно,добротно. Прям таки академическое исполнение,но так отстраненно-бездушно(имхо), из-за этого у меня не проходит назойливое ощущение ,что книга не писалась,а делалась какая-то хитрая лабораторная работа. Не зацепило именно из-за этого.