Карина Шаинян «Саспыга»

Давайте с ходу – что в «Саспыге» явно, откровенно «не так»?

1) Сразу, в лоб, ещё до первой страницы «не так» именование заглавной книжной тварюшки «Саспыга». Мало того, что оно корябает русское ухо, глаз об него каждый раз запинается, так ещё с точки зрения алтайского языка (а мифический зверь-то у нас согласно фабуле романа – часть алтайского эпоса) это полный провал.

Корень «сас-» в алтайском встречается как заимствование из казахского с устойчивым значением «вонь» («сас» — вонь, «сасар» — будет вонять, «саскы» — вонючка). А аффикса -пы или -пык в алтайском не существует. Вообще.

Поэтому «саспыга» читается как «Вонючкхргрпычка» какая-нибудь в качестве мифонима для славянской нечисти. И это не вкусовщина — это, блин, лингвистический факт (NB!)

2) Фабула «пойди туда, не знаю куда, найди (и сожри) то, не знаю что, затем, не знаю, зачем». Это такой роуд-хоррор с этническим налётом, такой перевёртыш кинговской «Девочки, которая любила Тома Гордона». Только более «многолюдный», и «потеряться» обе главных героини решают сами. Нет мотивации, целей, ситуаций морального выбора. Всё происходящее происходит в отрыве от контекста, окружения героев.

Даже ключевое для книги решение Кати, от лица которой ведётся повествование, в побуждающем происшествии (решение отправиться искать и спасать отставшую от группы в горах туристку Асю) никак не связано ни с её внутренним состоянием «в моменте», ни с её опытом/флешбеками, ни тем более с видимыми нам качествами Аси.

Две героини выглядят как две плоские картонные фигуры, две функции для трансляций мыслей авторки об устройстве мира, морали и «правильном выборе».

Скачки во времени, пространстве, персонажах «в кадре» вроде и нагнетают саспенс (не от «саспенса» ли происходит та самая «Саспыга»? 😁). Создают сомнамбулическое блуждание на границе яви и не-яви. Но очень утомляют. .

Нелинейное повествование уместно там, где оно работает на содержание, подкрепляет его. Когда оправдано «триггерами перехода» (причинами провала в память или в альтернативную реальность именно в этой точке книги), двигает сюжет. А тут нам предлагают форму без содержания. Предлагают просто принять на веру, что спутанность текста = спутанность мысли, проживание травмы больным сознанием, одержимость.

3) Попытка приписать народному эпосу сам запрос на «дарование забвения». В общем-то глубоко «городской» и даже больше – столичный, однозначно постмодернистский запрос, запрос на снятие с себя ответственности, эскапизм. В традиционных обществах забвение — трагедия, а не цель. Потеря памяти о предках, утрата связи с родом — катастрофа, то, чему необходимо сопротивляться изо всех сил. Настоящий народный эпос воспевает защиту земли, преданность народу, честный труд во благо людям.

И тут авторка вместо того, чтобы столкнуть лбами архаику и современность, стремление выжить любой ценой и усталость от жизни – например, случайно «открыть» новые свойства саспыги или «вырастить» саспыгу из туристических баек – пытается выдать очень грубую, недостоверную стилизацию за аутентичную традицию.

4) Претенциозность, амбиция на создание «книги-высказывания», сложной этической конструкции не выдерживают проверки текстом.

Структура романа очень проста: «Саспыгу не надо есть, а то хуже будет. В рай тебя не пустят, это обман». Читателю не предлагается подлинного выбора. Путь «съесть и уйти от боли» маркирован как неправильный и бесчеловечный с первых страниц. Главная героиня не сомневается, не взвешивает, не видит в альтернативном пути ничего привлекательного. Активно осуждает «съевших» и не мучается совестью из-за того, что «съела сама». Мораль не вытекает из личного выбора — она заложена в фабулу как рельсы, она инвективна.

5) Собственно лубочность и «райскость» Алтая. Критики часто захваливают описания алтайской природы у Шаинян: «каждая травинка названа и как будто поцелована» ©

А что, если приглядеться к этим «поцелуям»? Например, в книге растёт «корявый кустик багульника в розовой пене запоздалых цветов» ©. Сразу три косяка в одной фразе:

- местные и «погружённые» в Алтай, часто бывающие тут походники никогда не назовут рододендрон Ледебура багульником. Это маральник. Только маральник и ничего больше. «Багульник» — это ляп, выдающий чужака, случайного для Алтая человека.

- «Розовая пена» – заезженный штамп с просторов этих ваших интернетов. Тем более явный, если человек хоть раз видел цветущий маральник вживую и знает, что тут, в горах, он насыщенный, яркий, маджентовый и лиловый. Лавина цвета, стекающая по пока ещё бесцветным, не раскрашенным весной склонам.

- Время цветения маральника – это конец апреля-начало мая. В горах высотой 1800-2100 метров над уровнем моря (где и расположена локация, выбранная авторкой, Каракольские озёра) туристы в это время не бродят – слишком холодно и глубокий снег кругом.

