Юлия Зонис, Александр Шакилов «Культурный герой»

Люблю книги, после которых приходится прежде всего объяснять самому себе, почему ты только что провел несколько часов в обществе говорящих тушканчиков, мутировавших зайцев, апокалипсиса, Карлсона, мифов о конце света и людей, которые ведут себя так, словно мир уже кончился, но никто не удосужился сообщить им об этом. «Культурный герой» Юлии Зонис и Александра Шакилова как раз такая книга. Это роман о том, что происходит с культурой, когда культура перестает быть памятью и становится действующим лицом. Поэтому здесь вполне естественно, что граница между человеком и мифом стирается, между реальностями открываются проходы, а персонаж может одновременно быть человеком, архетипом, литературным двойником и функцией чужого текста. Авторы сами определяют устройство романа как своеобразный коллаж; книга действительно построена из фрагментов, жанров и культурных обломков, которые наложены друг на друга.

Сюжет здесь существует, но авторы обращаются с ним примерно так, как ребенок обращается с конструктором: собирать можно, но совсем не обязательно по инструкции. В мире романа появляются инопланетные кризорги, в просторечии тушканчеги; строится загадочная Стена; человеческая реальность начинает расползаться; возникают мутации, альтернативные уровни мира, двойники, культурные и мифологические фигуры. Справочник по сюжету выглядит почти как каталог коллективного бессознательного: вторжение, спасение мира, революция, супергерои, генетические эксперименты, колонизация космоса. Но проблема именно в том, что каждый сюжетный ход здесь способен стать самостоятельным романом. И некоторые из них становятся им а потом внезапно бросаются. Возникает ощущение, что авторы иногда не столько развивают уже возникшую историю, сколько проверяют: «А что если теперь будет вот это?» Это опасная игра. Потому что читатель согласен на безумие, но требует от безумия внутреннего закона. В хорошей фантастике возможно все, кроме одного: чтобы автор сам не знал, почему это возможно. У Зонис и Шакилова такой закон существует, но обнаруживается не сразу. Он не сюжетный, а метафизический: культура сама производит реальности, которыми потом начинает жить человек. Поэтому сюжетные разрывы постепенно оказываются не совсем разрывами. Они изображают именно распад единой картины мира. Это оправдывает многое, но не все. Некоторые линии все-таки выглядят не как намеренная полифония, а как след авторского азарта. Особенно заметно это там, где сильная отдельная сцена не получает полноценного развития. Впечатление такое, будто авторы нашли золотую жилу и вместо того, чтобы добывать золото, решили показать читателю еще двадцать шахт.

Повествование рваное, скачкообразное, нарочито непоследовательное. Для обычного приключенческого романа это был бы недостаток. Для «Культурного героя» почти принцип. Но только почти. Постмодернистский роман не обязан быть линейным. Он обязан быть свободным от линейности, но не от композиции. Вот с композицией у книги отношения сложные. Авторы иногда слишком явно чувствуют себя хозяевами мира. Они могут позволить себе неожиданность просто потому, что могут. Но читатель не всегда готов платить за авторскую свободу собственной потерей ориентации. При этом повествовательная энергия у романа огромна. Книга редко бывает скучной в традиционном смысле. Она может быть непонятной, чрезмерной, вызывающей, абсурдной но ей трудно предъявить обвинение в безжизненности. Здесь постоянно что-то происходит. Другое дело, что иногда хотелось бы, чтобы что-нибудь произошло до конца.

Герои романа устроены столь же странно, как и его мир. Они не всегда являются психологическими характерами в реалистическом смысле. Скорее, они носители определенных человеческих и культурных моделей. И это очень важная особенность. Обычный фантастический герой попадает в необычный мир и пытается понять, как в нем выжить. У Зонис и Шакилова человек уже сам по себе является частью фантастики. Кир, Старлей и другие фигуры существуют одновременно как персонажи и как культурные маски. В них перемешиваются бытовое и мифологическое, героическое и жалкое, человеческое и архетипическое. Это способ показать, что современная культура действительно существует в режиме постоянного перемешивания регистров. У древнего мифа и советского мультфильма здесь оказывается общий статус: оба являются элементами коллективной памяти. Именно поэтому Карлсон, Рагнарек, супергерои, военная эстетика, религиозные мотивы и советский культурный багаж могут находиться в одном пространстве и не выглядеть совершенно чужими друг другу. Фантастический роман становится экспериментом над самой памятью читателя.

