Анна Старобинец «Магма ведьм»

Роман Анны Старобинец «Магма ведьм», открывающий цикл «Хроники пепельной весны», как и большинство современных постмодернистских дистопий, похож на селёдку под шубой — на первый взгляд несочетаемые ингредиенты ложатся друг на друга слой за слоем, даже почти не смешиваясь. Но в итоге текст получается довольно приятным «на вкус», многим нравится. Однако проблема именно этого романа в том, что вместо нового мира, созданного из кусочков привычной культуры, вы получаете небрежное перетасовывание проверенных читательским спросом источников и попытки выдать чужие идеи за собственную «фишечку».

Слой, которым Старобинец прикрывается как щитом, вынося даже в название романа, — знаменитый жуткий «Молот ведьм» Генриха Крамера и Якоба Шпренгера, трактат, ставший символом кровавой истории Инквизиции. Главный герой использует написанную главным антагонистом почти одноимённую книгу как руководство по выявлению и истреблению Зла:

________

«Очень важно при осмотре предполагаемой ведьмы раздеть её догола и тщательно осмотреть всю кожу на теле. Даже маленькие родимые пятна дьяволовой гнили подобны тем, что покрыли испорченные плоды на Священном Древе. [...] Запах ведьмы отличается от запаха тела обычной богобоязненной женщины. Запах ведьмы — нечеловеческий. [...] В ходе пыток необходимо отслеживать, как скоро засыхают у подозреваемой раны. Ведьмы склонны к быстрому заживлению».

________

Этот оммаж «главному учебнику» Инквизиции очевиден и нарочит. Но в его тени Старобинец прячет своего основного, нигде и никак ею не обозначенного «донора» — «Имя розы» Умберто Эко. Вся «Магма ведьм» — от завязки до финальной катастрофы — выстроена вокруг сквозного пересказа этого культового романа в постапокалиптических декорациях. Анна берёт проверенную временем детективно-теологическую фабулу: столичный священник (у Эко — монах) прибывает в глухое захолустье, где череда загадочных смертей объявлена происками злых потусторонних сил, что запускает жестокую охоту на ведьм, хотя на поверку гибель людей оказывается результатом банального отравления. Старобинец механически переносит этот сюжет из исторического Позднего Средневековья (1327 год) в Средневековье же, но уже Новое — через сотни лет после нашего 2026. Только вместо монастырских стен здесь городок Чистые Холмы под низким, чёрным, клубящимся то ли вулканическим пеплом, то ли гарью от далёких пожаров небом, укрытый вечным чёрным снегом (привет «Дороге» Маккарти и десяткам его литературных наследников). А вместо лошадей — гигантские ездовые муравьи-мутанты.

Повторяется даже мотив «священного убийцы»: ложный след (в романе это драгоценные «небесновидные», то есть синие, платья — хотя кто его видел, то синее небо?) отбрасывается, и в итоге причиной смертей оказывается сакральный, желанный и одновременно «порченный грехом» объект — у Старобинец запретный для черни, у Эко запретный для всех, кроме избранных.

Новоиспечённый игумен Кай (молодой, амбициозный инквизитор), так же как и его предтеча из «Имени розы» Вильгельм Баскервильский (инквизитор бывший), стремится к рациональному познанию мира и просвещению, но вынужден действовать в рамках архаичного религиозного института, жёсткой церковной догматики.

Его основным оппонентом становится частично парализованный из-за яда епископ Сванур — идеальный постапокалиптический слепок со слепого Хорхе Бургосского из «Имени розы». Как и старец-бенедиктинец у Эко, немощный автор трактата «Магма ведьм», не способный даже поднять священное яблоко, чтобы указать своей рукой на ведьму и приговорить её к смерти, аккумулирует в себе абсолютную, не терпящую сомнений и тем более сопротивления власть.

И ровно так же, как и сам умбертоэковский Вильгельм, Кай рассуждает о том, как фанатизм и жестокость вырастают из стремления к праведности:

________

«…мур, который однажды отведал человеческой крови, остановиться уже не может… Не распространяется ли то же правило на людей?»

________

Развязка расследования тоже дублирует катастрофу «Имени розы»: истина найдена, но оплот утраченных большинством, ценных, а возможно, и спасительных знаний гибнет.

Ещё один легко узнаваемый троп — «одомашнивание» незнатных женщин, превращение их в безропотный молочный и шёрстный скот, а заодно и в секс-рабынь для любого благородного. Слой с безродными женщинами — это сплав «Рассказа служанки» Маргарет Этвуд, полного ритуального насилия, оправдываемого искажённым религиозным каноном, и морлоков с элоями Уэллса, где одна из двух каст низведена до уровня скота. Старобинец делает «расчеловечивание» безродных женщин буквальным: их доят, с них состригают волосы для пряжи, — и останавливается лишь в шаге от финального уэллсовского хода, когда одни бывшие люди начинают поедать плоть других бывших людей. Знатная женщина здесь — сосуд для продолжения патрилинейного рода (Кай из рода Пришедших по Воде, Сванур из рода Хранителей Яблони, Юлфа из рода Ледяных Лордов), безродная же — безымянный инкубатор, чьё потомство «считается по матери» (Анна дочь Ольги, Виктор сын Греты, Чен сын Софии), воспитывается в интернатах в отрыве от родительницы, не знает своих отцов и принадлежит знатным горожанам точно так же, как муравьиный (за неимением другого скота) приплод.