И так во всём – от былинок-травинок, зверей (О, этот «марал с буйно ЗАВИТЫМИ рогами«! Камон, он же марал, а не архар, олень, а не баран), описаний погоды и видов до «продающего» нейминга «туристских» достопримечательностей (вроде «Замка горных духов», который объявляется в любых горах сразу же, как только туда приходят туроператоры 😆).

Алтай у авторки безлик – это рекламный буклет от базы отдыха, а не живая земля.

6) Слишком лобовой парафраз на Библию.

В Эдемском саду Адам и Ева съели плод с Дерева Познания Добра и Зла и утратили право на Рай, зато стали людьми в полном смысле этого слова – получили возможность сострадать (впервые, ведь никаких бед до изгнания из Рая у них не было), испытывать чувство вины и стыда. А тут люди пытаются съесть заповедную тварюшку, чтобы вновь свой «рай» обрести – «избавиться от печалей», но в итоге и от человечности.

Есть ещё один момент, который я субъективно воспринимаю как огромный минус: основной тон повествования – снобизм без малейшей иронии/самоиронии.

Можно возразить: «Не путайте голос персонажа с позицией автора». Но это возражение не работает.

Весь роман написан в технике «ненадёжного рассказчика» и «имитации потока сознания» Кати. У читателя нет доступа к объективной реальности, только к её фильтру. Другие персонажи показаны исключительно через её восприятие.

Сам по себе это легитимный и сильный приём (вспомним «Лолиту» Набокова или «Коллекционера» Фаулза). Но! Но в тексте «Саспыги» нет никаких маркеров дистанции по отношению к Катиному снобизму. Если бы авторка хотела показать «презрение к миру и людям» как черту, которую читатель должен критически оценить, в тексте были бы стилистические разрывы, чужие голоса, объективные описания. Их, повторюсь, нет, ровно ноль.

Вот и выходит, что презрение, гнев, местами даже ненависть к чужим целям и потребностям, мироощущению, даже к чужой боли, чужой доблести, чужому самопожертвованию — не характеристика персонажа, а сквозная интонация всей книги. И это снова явный, может, даже основной маркер чужеродности главной героини (и авторки) в том мире, который она пытается себе присвоить.

Она не любит алтайцев, она не любит туристов, она не любит ни воюющих за свою страну, ни бегущих от войны в забвение. Она вообще всех, кто не она (и не узкий круг её единомышленников) терпеть не может, да так яростно, что аж кушать не получается (прошу прощения за случайный каламбур в контексте обсуждения книги про «метафорический каннибализм» и «выбор не есть» 😁).

Это признаки этического тупика – авторка с одной стороны призывает читателя оставаться человеком, с другой – лишает права на сочувствие и расчеловечивает «всех, кто не Катя», то есть, всех, кто не является носителем идентичных с её собственными взглядов. Это не гуманизм, это нарциссизм в «белом пальто».

Но было бы нечестно сказать, что в романе совсем нет плюсов. Они есть:

1) Прикольный Асин мёртвый жених, получивший по поводу своего прихода с того света кликуху Панночка.

2) Узнаваемый быт «матрасников» (людей, пришедших в горы «отдохнуть в походе с комфортом»).

3) Лёгкий для восприятия язык повествования.

К сожалению, плюсы на этом всё.

Мындый божоды. 🤗

Роман «Вонючкхргрпычка»?

Прочитав мою первую рецензию, несколько человек попеняли мне за то, что я объявляю этот роман глубоко инородным для Алтая даже на уровне самого названия. Грубой и неряшливой поделкой с претензией на «новый алтайский миф» и некую смысловую глубину, «умный текст». Что само слово «саспыга» режет не только русское, но и алтайское ухо и никогда не могло бы родиться внутри алтайского языка, что это сразу и вполне точно маркирует роман, настраивает читателя то, что претензия не соответствует содержанию. И объявить-то я объявила, а почему не аргументировала. Голословно пнула Шаинян то есть.

В рецензию я аргументацию добавила, но очень кратко, чтобы не утомлять. А тут оставлю свою нудятину отдельным «лингвистическим куском». Только про слово «саспыга» и ни про что более.

Допустим, у нас есть, некий алтайский «саспык» или «саспы», превращенный русскими в «саспыгу» (как «сары» в «саранку», например). Но «саспык» уже сам по себе нелепый кадавр:

а) В алтайском языке допустимо словообразование по формуле «корень + аффикс» и действительно существует аффикс -ык (варианты: -иг, -уг, -ӱг, -ук), который образует производные глагольные основы.

Тогда выходит «сасп-« + «-ык». Почему нет?

Проблема в том, что это во-первых устаревший аффикс, очень древняя форма, исчезнувшая из словообразовательной практики давным-давно. Но допустим, первые предки алтайцев пришли на Алтай, а некая «саспыга» там уже была. Тут возникает вторая проблема – аффикс -ык в древнетюркском никогда не использовался для образования личных имён. Это был инструмент для создания абстрактных имён действия: «резать» → «резание», «знать» → «знание». И в нашем «саспык» предполагается корень «сасп-«.

б) А сочетание «сп» в корне — крайне нехарактерно для тюркских языков.

