Дэниел Мейсон «Зимний солдат»

Литература с заглавной буквы Л!

Книги о медицине стали жанром довольно популярным и распространённым. Вот и наш роман тоже относится к литературе этого направления. Однако всё-таки границы и рамки этой книги гораздо шире и глубже. Потому что медицина вообще и медицина на войне — это две разные сущности. Тем более, на войне Первой мировой. И тем более в тех условиях, в которых оказался главный герой нашей книги студент третьего курса Люциуш Кшелевский.

Но помимо медицинского аспекта это роман конечно и о любви. Причём не только о той любви, которая неизбежно возникает между нашими главными героями. Но ещё и о любви в гораздо более широком, гуманистическом значении понятия любовь. Ведь невозможно быть врачом или медсестрой и при этом быть человеконенавистником, мизантропом, социопатом. Ибо в тех особых условиях, в которых существуют и действуют наши герои, особенно требуются деятельное сострадание и эмпатия.

И тут возникает коллизия, ибо всё-таки врач должен уметь абстрагироваться, дистанцироваться (впрочем, это уже из другой врачебной книги, это из «Безбожного переулка» Марины Степновой — удивительным образом эти две такие близкие книги совпали по времени: одна жила со мной в букридере, а другая говорила в наушниках великолепно поставленным голосом Багдасарова).

А вторая (условно вторая) часть книги посвящена поискам той, с которой наш герой вынужденно расстался в военном круговороте судеб и смертей. И здесь автору великолепно удалось передать все мучительные внутренние метания нашего героя, вот уж тут упомянутая выше эмпатия точно возникает, на этот раз у читателя.

И финал, с одной стороны, закономерный и отчасти ожидаемый, но с другой — всё-таки немного жаль, что судьба распорядилась именно так…

Способность проникать под кожу

«Ампутация ноги и руки. Покажите доктору, сержант. Видите, как хорошо заживает? Но мы помогли ему не только с физическими недугами, пан доктор, но и с духовными тоже. Когда сержант Черновицкий прибыл к нам, он не знал, как правильно обращаться к сестре милосердия. Но мы научились! Мы усвоили, что сестра милосердия – не девка из кабака, с которой можно позволять себе вольности. Верно, сержант?

– Совершенно верно, сестра, – отвечал солдат, опустив глаза.

– Вижу, вы его усмирили. Могу я спросить...

Ее глаза сверкнули.

– Как я уже сказала, доктор, Бог дал Своим чадам морфий. И Он же дал право лишить морфия.»

Она такая, сестра Маргарета. В обаянии, яркости, пассионарности ее образа львиная доля притяжения романа. Я боялась брать «Зимнего солдата» из-за названия, даже зная, что между нами и событиями книги сто лет. Это Первая Мировая, а если я сейчас скажу, что роман не страшный, по большому счету не про войну и вынесенного в заглавие солдата, а про медицину и любовь — вы ведь не поверите?

И будете правы. Можно не показывать сражений, не расписывать диспозиций и маневров, но если про военную медицину и про любовь во время войны, про ампутации оторванных снарядами и обмороженных конечностей, про голод, беженцев, эпидемии, последствия глубоких контузий, известные теперь как ПТСР — это все равно про войну.

Дэниел Мейсон профессор клинической психиатрии Стэнфордского университета, и понятно, почему он оказался хорош с медицинским романом. Неясно, каким образом ему удается такой кинематографичный текст. Пока слушала, все время ловила себя на том, что каждая сцена зримо, в мельчайших подробностях встает перед глазами в IMAX-разрешении. При том, что это ни разу не описательная проза. Как-то ему одной-двумя деталями удается точечными уколами или инжекторным впрыском (если вам ближе механические ассоциации), запустить машину воображения и сгенерировать читателю «свое кино».

Вот анатомический театр, студент с закрытыми глазами, на ощупь должен определить кости скелета руки; вот тот же студент и профессор похищают из кунсткамеры «русалку», чтобы исследовать в лучах рентгеновского аппарата, а вот встреча с Мари Кюри, и ты видишь ее, смеешься над забавной сценкой. А вот вы с отцом обряжаетесь в обмундирование крылатых гусар, и ты чуть не падаешь — до того тяжелыми оказались эти парадные плюмажи из перьев. Ты уже, незаметно для себя, стала им, героем, Люциушем.

У лучших книг есть это свойство, превращать читателя в персонажа. Все, что будет происходить со шляхтичем из старинного аристократического рода, который стал врачом и пошел на войну — все это будет происходить с тобой. Уровень иммерсивности (погружения с эффектом присутствия) у книги высочайший. За то, что на русском эта сопричастность и соучастие так великолепно работают, огромная благодарность переводчикам, Александре Борисенко и Виктору Сонькину. И конечно, любимому Фантому за возможность прочесть.

Роман продолжает традицию прозы, проникнутой гуманизмом и пафосом служения, целительства, спасения, герои которой врачи. Чехов и Булгаков, Кронин и Вергезе. Не вся она написана медиками — Пастернак врачом не был, «Доктора Живаго» вспомнила не случайно, «Зимний солдат» во-многом оммаж великому предшественнику, может быть, не очевидный, но сюжет, образы, тема поиска и «романа невстреч» удивительно совпадают. Неудивительно, если вспомнить, что в мире, в отличие от России, «Живаго» понимают и любят.

Сильный, глубокий роман с немыслимым эффектом погружения.

Снова — как и в Настройщике — одиночка на краю цивилизации. Минимум диалога и обстоятельная описательность. Старомодность и вторичность как принцип от автора. Погружение а техническую часть — в этом романе медицинская неисчерпаемая тема. Неисчерпаемый гуманизм и все благое.

Альтернативой этой суховатой придуманной истории про одаренного врача из Вены является блистательный нонфикшн А.Во про не менее даровитого и реально блиставшего пианиста ( не Настройщика) из венского дома Витгенштейна.

В Мейсоне при очевидной добросовестности, обстоятельности и стараниях лично мне моцартианства не хватает. Это субъективно, автор безусловно квалифицированный