Требовать от «Культурного героя» классической научной достоверности примерно так же разумно, как проверять баллистическую точность «Алисы в Стране чудес». Но это не означает полной безответственности. У фантастики есть собственная достоверность. Если автор говорит: существует другая реальность, читатель принимает. Если автор говорит: в ней действуют другие физические законы, хорошо. Но тогда эти законы должны хотя бы последовательно нарушаться. И здесь роман временами балансирует на грани.

Некоторые фантастические допущения существуют не для того, чтобы создать убедительный мир, а для того, чтобы дать автору возможность совершить очередной культурный фокус. Это допустимо в сатире и постмодернизме. Но именно поэтому книгу нельзя читать как твердую научную фантастику. Это не инженерная модель будущего. Это модель того, как человеческое сознание могло бы пережить собственный культурный перегруз. Главное допущение романа не в пришельцах. Не в мутациях. Не в Стене. И даже не в множественности реальностей. Главное допущение состоит в том, что образы культуры обладают собственной онтологией. То, что человечество придумало, однажды начинает существовать независимо от человека. Вот здесь название «Культурный герой» становится ключом. Культурный герой это уже не просто персонаж мифа. Это существо, которое возникает на границе между коллективной фантазией и физической реальностью. Если убрать из книги тушканчегов, мутантов или космическую составляющую, останется достаточно много. Это не новая мысль. Но новая мысль вообще редко бывает новой. Новым может быть способ ее пережить. Зонис и Шакилов превращают эту проблему в литературный апокалипсис. Культура здесь не спасает человека. Но и не уничтожает его. Она делает нечто страшнее: она продолжает существовать независимо от человека. Человек может погибнуть, империя может исчезнуть, цивилизация может разрушиться а культурный образ продолжит жить. Именно поэтому книга одновременно смешная и довольно мрачная.

С замыслом есть парадокс. С первого чтения читатель видит слишком много. Со второго начинает понимать, что увидел слишком мало. Это важное качество. Книга не всегда объясняет собственную конструкцию, но постепенно заставляет ее угадывать. В этом отношении роман требует не столько внимательного чтения, сколько культурной памяти. Читатель должен узнавать. Если он узнает — возникает второй этаж. Если не узнает — остается странная история про тушканчегов, Стену и людей, попавших в очень странную реальность. Поэтому «Культурный герой» в значительной степени рассчитан на читателя, которому интересно не только «что случилось», но и «на что это похоже».

Оригинальность романа не в отдельных ингредиентах. Здесь слишком много знакомого: постмодернистская игра, мифологизация современной культуры, апокалиптическая фантастика, пародия на массовую культуру, смешение высокого и низкого. Но соединение этих элементов достаточно своеобразно. Роман словно спрашивает: а что будет, если дать мировой культуре возможность буквально восстать из мертвых? Это уже не просто пародия. Это культурный некромантизм. Именно поэтому название работает гораздо лучше, чем может показаться сначала. «Культурный герой» — это человек, которого культура назначила героем. Но одновременно это и культура, которая сама стала героем собственной катастрофы.

Здесь особенно трудно отделить ошибку от намеренного безумия. Для такого романа это принципиальная проблема критика. Если автор написал, что нечто невозможно, возможно, это ошибка. А возможно, именно невозможность и является частью устройства мира. Поэтому предъявлять книге претензии за нарушение физики следует осторожно. Гораздо существеннее другое: иногда нарушается не физика, а логика читательского ожидания. И вот здесь претензии справедливы. Не каждый неожиданный поворот становится хорошим поворотом. Не всякая культурная аллюзия обогащает текст. Иногда она просто демонстрирует, что автор ее знает. А литература — не экзамен на эрудицию.

Сегодня этот роман читается даже интереснее, чем мог читаться в момент публикации. Мы живем в культуре, где мем может пережить событие, персонаж фильма политика, рекламный образ историческую фигуру, а вымышленная история человека, который ее придумал. Культура окончательно стала самостоятельной средой обитания. Поэтому вопрос книги, «кто управляет человеком: он сам или созданные им культурные конструкции?» звучит вполне современно. И особенно современно звучит мотив стены. Стена в литературе почти никогда не бывает просто стеной. Она разделяет миры, идеологии, способы мышления, версии реальности. А когда появляется возможность разрушить ее, выясняется неприятное: за стеной может находиться не свобода, а еще одна стена. Как документ эпохи книга тоже интересна. Это характерный продукт русской фантастики конца 2000-х времени, когда советская культурная память уже не воспринималась исключительно как наследие, но еще не превратилась в музейный экспонат. Здесь одновременно живут советская фантастика, массовая культура, военная эстетика, мифология, западные супергеройские модели и постмодернистская игра. Получается своеобразный культурный сплав. И именно поэтому роман ценен не только как история. Он показывает, из чего была собрана культурная оптика определенного поколения.

