Шелли Паркер-Чан «Тот, кто утопил мир»

Давненько я не читала ничего, изданного Fanzon, после заброшенного томика из «Первого закона» Аберкромби (об этом я походя писала в своей колонке). Было интересно, что же изменилось с тех пор. Как оказалось – немногое.

Начну, пожалуй, с того, что вызывает у меня самые животрепещущие вопросы. А именно – для чего была написана дилогия «Сияющий Император»? Насколько могу судить, лишь отчасти Шелли Паркер-Чан стремилась создать новое неповторимое произведение, увлекательное повествование в антураже средневековой Азии. Гораздо важнее для нее было ввести в повествование такую переменную, как свои ценности, убеждения и воззрения либерального толка. И это чем дальше, тем больше искажает историю, потому что порождает коллизии (например, проблема наследника Юаньчжана), легко представимые в современной действительности. Но какое дело до этого читателю, который вообще-то хотел бы отвлечься от нее, посмотреть одним глазком на иную культуру?

Кроме того, в тексте очевидны признаки, характерные для так называемого «фанфикшена» – самодеятельного творчества, где умы создателей будоражат главным образом альковные дела героев, зачастую заимствованных у других писателей (или сценаристов), а также скандалы, интриги, расследования и подковерные игры при дворе некоей экзотической страны, рассмотренные через призму все той же «повестки». В угоду либеральной риторике, узнаваемой с двух нот, приносится в жертву правдоподобие – и вот уже супруга самозваного правителя, которого даже заклятый враг считает мужчиной, сдерживает слезы незаслуженной обиды: «меня попрекнули тем, кто я есть!» К великому ее сожалению, в бывалом читателе фэнтези эта сцена не вызовет предполагаемого автором отклика. Трудно сочувствовать обитателям банки с пауками, пусть и симпатичным с виду.

В угоду зрелищности, а также предпочитаемой писательницей эстетике приносятся в жертву не такие уж приглядные подробности солдатского быта – и вот уже закаленный походами военачальник, который без особых церемоний рубит предателей, обзаводится нежными ступнями гаремного евнуха и его же нервной организацией, чтобы после неудачной попытки побега безвольной куколкой красиво полежать на руках высокого и крепкого молодца. Потребители так называемого «халатного фанфикшена» ликуют, опытный читатель зевает и вопрошает: «А есть сюжетные ходы поновее?»

И, разумеется, автор постоянно «подсуживает» своей «особенной» героине, которая многословно рефлексирует на тему того, что не принадлежит к женскому полу, однако без всякого внутреннего сопротивления думает о себе в женском роде. С третьего раза это начинает веселить. Как и все то же исподволь продвигаемое убеждение общественного движения, к которому относит себя и Паркер-Чан: «Конечно, все равны! Но некоторые — равнее».

Миропостроение и передача писательницей местных реалий также удивляют: супругу Великого Хана она зачем-то наделяет титулом Мадам, прописывает в чуждой исторической действительности полицию, королей и королев, отчего без того пестрая обстановка вызывает у читателя легкое головокружение и дезориентацию в пространстве (и времени тоже). В итоге персонажи очень часто кажутся нашими современниками на полигоне ролевой игры, которые позаботились об антураже, пошили хоть как-то «историчные» костюмы, но не сумели должным образом вжиться в свои роли, а еще периодически путают и забывают слова, по ходу дела выдавая не слишком удачные импровизации. Смотрится это все забавно, только несерьезно. Возможно, сказывается и влияние перевода на русский язык.

Насколько я понимаю, главной переводческой стратегией было преобразовать оригинальный текст, чтобы сделать его доступным читателю. Поскольку заявленные события происходят в 1356 году в неких альтернативных Китае и Монголии, степень стилизации текста и его соответствие заявленной эпохе – вопрос мастерства и добросовестности переводчика. И здесь я сделаю лирическое отступление.

Отличный переводчик «старой школы» Евгений Витковский как-то заметил: «Один мудрый поэт сказал, что стихи надо переводить, как прозу, только гораздо лучше. Что же, прозу надо переводить, как стихи, только намного хуже? Я не согласен. Хорошую прозу, как и хорошие стихи – одинаково трудно перевести. В искусстве нет ничего легкого».

Приведу и слова Александры Николаевны Ушаковой: «Переводы, осуществляемые в чуждой для текста эпохе, должны также вступать в диалог с читателем, который не готов воспринимать знаки, указывающие на значения, не являющиеся актуальными для определенного времени. В таком диалоге между переводным текстом и читателем главное – точное понимание связей между означающим и означаемым не в одном контексте только, а в системе контекстов».

Но какой же диалог возможен между мной как читателем и текстом, в котором главная героиня «вживую» видит голодного духа, где командир в отчаянный момент сражения вдруг кричит, что поубивает своих воинов «к чертовой матери», а после «сгорает от стыда», где он же именует остывшее дорожное кушанье «резиновым» (а потом пытается есть «раскаленный суп»), и женщина говорит с возлюбленным «прохладным голосом»? Где поневоле возникает вопрос, не «попаданка» ли главная героиня, которую в переводе взрывом вдруг отбрасывает «на пару метров», хотя до того в тексте фигурировали чжаны и ли, она считает, что ее протез «выглядит не слишком реалистично» (забавно, браузерный переводчик Яндекса пишет то же самое), она ощущает «насыщенный минеральный привкус» в воздухе... И все это, вместе с вездесущими «парами дней» и таэлей, выпрыгивает на читателя уже на первых двух десятках страниц. Не уверена, что нам с этим текстом есть что сказать друг другу. Мы испытываем взаимную неловкость и стыдливо пересмеиваемся, закрываясь рукавами.

К чему я завела речь о переводах стихов? Насколько мне известно, на счету переводчицы – несколько вполне удачных переложений с английского (и немецкого) поэтического языка на русский. Но перевод прозы, особенно фэнтезийной, особенно псевдоисторической, разумеется, ставит несколько иные задачи, которые имеют свои пути решения. И то, как она «пересоздана» в нашем языке в данном случае, не вдохновляет. Как я уже говорила, небрежность при обращении с текстом мешает его восприятию. Порой кажется, что слова стоят не на своих местах. Иногда переводческие «находки» вызывают реакцию, противоположную той, на которую рассчитывала Шелли Паркер-Чан. И это тем более удивительно, учитывая имеющийся у переводчицы опыт.

И еще кое-что. Как только я вижу в описании произведения маркер «феминизм», в мою душу закрадывается некое сомнение. И в данном случае я спрошу: в чем феминизм конкретно этого романа? В том, что главная героиня, пользуясь своим новообретенным статусом «мужчины», может относиться к другим женщинам чуть лучше, чем к грязи под сапогами? Подруга и защитница из нее просто аховые, жена... да не смешите, ровно такая же, как и муж. Чем дольше я читала, тем больше мне приходило на ум вот это:

«Папа, милый, ты знаешь, ведь и мы тоже дряни! Мы, мы, женщины, и я, тетя Маша, все мы такие же. Ах, как я рада! Как я рада!

Тетя Маша генерала получила и такая же стала, как дядя Петя. Подождем нового человечества».

Да уж, подождем нового, лучше прописанного, более милосердного и развитого человечества в романах других писателей, не столь озабоченных идеями гендерной идентичности. Будем надеяться, что и в лучшем переводе тоже.