Евгений Шиков «Раюшка»

Отпоет свою песнь кукушка далеко за лесами, пригорюнившимися в мареве грядущего лета. Стонут под гнетом мхов седые камни, а где-то, среди невообразимой глуши то ли приблазится, то ли и вправду услышится смех, приглушенный, или плач — далекий и неприкаянный.

Где-то, совсем рядом с расползающимися металло-пластиковыми городами, увитыми бесконечными венами оптоволоконных протяжек, дымами мануфактур и шумом непроходимых от сонма скрежещущих автомобилей дорог, на обочинах. за увалами, или далеко в степях притаились умирающие деревни. Ветер наносит в пустые избы печать времени — жесть банок и пластик бытлок, и пустыми глазницами невидящих окон все смотрит и смотрит в никуда потаенная старость малой родины.

Рассказ очень атмосферный, проникнутый столь злободневным сейчас этнохоррором, где невольный читатель пугается неведомого, а потом обыденно не замечает, или и вовсе рука об руку продолжает жить и проживать сюжет, что тянется нитями сквозь черные строки текста, то ли шелком, то ли ветхой паутиной.

Город наступает на деревню, навязывая ей свои порядки, пытаясь схомутать давними методами ростовщичества, кабалы и страха, идущего от вседозволенности. И вот тогда, на поверхность начинают подниматься из илистой трясины древние архетипы, по сравнению с которыми страх от повседневного и рутинного, надуманного или привнесенного извне теряется. Но этот страх глубже, и в чем-то роднее.

Здесь, упивающийся своей мнимой властью и могуществом, запугивающий и затягивающий в трясину своих условностей мастерством, прописанным в методических наставлениях в одночасье может оказаться героем сказки, почти всегда страшной, когда клубок, бегущий по пропахшей тиной тропе может оборваться, и свет от потаенного солнца станет вдруг пугающим и невыносимо ярким. Но и хорошего конца здесь тоже нет, потому, что сказка обычно — урок.