Это книга не для человека, которому нужна идеально собранная фабула. И не для того, кто ищет научную фантастику с безупречной физикой космического полета. Она для читателя, которому нравится узнавать в одном образе сразу пять других. Для читателя, которому интересна фантастика как философская игра. Для человека, которому не страшно потеряться в книге. Пожалуй, даже наоборот: здесь потеряться — часть удовольствия.

Роман, у которого пять финалов, не меньше. Затянувшийся катарсис... Но — по порядку.

Стиль отличный. И — разный, да.

У Зонис вообще интересный случай — стиль без стиля. То есть, его практически не замечаешь при чтении. И при этом он точный и образный одновременно. Живой.

Шакилов другой. У него стиль эффектный, упругий, нарочито даже ритмизованный. Его стиль как раз трудно не заметить. Он забирается тебе на голову и бьет прямо по яй...

В общем, яркий стиль.

Единственно: Шакилову меньше забалтывать (иногда вещь нужно просто назвать вещью) и больше говорить прямо, по сути. И ритмические отсечки его любимые — слишком их много. Сначала они действуют как надо (первая глава про Старлея), дальше уже перебор, потому что начинаешь угадывать момент, когда Саша «отсечет». А это уже не то.

Но, что интересно, этот стиль очень свободный. Не нарочито сделанный, а прямо льется из Шакилова река шуток, афоризмов, метафор, аллюзий... Короче, чуть подсушить бы, имхо.

Теперь общее впечатление.

Избыточность — вот основное, что я хочу сказать об этом романе. Избыточен во всем. Избыточно много хорошего. Стиль, находки, герои, лейтмотивы и прочее.

Пять финалов (!!!). И каждый по-своему хорош. Это прямо какой-то мегатурбореализм.:)

Теперь поток сознания:

Глава про вырезание из людей кильки вообще шедевр. Как и первая глава про Старлея.

Кстати, начало не укладывается в целое.

Глава, как мозгляк ставит антенну на Северном Полюсе и врубает что-то там, не вяжется с остальным.

Что последовало из этого? Стена? Вызов тушканчегов?

И так и непонятно, куда он дальше делся. Хотя сам по себе пролог очень даже.

Про Кира, кстати, хорошо. Миф про супермена — это вообще прекрасно, а при правильном взгляде — а в романе, как мне кажется, взгляд очень правильный — тем более. Как там в известной шутке про Чак Норриса?

«Нет никакой эволюции, есть список существ, которых Чак Норрис пощадил».

Так и здесь. Нет никакой эволюции. Есть список существ, которых Кир (он же Супермен и прочее, прочее, прочее, прочее) пощадил.

Пока.

Или забыл.

На время.

Вообще, местами идут совершенно отличные куски.

Например, про ангела в театре.

И даже про огромных боевых японских роботов и гнилую картошку хорошо, хотя и слегка избыточно.

Про сметану, стену и предателя.

Про папу Кира — убойный момент. Про...

Все, заканчиваю.

Итог: очень странный роман.

То есть, я ни хрена не понял в этом романе, но хуже он от этого не становится.

Даже лучше.

Вы никогда не задумывались, кем в действительности мог бы быть толстый недомерок с манией величия и пропеллером на спине? Я вот совершенно не задумывался – пока авторы «КГ» не окрыли мне глаза на истинную сущность Карлсона.

Иными словами, это весьма странный текст – описывающий столь же странный мир. Поверхностный подсчёт даёт четыре слоя реальности (причём краем мелькает и наша), взаимодействующих друг с другом самыми заковыристыми способами.

То ли человечество проваливается в собственное коллективное бессознательное – точнее, в предсмертную галлюцинацию — по результатам незадавшегося эксперимента с психотронным оружием. То ли коллективное бессознательное проваливается в человечество. То ли речь идёт о мироздании на «платоновский» манер, где первичен как раз мир «идей» вроде Супермена и Карлсона (бедный Платон). То ли в начале было слово архетипического пиита, сочиняющего свой текст – и при этом живущего в этом же тексте. То ли это вообще нечто вроде «вселенной Эверетта», где к каждому «настоящему» прилагается несколько вариантов прошлого, а каждому «следствию» — длинный ряд альтернативных причин.