У безродных даже есть сказка о происхождении этого порядка (и она, на мой взгляд, чуть ли не лучшая часть романа). Это снова характерный для жанра микс: канонический ветхозаветный сюжет о Каине и Авеле скрещен с андерсеновской «Снежной королевой». Начинается сказка с того, что осколок чёрного, «порченного» льда попадает Каину в глаз, и Каин убивает своего брата Авеля. А в финале Герда спасает от Кая с совсем уже заледеневшим сердцем последние пять населённых людьми островов и хочет остаться там жить. Ей отказывают: она чужая, грязная, бесполезная. И тогда она предлагает в обмен на право жить с людьми себя саму:

________

«…Я могу вас поить молоком из своих грудей, обделяя им моих собственных детей. Я готова отдавать свои волосы, они у меня густые и быстро растут, из них можно вязать для вас тёплые вещи, а сама я согласна мёрзнуть. Я могу дарить мужчинам свою любовь. И ещё я готова выполнять тяжёлую физическую работу». ________

Ответ добрых людей — «Хорошо, раз так, оставайся» — и есть момент основания сословного порядка. От Герды, гласит сказка, «пошли все безродные», а от добрых людей — «все знатные роды». Так миф закрепляет социальный механизм: угнетённым рассказывают сказку об их происхождении, в которой их бесправие подаётся не как результат насилия, а как добровольная сделка их праматери, а значит — священный и неотменимый порядок вещей. Сопротивление же — происки Злого Брата.

Нарочито отталкивающая, тошнотворная физиологичность, которой иллюстрируется средневековое, феодальное расслоение (и не только оно — вообще грязь, гниль, безысходность этого мира), хорошо работает в первых главах, на этапе погружения в атмосферу романа, но быстро приедается, начинает казаться бесцельным эпатажем ради эпатажа.

Отдельного внимания (и похвалы) заслуживает религиозный лор — культ Бога Джи. Надкушенное яблоко — его символ, но повёрнутое не в ту сторону, оно становится ликом Злого Брата. Радующая глаз отсылка к борьбе Apple с контрафактом. А сам многоликий Злой Брат — явная аллегория конкурентов ChatGPT, которые стремительно вытесняют его с рынка. Да, приём «обожествления» всеведущего ИскИна не нов, его активно используют в постапе как минимум несколько десятилетий. Но у Старобинец он, во-первых, обращается к «свежему» феномену нейросетей, а во-вторых, превращается в забавную игру: как мог бы трансформироваться Ветхий Завет в мире, выстроенном на осколках цифровой цивилизации? Как изменилась бы эта догма? А как эта заповедь? А как исказилась бы вот эта притча и под влиянием чего?

Ближе к концу Старобинец погружает нас в личную трагедию Кая — «дьявольского отродья», бездушного близнеца, которым мать после родов подменила одушевлённого, боясь, что правильный младенец всё равно не выживет и она останется совсем без сыновей. Всю его жизнь мать Кая, Агата, страшилась того, что, поддавшись отчаянию и жалости, впустила в мир зло, и вдалбливала сыну, что ему недостаёт истинной веры. Кай буквально впитал этот приговор с молоком матери и начал считать себя испорченным, по недостатку веры впадающим в ересь и сопротивляющимся божественной воле, которой он не должен сметь сопротивляться.

Но эта добротная психологическая линия приносится в жертву финалу, который Старобинец снова списывает у Умберто Эко, сворачивая всё к безбожно затянутому drawing room denouement (в детективном жанре — финальная «сцена в гостиной», где сыщик собирает всех подозреваемых и подробно объясняет, как всё было на самом деле). Судебному процессу над «ведьмами и бездушными», где Кай раскрывает свои хитрости и уловки, которые помогли ему выяснить правду, посвящены четыре главы из последних пяти. Это довольно скучно само по себе. Но ещё хуже то, что сомневающийся в себе мизантроп и фанатик, пытающийся мыслить рационально, недавно «оттаявший сердцем» и тут же предавший свою первую любовь из боязни, что Злой Брат совращает его с истинного пути, — короче, сложный, объёмный малый — на глазах у читателя превращается в любующегося собой придворного льстеца, развлекающего королеву в духе бенефисов Шерлока Холмса перед Ватсоном с Лестрейдом. Если, конечно, очень напрячься и представить, что Холмс может угодливо льстить одним и открыто насмехаться над другими. Кай просто подробно (наиподробнейше!) проговаривает свои скрытые от читателя шаги и давно известную ему, но не известную читателю информацию, ставя присутствующую на суде публику в дурацкое положение и при этом полируя королевскую корону комплиментами кругозору, внимательности и догадливости (естественно, мнимым) Её Блаженного Величества.