В алтайском, как и в любом тюркском, стечение глухой смычной (п) и глухой фрикативной (с) внутри одного корня — крайняя редкость, невозможная для исконной лексики. Такие сочетания возникают только на стыке корня и аффикса или в заимствованиях.

в) Тогда корнем будет «сас-«? Но аффикса -пы или -пык в алтайском не существует. Вообще.

Это всё равно что в русском языке попытаться образовать слово «миргрха» — вроде бы корень (мир-) есть, окончание есть, а посередине не пойми что.

г) Корень «сас-» в алтайском встречается как заимствование из казахского с устойчивым значением «вонь» («сас» — вонь, «сасар» — будет вонять, «саскы» — вонючка).

На этом фоне «саспыга» читается как «Вонючкхргрпычка» какая-нибудь в качестве мифонима для славянской нечисти. И это не вкусовщина — это, блин, лингвистический факт (NB!)

Если бы авторка очень хотела использовать именно корень «сас-« (хотя зачем бы ей понадобился корень, в алтайском однозначно понимаемый как что-то вонючее, ума не приложу), то слово могло бы звучать как састу, сазык, сазып, сазу.

А если отказаться от сас- и взять реальный алтайский звукоподражательный шаш- (шуршание, рассыпание, резкий шелест) или шашыра- (шуршать, шелестеть) и добавить суффикс -ш, который превращает действие в абстрактное понятие или именование явления, то можно получить Шашыраш (Шуршащий / Шорох). Дополнительная аллюзия: в алтайском суффикс -ш часто образует взаимный залог («делать друг другу»), поэтому форма шашыраш может быть понята как «заставляние друг друга рассыпаться». Как тлен, как сухие листья с шорохом, став ничем.

Ещё можно взять хорошо подходящий по смыслу к нашей бестии корень унду- (забывать) + каузатив -т- (чтобы получилось «заставить забыть») + суффикс -кыш = Ундуткыш (Забыватель, То, что заставляет забывать). А если взять -кыс (характерный для девушки/дочери) то получится Ундуткыс, что-то вроде «Заставляющая забывать» или «Дева-Забвение».

Или Шаш-Унду – имя-формула, нечто вроде «Шорох-Забвение». Подобные «не сливающиеся» конструкты встречаются в алтайском эпосе.

Или использовать метафорическое слияние. Например, взять корень «ээн-« — пустота, безлюдное пространство, запустение, сакральное место, пустое от людей, куда людям нельзя. Получится Ээн-Шаш (Шорох Пустоты).

Заморочившись как следует, можно создать мифоним и более органичный алтайскому языку и близкий по смыслу к заявленным качествам шаиняновой тварюшки, чем получилось у меня навскидку. Но авторка-то, претендующая на «создание нового АЛТАЙСКОГО мифа», вообще не заморочилась. Нисколько.

P.S. В целом максима бравого капитана Врунгеля «как вы яхту назовёте – так она и поплывёт» сработала тут в полной мере. Роман действительно крив, кос и вонюч. Но об этом в другой рецензии 🤗

Очередная рекомендация, которая год назад успела наделать шуму. Шорт-лист «Мастеров Ужасов», ну и в прошлом у писательницы Карины Шаинян — множество различных литературных премий.

Судя по многочисленным негативным отзывам — аудитория Фантлаба считает себя умнее всяческих высоколобых представителей жюри и не принимает данный роман. Что ж, видимо, я буду здесь первым, кто оценил его во всей полноте. Все его постмодернистские выверты и символические вставки. Оценил и полюбил.

Мы начинаем с нелинейного повествования, которое ведётся то от гида Саши, то от поварихи Кати. Она ищет и находит якобы потерявшуюся, точнее намеренно сбежавшую туристку Асю, а он ведёт Панночку, жениха Аси, который готов на всё, чтобы вернуть сбежавшую невесту.

Имена не случайны — это символы, ключики. Писательница передаёт нам сообщение через них, добавляет подтекстов в этот кажущийся лёгким и простым роман. Это производственный роман о том, как проводятся туры на Алтае. Но подобно тому, как турфирмы нам продают не просто туры, а погружение в новый мир, психологическую перезагрузку и возможность окунуться в свой внутренний мир, чтобы наедине с природой найти ответы на вопросы, так и здесь мы погружаемся не просто в историю о туризме, а в историю об изнанке этой индустрии, о том, кто там работает, об их проблемах, взаимоотношениях, приметах, суевериях и, в конце концов, о том, что там в шаге за протоптанными освоенными тропами.

Это путешествие по Алтаю настоящему, географически расположенному в конкретной точке пространства, и в то же время это путешествие по Алтаю Внутреннему, подобно пелевинской Внутренней Монголии — стране безвременья, метафорическому нигде, метафизическому небытию.

Эта невероятная игра в магический реализм, где постепенно метафоры и аллюзии готовы перерасти в настоящую мистику, но автор тонко лавирует на тонкой грани, низводя нас с высокого мифа до земной чернухи.

Зачем убегает Ася, зачем за ней идёт Катя, почему Панночка преследует Асю?

Ася, это деконструкция образа тургеневской барышни — Аси Гагиной из одноимённой повести. Вот только писательница помещает эту Асю в другое время и место и, конечно, делает очень объёмной и живой.