Всё в целом напоминает полноценный деревенский двор с бездной закоулков, где за кучей досок можно обнаружить причудливый девайс вроде ножниц для стрижки овец, а за забором — баньку… с пауками.

В этом-то хаосе и бродят ( в растерянности?) разнообразные «смыслы». Во-первых, нетрудно обнаружить, что как бы постмодернистский роман в действительности содержит пародию на постмод, причём весьма злую. Итак, всё четырех(?)слойное мироздание и похождения героев – это лишь текст, сочиняемый незадачливым поэтом; но и сам поэт просто часть своего текста. По сути, текст сочиняется текстом – короче, это и есть идеальный постмодернистский Автор-Которого-Нет. А если точнее: идеальный постмодернистский Бог-Которого-Нет – несоздающий несуществующую Вселенную.

В «КГ» над этим идеалом слегка… поизмывались: здесь бумажный автор домогается любви искусственной женщины — апгрейднутой надувной куклы с осторожным намёком на искусственный интеллект. Причём домогается безрезультатно — весьма умелый пинок.

Впрочем, описание Автора Всего-Этого-Безобразия (оно же – Вселенная) как поэта-неудачника – самостоятельная фишка, изрядно выходящая за рамки пародии.

Вдобавок, где-то в середине романа мы обнаруживаем, что нам, оказывается, уже давно пересказывают старый миф о Рагнарёке – но на сильно своеобразный манер. Как, по-вашему, будет выглядеть последняя битва и боги в мире, где выжил только Карлсон? Нет, не так как у Геймана с его уютным – по большому счёту — мирком. Наш мир никогда таким не будет – и боги тоже. Наши «культурные герои» обретают бессмертие и силу по старому доброму обычаю – умирая повешенными на деревьях; разница в том, что висят они на колючей проволоке — а то и вообще служат в стройбате. Представьте себе ещё Тора, скрещенного с русскоязычным Форрестом Гампом. «Наследственным идиотом», в котором гамповский «идиотизм» – т.е. абсолютное следование социальному долгу – выражается в максиме «даже через не могу режь артерию врагу». Впрочем, как раз такое поведение сейчас принято считать тяжелейшей формой скудоумия.

Теперь займёмся социальным подтекстом. Примечание: возник ли оный подтекст по воле авторов или просто так вышло – это отдельный вопрос. Итак, сюжет романа крутится вокруг противостояния землян и пришельцев-кризоргов, прозванных в народе тушканчегами (sic!). Кризорги – раса механических созданий. У них 1) блестящие технологии 2) своебразный гуманизм – захват Земли для своих нужд они намерены сочетать с эвакуацией части населения. И вообще: на самом деле они просто спасают неблагодарное человечество катастрофы – естественно, гуманитарной.

Отношения кризоргов с землянами своеобразны. С одной стороны, тушканчеги строят на планете Стену – странную чёрную… штуку, заменяющую им среду обитания; впрочем, в значительной мере стену возводят нанятые кризоргами рабочие-люди. Биосфера усиленно мутирует стараниями инопланетян. Тушканчиковый спецназ норовит захватить прожектора в порту и т. д. и т.п.

С другой, кризорги – только «вероятный противник». На Земле работают их посольства – и к послам ломятся желающие эмигрировать. Хлеще того, тушканчеги щедрой лапой снабжают народные массы тушёнкой и килькой в томате. Наконец, они очень охотно обменивают свою тушёнку на «слишком умных» землян. Вряд ли стоит уточнять, что кризорги кого-то невыносимо напоминают.

Вероятному противнику пытаются противостоять ВКС. Официально это Военно-Космические Силы – а на самом деле Военно-Космический стройбат. В ВКС не осталось ни одного истребителя – их уничтожили кризорги. С едой проблемы – её выменивают на выявленных умников и совсекретную информацию у тех же тушканчегов. Служба – бессмысленный рабский труд «от забора до обеда». Начальство – скотоподобно, причём скоты с фантазией. В общем, все «свинцовые мерзости русской жизни». Когда в каждом старшине умер Кафка – причём оооочень мучительно. Итак, ВКС тоже кое-кого напоминает – причём уже совсем невыносимо.

