Дмитрий Костюкевич «Водолазы»

Надо обладать достаточно развитым воображением, чтобы шизофренический бред выдать за фантастическое допущение, особенно учитывая, что на дворе шестидесятые годы двадцатого столетия. Единственное, что остается практически верным, так это тот факт, что чем большую бредятину ты напишешь, тем быстрее взлетишь на вершину, с которой потом падать будет оглушительно больно. А водолазные костюмы — они же для дела.

Пока что в этом сборнике (В круге света) я так и не вижу обещанных вызовов, проблем, стоящих перед обществом.

Но прогресс есть. История о творчестве, об отношениях писателя и издателя, редакторских правках, писательской зависти, кризисе и жизни литературного журнала — это что-то вневременное, актуальное для творческой среды и в советское время (сюжет рассказа), и сейчас.

Все эти темы завернуты в ореол мрачной расплывчатой мистики (ну или тягучего хоррора) и рассуждений о книге, придумавшей собственного автора, и журнале, решившем приблизить свой окончательный крах.

История тягучая, мутная, но с некоторыми более-менее оформленными идеями.

На самом деле, я бы не сказал, что это ярко-выраженный хоррор. Здесь есть несколько ведущих тем, подтем, главная из которых — писательское ремесло и то, как непросто написать даже одно стоящее произведение. У многих писателей может быть всего одно значительное произведение, но оно написано кровью, потом, страданиями, даже ценой собственной жизни. И одно такое произведение стоит сотни, если не тысячи, безделушек а-ля «прочитал-забыл». Вот о таких произведениях и идёт речь — о шедевре состоявшемся «Водолазы» и шедевре недооценённом под названием «Немота». С учётом цензуры, которая была в советское время, рассказ имеет социальный подтекст. Так что на выходе — это социально-психологический рассказ с вкраплениями элементов хоррора. Но и хоррором тоже можно назвать, конечно.

Частенько хорроры быстро разгоняются, ГГ попадает в пугающие и странные декорации, и понеслась. Но вот здесь автор прям раскачивается, медленно и монотонно, как старушка в кресле-качалке, вяжущая внукам зимние носки. Автор накидывает сухой бытовухи, пыли редакторских кабинетов и кипы исписанных листов. Но и это вполне ок, тем более, что автор затем расписался, стал обращать внимание на детали, интерьеры, выдал несколько зачётных художественных оборотов. Но вот главный для меня затык, из-за которого я не полностью проникся в рассказ — это те самые шедевры. Соль в том, что в рассказе о них говорят, ими восхищаются, их мусолят, но подержать или прочувствовать читателю не дают. Я думал, что ГГ возьмет рукопись и во время чтения будет погружаться в сюжет, который читателю будет раскрываться. И всё это смешается с реальностью, выдавая напалм из сюрреалистического хоррора. Хотя, наверное, это был бы банальный ход.

В итоге, вышел неторопливый, угрюмый хоррор с социальным подтекстом и недосказанной драмой ГГ. Больше подойдёт людям, заставшим СССР.

Неплохой рассказ, но не скажу, что он произвел на меня впечатление.