И да, тут автор жонглирует привычными ролевыми моделями, штампами, переворачивает героев — потому, в отличие от тургеневской Аси, эта сама уклоняется от брака.

Панночка Гоголя отличается от Панночки Шаинян, но вы поначалу не поймёте, что же в них общего и зачем тут вообще это имя?

Путешествие героев тут идёт вовсе не за волшебным предметом, как может показаться. Шаинян играет с известными сюжетными тропами, постмодернистски цитируя и заимствуя, а с другой стороны деконструируя и расщепляя.

Получается довольно сложно: под верхним слоем производственного романа, порой доходящего до чернухи, приправленного довольно заезженным тропом «воспоминание о травме», когда Катя возвращается к одному и тому же воспоминанию из юности о некой охоте, есть ещё и глубина. Но эта глубина символизма и психологизма так темна, что разглядеть в ней что-то требует больших усилий.

«Мы танцуем, танцуем посреди бесконечного ночного нигде, в центре бескрайнего мокрого ничего, и невидимая тайга стоит вокруг нас, смотрит на нас, перешептывается с горами о нас» — это действительно история о людях, оказавшихся нигде, за границами бытия, вне пределов времени и пространства...

«Метафорических дров сегодня наломано достаточно, а вот до настоящих руки так и не дошли» — как же хорошо автор иронизирует над пафосом собственного символизма, ну как хорошо!

Что же такое саспыга? Можно ли объяснить это словами? Ведь автор словами Кати говорит, что любые слова лишь обманывают слушателя.

И по-настоящему ли они охотились на саспыгу?

Кажется, что можно стать корректором своего мира, можно всегда внести правки, вот только у всего есть цена. Чем заплатишь эту цену ты?

Это по-настоящему страшный и сильный психологический триллер, который заставляет нас задуматься о том, кто мы в городе и кто мы в путешествии, на природе.

Как это меняет нас и кем мы возвращаемся домой?

И почему всё не то, чем кажется?

Хорошая книга всегда оставляет больше вопросов, чем ответов, ведь дело большого писателя — не только увлечь, чтоб развлечь, а ещё и оставить читателя с мыслями. Ведь мысль законченная — есть смерть, а мысль продолжающаяся — есть жизнь.

Так и после этой книги — ты остаёшься в размышлениях, живым, но другим...

Что хорошо и что плохо. Очень хороши описания природы. Тут, как по заветам АБС — пиши о том, что хорошо знаешь, либо о том, чего не знает никто. Карина выбрала первый путь, отлично описала Алтай, конную базу, коней, конюхов и себя в виде главгероини Катерины. Если бы книга была чисто реалистическая, поставила бы 10. Но книга вроде как мистика. И тут начинаются баги. Первая часть, где главгероиня шарится по горам с Асей, непомерно раздута и состоит из идентичных взаимозаменяемых блоков «покатались, полюбовались красотами, пережили трудности, встали на стоянку, пожрали-попили-повидались с мертвецами, поглючили (лапки чёрные лапки шуршат по камням сухое личико лапки душный спальник проснуться вкусновкусно), побрели дальше. Читать все это кроме тех же описаний природы тупо утомительно, ждёшь, что хоть что-нибудь произойдёт — но ничего не происходит, начинается новый и ровно такой же строительный блок. Что-то начинает происходить только в последней трети или даже четверти текста, предыдущие 600 экранов вполне можно отжать до 100. И тогда книга, собственно, и станет тем, чем является по сути, а именно повестью. Вторая проблема — это Ася. Она абсолютно, агрессивно не симпатична. Даже её мертвый ухажер приятней. Возникает вопрос, а зачем такое спасать? Только потому, что она человек? Или потому, что так же бежит со всех ног от реальности, как главгероиня/автор? Сомнительное достоинство так-то, а других характеристик, собственно, и нет — даже мертвый бойфренд не может выдавить ничего более внятного чем «нуу, она любит корректуру и котиков». Ну и третье — сюжет очень прост и угадывается примерно после первых 50 экранов. Героиня в молодости совершает грехопадение, съедает запретный плод (саспыгу), и всю книгу отчаянно пытается исправить это, подчеркнуто презирая тех, кто саспыгу жрал, а мук совести не испытывает, унтерменши эдакие (что изрядно бесило бы, не бойся она при этом живых людей до уср***ки). Имей мы дело с настоящей сказкой или мистикой, хрен бы у неё что получилось (нарушивший запрет меняется необратимо, не жертва превращается в саспыгу, а сожравший её навсегда превращается в упыря, самая простая параллель — Белая Королева из «Хроник Нарнии» ), ну а что произошло тут, узнаете, если прорветесь сквозь скучнейшие 2/3 повествования)

Саспыга от Карины Шаинян.

Место действия – Горный Алтай.

Время действия — возможно прямо вчера и немножко 20 лет назад.

Сюжет:

– время настоящее, одна из туристок сбегает от группы куда-то в тудыть. За ней в погоню едет повариха (такая же экзальтированная горожанка, бросившая свою городскую жизнь, ради красот Алтая и работы поварихой на турбазе), а потом они вместе едут… куда и зачем не понимает ни одна, ни вторая. По дороге они встречают призраков своего прошлого, причем к туристке такой «призрак» приходит во плоти. К концу книги становится понятным, что дорога ведет их к месту, где должна произойти физическая и метафизическая трансформация и одной и второй (спойлерить, не буду, хотя сюжет предсказуем после первой трети книги).