Борьба с «вероятным противником» ведётся глубоко людоедскими методами. Например, нанятые писаки пишут провокационные опусы — и одураченные толпы громят посольство кризоргов. Впрочем, провокации – это семечки.

«Прямо по курсу было полно народу. Люди стояли, держась за руки. Выстроились в шеренги, подумал Старлей… Люди стояли молча, дыша друг другу в затылки. Лучше бы они кричали, скандировали лозунги, проявляли больше активности. Чем больше человек кричит, тем меньше он делает. Молчание – плохой признак. Это значит, что попыток договориться не будет. Все решено. Или пан, или пропал.

Над живым заслоном, отделяющим боевого робота от Стены, возвышались плакаты и транспаранты: «Мир! Труд! Май!», «Руки прочь от Гондураса!» и «Свободу Анжеле Дэвис!»…

– Вперед! За Родину! За Сталина! – рявкнули динамики шлема… Стальная стопа, суставчатые пальцы с титановыми ногтями, пятка, вся в шипах-мозолях, – Старлей пошел в народ. Ему показалось, что что-то чвякнуло. Услышать он ничего не мог по определению, ибо заранее отключил наружные микрофоны. Вторая нога – туда же. Левый ряд внешних видеокамер забрызгало кровью… Странно, но люди не разбегались. Они словно лишились страха. Они стояли на пути боевого робота и смотрели». В общем, на врагов человечества смахивают не столько тушканчеги, сколько их «вероятный противник».

Проблема, однако, состоит в том, что Стена действительно наступает, постепенно стирая человечество с лица Земли. Другая проблема – в том, что отморозки из ВКС действительно пытаются с ней бороться. Наконец, «космические силы» действительно оказываются и космическими, и силами – правда, в несколько неожиданном смысле. Впрочем, есть ещё смутные подозрения, что и Стена, и инопланетяне… и силы?… существуют исключительно в человеческих головах…

Таков сюжет – а теперь извлечём из него «смыслы». Итак, повторюсь — в значительной мере стену строят люди. Строят, зарабатывая деньги, прилежно обеспечивая свои семьи… наскребая на образование детям… Опираясь на тысячу других причин, которые в нынешней России считаются самодостаточным оправданием для любой мерзости. Отсюда «смысл» №1. Социально одобряемая мантра: «для меня главное – моя семья» на самом деле не более чем лукавство. Живя в соответствии с этим лозунгом, наш человек собственными руками убивает своих детей, для которых уже не будет места в этом мире. Возводит в собственном черепе Стену, которая их раздавит.

Впрочем, кроме занятых житейскими проблемами ударников инопланетного труда, есть и другие люди – те самые, вставшие на пути робота. Они самоотверженно и бескорыстно защищают… Стену. Кризоргов. Кильку. Где-то мы это уже видели, не так ли?

Не будем о нынешних последышах. Однако зловещая ирония всей позднесоветской эпохи состояла в том, что действительно «пассионарные» и достойные люди шли в тюрьмы и психушки ради… Фактически — ради интересов «вероятных друзей» и ради идеологии, сильно замешанной на инстинктивном, чисто животном жлобстве. Помните: «не по силам нам империя»; «никакого космоса»; длинный список либеральных проклятий по адресу «разорительных амбициозных программ». Всех: и «националистов», и сторонников «общечеловеческих ценностей» объединяло именно желание замкнуться в рамках – построить Стену. По общему мнению, наше счастье — это исторический загон. Что будет в загоне: «нормальная страна» или «Россия для русских» — по сути, вторично. При этом вряд ли стоит уточнять, что загоны – не место для людей. Там живёт скот – часто очень сытый и ухоженный, но сути дела это не меняет.

Итак, «смысл» №2: жуткий парадокс состоит в том, что человек зачастую готов даже на мученичество – ради Стены.

Ну и, наконец, «смысл» №3. Интерес к умникам, наличие кильки и специфического «гуманизма» ещё не делает из кризоргов вселенское добро. Равным образом, отсутствие кильки, нелюбовь к умникам и грубый авторитаризм не украшают наш военно-космический стройбат – но и не делают из него вселенское зло. Больше того, с наступающей Стеной зачастую воюет как раз одиозный Стройбат — угрюмая архаика, не ведающая о ценности человеческого достоинства и жизни; Иван-Дурак с огненным молотом, приобретающий силу ценой (само)истязания и смерти. В то же время «люди, приятные во всех отношениях» — до изумления часто прокладывают Стене дорогу. Как сказал по одному примечательному поводу Филби «Это была больше, чем политика безумных ошибок. Это была политика сознательного зла».

