Катрин Чиджи «Несбывшийся ребёнок»
Загадочный рассказчик, чья судьба неразрывно связана с жизнью главных героев, начинает свою страшную и одновременно трогательную историю. Историю, начало которой было положено в 1939 году.
Зиглинда живёт в Берлине в обычной семье. Мама — домохозяйка, а папа работает цензором: вымарывает из книг запрещённые слова. Его любимое занятие — вырезать фигурки из чёрной бумаги и ждать конца войны. Но война продолжается, и семья девочки гибнет, а она оказывается в опустевшем здании театра — единственном месте, где можно чувствовать себя в безопасности. Судьба сводит её с Эрихом — юношей, сделавшим всё, чтобы сбежать от родителей, чьей любви никогда не чувствовал. Вместе им предстоит построить лучшее будущее. Но выйдет ли у них выбраться из капкана войны? Или рассказчику, так внимательно следившему за их судьбами, придется признать: счастливый финал, к сожалению, не всегда возможен?
2018 г.
Отзывы читателей
Рейтинг отзыва
majj-s, 26 апреля 2026 г.
Мама, я тебя все равно вижу
«Наши приемники особенные, дети. Они не путаются с кем попало, они принимают только немецкие станции. Наши народные радиоприемники просто отказываются принимать чужие сигналы.»
О новозеландке Кэтрин Чиджи говорят, как о самой известной писательнице своей страны. Добавлю: и самой известной российскому читателю, который познакомился с ней в прошлом году, благодаря Фантому и «Птенчику» — истории, где птиц не было, но было черноучительство. В начале года нынешнего, Азбука открыла нам «Мир глазами Тамы», с мудрой сорокой и домашним насилием, а совсем недавно у Фантома вышла «Книга вины», об альтернативной реальности и тройняшках которой я пока не читала. Но от соблазна ближе познакомиться с творчеством писательницы, не удержалась, взяла ее десятилетней давности роман о детях в нацистской Германии.
«Несбывшийся ребенок» — история, которая разворачивается в Германии с 1939 по 1945 годы, с заходом в более поздние 1980 и почти до конца 90-х, но то в эпилоге, совсем крохотная часть. Основное действие приходится на годы Второй Мировой. В центре повествования двое немецких детей, а затем подростков. Зиглинда (Зигги) и Эрих любят свою родину, убеждены в превосходстве Тысячелетнего Рейха и жизнь готовы отдать за вождя. Тотчас, не раздумывая. Впрочем, назвав обоих немцами, я погрешу против истины.
Зиглинда действительно арийка, ее отец газетный цензор из семьи богатой, но разорившейся вследствие репараций. Его увлечение — силуэты. Может быть видели на «арбатах» разных городов художников с ножницами и листами черной бумаги, из которых с удивительной точностью за минуту вырезывают ваш портрет? Только ее папа не предлагает услуги гулякам, а работает в серьезном учреждении, поставив свои ножницы на службе стране — буквально вырезает из статей слова, которые содержат крамолу. Или могут таковыми показаться. Домохозяйка мама блюдет дом в идеальном порядке и ведет собственные гроссбухи учета имущества. Вот вы скажете навскидку, сколько у вас простыней, вилок, отверток? А она скажет, и это в придачу к заботе о Зигги и двух ее младших братьях. Мечтала бы еще о трех детках, чтобы стать немецкой матерью-героиней, но супруг сильно устает на работе и на благое для страны дело не удается его склонить.
Что до Эрика, то он в семье один и, как бы поточнее — не вполне немец. Родители не могли иметь детей и усыновили польского ребенка безупречно арийской внешности без физических недостатков. Почему и какова предыстория — это главная интрига романа, она раскроется лишь в самом конце, не стану спойлерить и я. Чиджи последовательно проводит своих героев через оболванивание пропагандой, восторженное любование страной и ее победами, когнитивный диссонанс неприятия факта, что безусловный победитель не должен подвергаться регулярным авианалетам и бомбежкам — завершая неминуемым крахом. В дни окончательного падения два беспризорника, Эрих и Зигги, встречаются в разрушенном Берлине, чтобы стать друг для друга первой любовью.
К реалистичному, в целом. повествованию, Чиджи добавляет элемент магического реализма — движущиеся стены. Холокост и вытеснение из общества инакомыслящих, а также иными способами не вписывающихся в представление об идеальной нации, она иллюстрирует буквально сдвигающимися в семьях стопроцентных немцев в сторону увеличения жилплощади, сжимая жизненное пространство евреев до полного исчезновения. Немцы чувствуют, что это неправильно, что здание, подвергнутое таким изменениям несущих стен, не устоит — но молчат. Остальные и говорили бы, да кто же их послушает? Сильная яркая метафора.
Но в остальном книга производит впечатление чересчур прямолинейно заигрывающей с либеральной повесткой, актуальной на момент написания. И поставленная цель достигнута, книга удостоена самой престижное в НЗ литературной премии. Пропаганда подана в ней едва ли не с плакатной грубостью, славный мальчик Эрих местами производит впечатление мартисью, авторская позиция предельно белопольтна.
Чиджи из тех, кто выбирает кликбейтные темы и умеет избежать легкого сенсационализма, с виртуозностью канатоходца балансируя на грани. Но сегодня — ну такое. Не «1984» (кто понимает).