- время прошедшее, группа людей, включая тогда еще молодую повариху охотится за легендарным животным, по слухам обладающим самым вкусным мясом в мире и способным даровать спокойствие в мыслях и чувствах. Что характерно – добывают и съедают, но, как и следовало ожидать ничего кроме наркотической тяги на всю жизнь, не получает ни один из участников охоты.

Герои – две женщины, обе живущие прошлым и потерявшиеся в настоящем. Одна из них (туристка-Ася) стремится покончить с этим существованием (про удивительный способ – сдохнуть в тайге от голода, промолчим, это не про разум, здесь типа авторская мистика), вторая (повариха) всеми силами пытается если не спасти, то хотя бы сопроводить первую до места упокоения. В эмоционально-психологическом плане повариха, как старая наркоманка весь текст борется с желанием отведать мяса, лучше которого нет и которое «утоляет все печали». Борется она с собой и наркотической ломкой, потому как для того, чтобы добыть новую дозу надо совершить поступок не совместимый с ее совестью. Туристка то же борется. Эта сражается со своим прошлым, которое приходит к ней в виде материализовавшегося умершего возлюбленного. Борется она классическим для тургеневско-толстовской барышни способом – путем убийства своего будущего. Пара потерявшихся по жизни женщин на мертвых лошадях перемещаются по тайге «куда-то туда». Эдакая «рукопись, найденная в Сарагосе», с привкусом приведений и влюбленных зомби на фоне гор Алтая.

Все это на фоне потрясающих описаний пейзажей, условных переходов из мира живых в мир мертвых

, рваных вставок мыслеобразов главной героини мифического животного, путающего сознание и память и обрадающего даром, заставлять охотников себя жалеть (но это не точно, поэтому, наверное рецензенты относят это к мистике).

Что автору действительно удается, так это описания природы. Зачаровывающие, глубокие, реальные. У автора, черными буквами на белом листе, получается воссоздать ощущение липких пальчиков, то ли ужаса, то ли восторга, пробегающие временами вдоль позвоночника у идущего по таежной тропе и стоящего на краю обрыва туриста. Но, полно те вам. Это ведь не более чем реакция городского жителя на незнакомую обстановку. Игры перезревшего интеллекта у человека, не знающего природу. Выросший под тайгой или в горах, да даже в бескрайних степях, так не реагирует. Это тем, кто с природой на «вы», кажется, что на Алтае истончаются грани Верхнего и Нижнего мира и они проникают в эту тайгу, в эти горы, в эти озера. Тот, кто вырос здесь, да и просто тот, кто вырос под тайгой, в горах или степи, он если и не понимает, то чувствует – нет границ между мирами, да понятие миров очень условно. Есть единое целое, взаимопроникающее и постоянно сущее.

Просто такие места как Алтай снимают струпья с души любого завзятого атеиста. Автор правильно сравнивает его с теркой, только вот сдирает эта терка не личность. Сдирает он пустоту бытия. По-настоящему дикие места заставляют мозг переключаться, возвращаясь от бесконечного интеллектуального бега бессмысленно зацикленного алгоритма дом-работа-дом, к тому, зачем мозг и создавала природа – видеть, чувствовать, оценивать, прогнозировать – выживать. И вот здесь происходит самое страшное, сознание современного городского человека проваливается в пустоту, туда, где полностью отсутствуют базовые навыки существования себя в природе. И вот тогда липкие мистические пальчики бегут вдоль позвоночника и приходит странный холод, тот самый, когда не понятно идет он снаружи или изнутри. Вот тогда и постигается суть и смысл анимизма. Постигается на подсознательном уровне, самой подкоркой. Но это поздно… уже поздно и как бы долго вы не жили в тайге или лесу, от этого холода вы уже не избавитесь. Время от времени он будет снова и снова шевелить ваши волосы и выжимать холодный пот, то ли страха, то ли предвкушения неведомого. Избавится от него невозможно. Для этого надо родиться и расти в природе. Только тогда, путешествуя по тайге или горам, по степи или даже в океане, вы просто будете путешествовать. Идти сразу по Верхнему, Среднему и Нижнему миру. Не будет ужаса при переходе граней, ведь для вас и нет граней. Вы будете просто и органично жить в анимистическом мире, где каждый камень и каждая травинка одушевленная часть единого целого.

Цитата:

«Мозг, которому больше не за кого цепляться, прекращает свою вечную болтовню. Ты повисаешь в психической пустоте. Твоя личность стачивается об эти горы, как кусок сыра о терку, и лучше бы не пытаться понять, в чью тарелку сыпется этот сыр, — а то ведь поймешь. А потом ты перестаешь знать, кто ты.»