С другой стороны, «культурный герой», попытавшийся стать мессией и зажечь сердца, иной раз попросту их испепеляет. И предсказанная тушканчегами катастрофа – всё же происходит…

Таков ещё один парадокс – тоже не очень жизнерадостный. Разумеется, в романе он заострён и утрирован до последней крайности – но сути дела это не меняет. А в общем, книга о Страшной Тайне Бытия. Которая, говоря между нами, сводится к одному предложению: «Не всё так однозначно, как нам хотелось бы».

Не имею морального права ставить оценку, не дочитав — но и сил дочитывать тоже нет. Середина книги, а я так и не поняла, зачем все происходящее. Обилие, изобилие, преизобилие смачных, парадоксальных деталей — след Юлии. Мужская брутальная брезгливость (множество штришков, складывающихся во вкус спермы несимпатичного человека у тебя за щекой) — видимо, Шакилов. Холодный цинизм, с которым авторы озирают этические и социальные конструкции — опять же, скорее всего, Джу. Всему вышеперечисленному стоило бы поаплодировать, если бы кроме этих — прекрасных! роскошных! декораций происходило бы хоть что-нибудь гештальтируемое.

Я терпеливо просидела в своей ложе полтора акта, не дождалась ни оперы, ни балета... Наверное, это был перформанс. Извините.

Отзыв про две беды и один жирный плюс.

Беда №1: молодые авторы не сдерживают свою фантазию не то, что рамками, вообще ничем, и читатель тихо офигевает от спазмов и конвульсий сюжета = иногда кажется, что дуэт Зонис/Шакилов вообще не продумывали, что в их тексте будет творится дальше = слишком много сюжетных выбросов в стиле: «что придумалось, то спелось/мне так захотелось/а вот так я вижу».

Поясню, плохо не то, что фантазия не сдержана какими-то классическими рамками, а то, что на выходе текст выглядит чудовищно рыхлым, рваным, лоскутным.

Беда №2: разрыв в стиле и общем повествовании. Куски, посвященные Старлею ЗАМЕТНО отличаются от (обзову их так) Кулюторных осколков. Это очень раздражает, причем на каком-то органическом уровне. Читаешь солянку из причесанных пост-модд упражнений и вдруг вываливаешь в сюр-мод-бред с падонческим слэнгом и нарочито физиологическими мытарствами героя Старлея.

Жирный плюс: есть отличные эпизоды и детали. Сочные, яркие, свежие. Например, пролог.

За них тексту можно простить почти все.

Честно говоря, я порадовался такому факту, что мне попался такой вот образец авангардной фантастики. Книга из ряда вон выходящая, мне это стало ясно уже на третьей главе. Конечно, от читателя требуется максимум усилий, чтобы держать в уме сюжет и не терять понимания того, о чём авторы, собственно говоря, повествуют. А повествуется в данном опусе на первый взгляд о нашествии, о попытке одной инопланетной цивилизации захватить Землю. А если точнее – не о нашествии и порабощении речь в этой книге, а о том, что человеческое общество не в состоянии противостоять какому-либо “нашествию”. Может быть, нашествию безнравственности и бесчеловечности на всё человечество, если можно так выразиться. Что подразумевается под “инопланетным” угнетением? Подразумевается то, что лишает человека его человеческого достоинства, лишает его подлинной свободы – быть человеком вне зависимости от ситуации и обстоятельств. Но готовы ли люди сражаться за эту свободу? В этой книги даётся ответ: “Люди отравлены тушенкой, сигаретами и килькой в томатном соусе. Люди не будут воевать за свободу. За деньги, за власть, за табак – да. А вот за свободу… люди воевать не умеют”. И это наша горькая правда. Нам привычная “стадная” жизнь милей всякой свободы, со своим “обывательским рабством” мы расставаться не хотим. Ясно, что цивилизация тушканчегов со своей Стеной, а затем и айсмены со своим Айсбергом и наступлением нового ледникового периода на Земле – это антураж, это воплощение человеческого бессилия в борьбе со своей “нечеловечностью”.

Замечательная книга! Побольше бы таких!