____________

**** у меня к автору два вопроса — если твоя личность так легко стачивается, то это точно личность? Если у человека вся личность это «сыр» это точно человек?****

____________

Что касается мистической составляющей… разочаровывающе. Автор создал свою мифологию в эстетике «алтайской» сказки. К сожалению, остается впечатление, что это только эстетика. Нет глубины, нет продуманности. Саспыга в рамках идеи книги, да и ее сюжета это скорее метафора, чем мифология.

_______________

*** «Алтайская» здесь для меня условное обозначение сказок полукочевых народов, «от Камня» и далеко за Байкал, алтайцев, бурят, хакасов, якут и множества других народов очень большого региона нашей страны. Та самая шаманская эстетика сказов и сказок, вероятно наиболее близкая к той, что царила у костра кроманьонцев, впервые вышедших в леса Евразии.

_______________

Что касается личных впечатлений о книге ----

Это ужасы, говорили они. Это готика, твердили они. Это «мистический вестерн» восклицали они!

Да ну – удивился я, дочитав книгу до конца. Откуда в этом типично русском* романе «про лишних людей» возьмутся ужасы или готика? Как по мне, так сплошная классическая псевдоинтеллигентская «достоевщина». Одна, сбежавшая от жизни женщина, уныло плача над своей судьбой, пытается спасти другую даму, страдающей суицидальными наклонностями на фоне потерянной любви. Общий вердикт – псевдофилософская сказка, с затянутым сюжетом и претензиями на «высокоинтеллектуальную» литературу. Забитая размышлизмами о том, что «недеяние» это лучшее из возможных действий. «Саспыгу можно не есть» – последняя фраза, как гвоздик в крышку гроба, убивает сюжет романа ради размышлизмов и филосоВствования автора.

* — как обычно представляют русскую литературу чуждые ей иностранцы. Описания «глубокого внутреннего мира» всех вот этих «бедных лиз» и «раскольниковых», которые 2/3 текста страдают от сенсорной депривации внутри собственноручно ограниченного интеллектуального мирка.

Второстепенные персонажи книги, все, за исключением «туристки-Аси» это бледные уродливые и мерзкие тени, растворяющиеся на фоне описаний внутреннего эмоционального состояния главной героини (поварихи, от имени которой и ведется повествование), переплетенных с описаниями внешних красот. Главная героиня (интересно насколько это отражает позицию и самомнение автора) подсознательно и сознательно относится к окружающим ее людям, как к плебсу и моральным уродам, местные у нее все как один «суетящиеся с бегающими глазками», поголовно лгуны, готовые «убивать сапсыг, не глядя им в лицо» и одна она такая вся из себя переживающая и волшебная. Исключение в отношениях с окружающими только «туристка», за которой она кидается в погоню, но здесь уже лезет «жертвенная мотивация», вплоть «до заслонить от пули». Автор неплохо владеет языком и умело передает эмоции, ей удается каким-то хитрым образом унизить и измарать даже идею помощи и самопожертвования, если она исходит не от главной героини.

Итоговое впечатление – затянуто. Безупречные описания Алтая, как грязью, заляпаны морализаторством. Для хоррора, надо было заканчивать на возвращении с перевала. Последовавший в конце «вечер воспоминаний» с описанием первой охоты на саспыгу сильно лишнее, вторая охота на сапсыгу еще более не нужна. Вот это все противопоставление (очень грубо) «съел саспыгу (читай – стал каннибалом и убил мечту) обменял совесть на психическое спокойствие» превращает текст из красивой мистической сказки в побасенку с жирно выделенной моралью, да еще и слишком сложно написанную. Чистая, голая мистика

на фоне алтайских гор была бы намного ярче, ближе к канонам жанра и сильно интереснее.

С другой стороны, без этой морали и искусственно созданной этической дилеммы не было бы, пожалуй, и такого внимания к автору. Получилась бы просто нишевая книга – реалистичная, красивая местечковая мистика. Да, роман был бы однозначно знаковый и сильный, но только для любителей хорор-триллеров. А Шаинян ни разу не Кинг и целится явно в совсем другую аудиторию. Напиши она просто очень хороший мистический триллер и из круга потенциальных читателей выпала бы вся псевдоинтеллегентская и считающая себя особо культурной тусовка. Вот и имеем по тексту все то, что свойственно советской и постсоветской типа «интеллектуальной» литературу с ее постоянной фигой в кармане.

В общем – если вы хотите читать мистических хоррор, а не это вот все, то мой вам совет остановитесь на встрече Кати и Санька после перевала. Представьте, что они просто спустились к людям. А еще лучше остановиться на сцене, где ГГ понимает, что сапсыгу невозможно нарисовать и она плачет над «своими маркерами, содрогаясь всем телом, не сдерживаясь больше» плачет так, что «разрывается сердце». Вот это будет очень красивая и многозначная концовка – то, что нужно мистической «road movie», на съеденных пять лет назад лошадях, через мир мертвых в пасть саспыги.

______________________________________________________________________

Подумалось мне сильно позже.

Не обязательное отступление и размышления о вообще…

творение вызывает постоянно желание бросить читать. Не цепляет даже описание природы. Отвратные персонажи, больше напоминающие полуразбитый сосуд с какой-то дурно пахнущей жижой. Мысли и разговоры — гопники на пикнике. Ни сюжета как такового, ни логики (а в конце на нее тупо забили), ни персонажей, за которых хотелось бы переживать, ни малейшего интереса к происходящему. От постоянно повторения одного слова «саспыга» уже закатывались глаза. Время в общем потратила в пустую

Есть!

Пусть спасет лишь того, кого можно спасти.

Доктор твоего тела

Новый роман Карины Шаинян во всех, списках «Самых ожидаемых книг 2025». Она ворвалась в литературный мейнстрим «С ключом на шее», одних напугав до безумия Голодным мальчиком; у других вызвав приступ ностальгии по советскому детству, когда все с ключом на веревочке играли во дворах; третьих покорив отсылкой к кингову «Оно» на диких просторах острова Сахалин. Очаровав всех, кроме, наверно, одной меня — я бранила чрезмерную муть и психоделику. Однако большой талант — столь же большая редкость, это особенно видно по тому, что среди возросшего в геометрической прогрессии числа пишущих, мы вновь выбираем ее.

Действие «Саспыги» снова разворачивается вдали от цивилизации, на сей раз на Алтае, который стремится к званию новой туристической Мекки, но пока еще нехоженых троп там хватает. Ими водят экотуристов инструкторы конно-спортивной базы «Кайчи». Несколько дней без интернета, стертая о конский круп задница, походная кухня, удобства в кустиках, вечерняя романтика у костра, тысяча снимков на телефоне (главное, запасись пауэрбанком) — все это обеспечит стратегический запас впечатлений на следующий год в офисном плену. Инструкторы ребята бывалые, такие, живописные дикари, немного играют контрабандистов из «Графа Монте-Кристо», а в целом для них походы превратились в рутину.

Как для Кати, в самое сердце раненной этой красотой и сбежавшей сюда два десятка лет назад. Восхищение не ушло — не стало времени, чтобы любоваться. Повариха на маршруте встает раньше всех, чтобы развести огонь, приготовить на всех, перемыть посуду. Не стало человека, с которым можно было бы разделить свой восторг — местные Гоши, Саньки и Ленчики парни неплохие, но, как бы поделикатнее — местные. А Илья. он никуда не делся, но как-то в последнее время их маршруты не совпадают, значит и не надо. Когда от группы отбивается Ася, это не сразу замечают, какая-то стертая, невидная. Хотя как раз Катя эту девчонку запомнила, та удивила благодарностью за утренний какао с зефирками возле палатки. Что за чушь! С какого перепугу стала бы она это делать? Радует неожиданная возможность проехаться за потеряшкой в одиночестве. Просто побыть одной, посреди недельного существования тесной группой, уже счастье.

А найдя, понимает — с Асей что-то не так. И дело даже не в том, что она не хочет возвращаться на тропу, производя впечатление не вполне адекватной. Дело в том, что муть, которая физически ощутимо начинает сгущаться вблизи нее, и накрывает Катю — этот морок та уже знает. И словно бы слышен скрежет коготков по камням чуть выше за спиной, и серая тень мелькает. И жутко, и стыдно, а рот, против воли, наполняется слюной предвкушения. Так всегда бывает когда приходит время явиться Саспыге, мифическому полузверю-полуптице. Самой вкусной на свете еде. О ней не рассказывают посторонним, травя у костра байки с адаптированным для туристов алтайским фольклором, но своим говорят: кто отведает саспыжьего мяса, тот навек забудет печали. И никакой, самый редкий дорогой деликатес, не покажется вкуснее. Катя знает, что не может бросить эту свихнувшуюся дурынду, обязана спасти ее, любой ценой.

Шаинян снова делает это, разыгрывает древнюю как мир мистерию голода, со всеми табу и страхами, на фоне древней как мир природы. Не забывает о литературных предшественниках, не в формате прямого копирования. но изящным оммажем: «С ключом на шее» сравнивали с «Оно», в новом романе отсылки к «Кладбищу домашних животных». Он остается при этом в пространстве крепкого триллера с мощной интригой, динамичным действием, без обрыдшего обсасывания психотравм, которым модные авторы глушат читателя как рыбу динамитом. Отличный литературный язык, из которого ушла чрезмерная психоделика романа «с ключом». Приметы времени есть, но они такие, социально приемлемые в традициях времени острожных речей, точно попадающие в наши общие умонастроения.

В фокусе внимания сегодняшнего «здесь и сейчас» экология, книга словно говорит: Того, что у нас отняли, уже не вернуть, но может не поздно спасти хоть что-то? #РЕШ_2025

наконец-то домучил я «Саспыгу» Карины Шаинян. Некоторые книги надо вовремя бросать, вот что я считаю. Нет, не подумайте, книга отлично написана, у автора есть чему поучиться. Литературный язык тут очень и очень хорош, но я невыносимо долго читал эту книгу. Она прям вынимала из меня все силы. Несчётное число раз я натурально засыпал под приключения Кати и Ани, или мог неделями не возвращаться к чтению совсем.

Самое смешное: а что это было? Я примерно нащупал, что тут есть некоторая метафоричность погружения в загробный мир (мертвые кони, мертвые люди, саспыга) и возвращения обратно, с совсем другими жизненными нарративами. И я даже понимаю, почему лирическая героиня пришла именно к такому финалу, но чёрт побери... Видимо, мне нужно побывать на Алтае, чтобы прочувствовать все события романа: увидеть эти поля аконита, услышать журчащие бурные ручьи, набить седлом задницу, может быть, даже потеряться (но обязательно найтись). И только тогда, роман станет понятен моему скромному умишку. А пока это просто очень красивая, но перегруженная деталями картина, которую интересно разбирать с литературной точки зрения, но совершенно не обязательно читать до конца.

6 из 10

Роман оставил двойственное впечатление.

Дивно хорош язык Карины Шаинян, тонкое, изысканное письмо, чудесно точная проработка деталей.

Еще того лучше мир, в котором разворачивается действие: Алтай, конная турбаза в горах, мистическая подкладка всего происходящего, эманации сверхъестественного, пронизывающие людей и ландшафт, всякий предмет и живое существо названы истинными именами, а не «какая-то пичуга». Видно глубокое знание этого мира у автора. И видна — через слова авторские — невероятная красота этого мира.

Эти два достоинства уже делают «Саспыгу» выдающейся книгой.

К сожалению, недостатков также хватает. Повестной сюжет, который сильно разбодяжен бесконечным коллекционированием эмоций и ощущений главной героини. Как она хочет кофе, как она вытирается влажными салфетками в спальнике, как она колеблется между мельчайшими решениями, как она делает вид, что влилась в кампанию, как у неё попу натерло от конной езды, как ей здорово в бане и после бани, как она отворачивается от парней — всех до единого... Довольно тягомотинная получается хроника.

Очень трудно сочувствовать главной героине и ее подруге Асе. Ася — хамоватая, эгоистичная воровка. ГГ постоянно идет за своими чувствами, не очень размышляя над тем, каково от ее решений окружающим.

Делая утонченную мистику, автор не забывает продемонстрировать верность «лагерю». Сообщает, что нынешние боевые действия — бессмысленны, а парню, который вернулся с фронта с медалью, через ГГ выказывает разочарование в его человеческих качествах. Это выглядит так, как если бы посреди органного концерта прозвучало соло пионера-горниста.

Ну и... не к Карине Шаинян, а в целом для огромного сектора тёмной фэнтези и мистики. Человек чувствует себя беспомощным в столкновении со сверхъестественным и даже сам пытается, по скудоумию, адаптироваться к нему, вспоминать шаманские практики, быть ведуном тёмного, словом, маяться дурью и вооружаться против беса бесовским же оружием, поскольку он забыл Бога, оставил веру или не желает себя принуждать в жизни по законам веры. Надо мощно напрягать мышцы век, чтобы не видеть этого, широко закрыв глаза, поставив бронезаслонки на глаза, забетонировав глаза... Ну, тоже литература, да.

Смысл вещи: мир изгажен людьми, люди и сами изгадились (не с чем спорить), но еще остаются кое-где остатки прежнего идеального мира и проходы в те места, которые не для людей, и где этот идеальный мир сохранился в полной мере (рай для социопата, я сам социопат, мне нравится). Можно сожрать «саспыгу», не будет особенных забот о сохранении идеальности в мире и себе, поскольку забудутся эти заботы. Ибо сожрать «саспыгу» это ведь, кого-то погубив, получить заряд убаюкивающе беззаботной покорности обстоятельствам, «подчинения огромному непонятному неподвластному», как в детстве. Ага, принять «причастие буйвола», «подчиниться «дракону» и т.п. Знамо. А можно воздержаться от поедания «саспыги», беречь и спасать того, кого удобнее было бы погубить, да и в целом не подчиняться тому злому искаженному миру. Уходить из него в идеал, уводить туда других людей, и тогда они будут возвращаться немного изменившимися или даже не возвращаться. Мило... но прекрасному утенку, чтобы превратиться в гадкого лебедя, надо самому кого-нибудь убить, а Карина Шаинян пока не выказывает готовности перешагнуть через эту черту.

Пограничный получился роман. И в хорошем смысле, и в плохом. Через границу многое можно увидеть такого, чего нет уже на этой стороне. Но и застрять намертво на той самой границе тоже можно.

Выдающееся описание природы алтайского среднегорья. Грамотно изложенная топография окрестностей Каракольских озёр. Правда, за Аккаёй начинается какая-то ерунда. Поднимаясь вверх по левому борту Аккаинского ущелья, можно выйти только на Айрыкское плато и никуда иначе (ну, или обратно в Аккаю свалить). Понятно, что за речкой девки как бы в другой мир попадают. Но Катерина собирается выбраться и вернуться на базу, и она прекрасно знает, что возвращаться надо на запад. Однако Асе она говорит: «выйдем на Ложу», «выйдем под Альбаган», а это вообще в противоположную сторону, на восток и юго-восток.

Отлично показаны местные конюхи, очень живо. Элекмонар зачем-то назван Кучындашем, причём, то это река, а то вдруг урочище. Шаинян не стала проще, но научилась писать прозрачнее. Мистический сюжет больно замысловатый, не до конца его понял, буду перечитывать. Хорошая книга. И, к счастью, почти нет антивоенной истерики, а то в какой-то момент опасения возникают.