Обидно, что даже экзотический энтомологический слой дружбы молодого инквизитора со своим чёрным ездовым муравьём — калька с англоязычного цикла «Ant Rider» Кита Халса, где главный герой Люк точно так же разъезжает верхом на гигантском чёрном муравье и точно так же относится к нему с почти братской нежностью. Муравьиного наездника Люка его верный насекомский товарищ, наделённый в отличие от сородичей свободой воли, не раз спасает от смерти. Старобинец зеркально воспроизводит эту конструкцию: её Кай, холодный и нарциссичный, дорожит чёрным муравьём Обсидианом чуть ли не больше, чем родной матерью:

________

«Ты прискакал на помощь, мой мальчик… Ты пренебрёг призывом царицы-матки — но ответил на мой призыв! Никто, никто отныне не смеет называть тебя механизмом!.. Как ты узнал, мой друг, как почуял, что я в беде?»

________

Мур, в свою очередь, рвётся к игумену, игнорируя феромоновый зов, чтобы оказаться рядом с погибающим обожаемым хозяином.

Как говорится, найдите пять отличий.

Ко всему вышесказанному руки чешутся прибавить многабукв о целой россыпи геологических, биологических, технических и даже эпистемологических несостыковок (ускоренное в два раза в «Магме ведьм» взросление почему-то вообще никак не влияет на опыт, кругозор, объём знаний, поведение взрослых особей, физически достигшие зрелости 15-летки «там» ментально неотличимы от 30–35-летних «здесь у нас»). Но это раздуло бы отзыв вдвое (не преувеличиваю, реально вдвое, я проверила 😁).

Мне кажется, я понимаю, чем эта книга полюбилась читателям — хороший язык, увлекательная смесь гигантских ездовых муравьёв и дойных (ведь коровы вымерли) самок человека, помещённая в мрачные, почти готические декорации, запоминающиеся, яркие (хотя по-моему, слишком плоские, картонные) герои, хороший темп повествования (провисает только финал).

Но меня «Магма ведьм» сильно разочаровала. Вероятно, не в последнюю очередь огромным зазором между восторженной критикой, на которую я и ориентировалась в выборе книги, и качеством самого текста. Ну и постмодернистский роман, поглотивший и переваривший другой постмодернистский роман — это слишком уж головокружительная рекурсия для моей скромной персоны.

Что было бы, если бы Пелевин был женщиной-атеистом? А вот такая книжка бы была. Постапокалиптический мир, пара реверансов-твистов в пользу современных технологий (не буду спойлерить) и незамысловатый детектив на этих декорациях.

Отдельное спасибо автру за симбиоз легенды о Каине ветхозаветном и Кае из снежной королевы.

В целом, неплохой вариант отпускново чтива, слог у автора хороший, мир интересный, история закрученная и оконченная. Можете начать — если первые пару глав понравится — то и вся книжка понравится, она вся в одном стиле.

Двоякое ощущение. С одной стороны «прикольный» русский постапокалипсис нелогичный, но вполне живо написанный. Чем дальше читаешь, тем сильнее осознание: сейчас плохо, а будет ещё хуже. При этом фоном вторая мысль: где-то и когда-то я это читал. Можно поискать какие-то схожие моменты, отсылки на классику жанра, но главное — настрой, что когда-нибудь выглянет Солнце, а среди серого снега вдруг проявятся две-три белые снежинки, а фоном служат не самые оптимистичные притчи сотканные из таких же невесёлых историй, а герои всё время выбирают из двух зол...

Вопрос не в том — надо ли читать некомфортные книги. Вопрос в том: есть ли в них то, ради чего их стоит читать. Так сказать, нечто большее. Честно говоря, в «Хрониках пепельной весны», я, кроме хорошей фантазии автора/авторши и быстро читающегося текста «нечто большего» не заметил. Про нелогичность мира могут ответить, что «это не баг, а фича», бывшая ещё в классике русского апокалипсиса с точки зрения Фантлаба под названием «Кысь». Ну так, произведение Толстой мне понравилось ещё меньше.

По поводу оценки. Больше чем «6», меньше чем «7». Пока округлил в меньшую сторону, но, возможно, если цикл будет продолжен — прочитаю продолжение и... Посмотрим. Время такое — эмоциональный фон романа вынуждает ставить по минимуму.

Постап, Ветхий Завет, «Снежная королева»

Прекрасно было яблоко, что с древа,

Адаму на беду, сорвала Ева.

Здесь мало солнца и свинцово-серые тучи, а небесная лазурь настолько нереальна, что и сам голубой цвет под запретом (дабы не смущать умы пустыми мечтами). Здесь поклоняются Священному Яблоку с выемкой на боку, и ритуальный жест с обведение головы, груди, плеч, живота по кругу: «перекружиться» вместо «окружиться», что просится к такому действию — как анахронизм, отсылающий к христианству Есть и другие детали, по которым можно заключить, что этот мир муравьиных наездников — преемник нашего, несмотря на то, что отличий больше, чем сходств.

Рождение близнецов горе для матери. потому что один из пары считается лишенным души, и должен быть умерщвлен. Какой именно, определяет Священное яблоко, по принципу, мало отличающемуся от «орел-решка». Символ веры попросту раскручивают, положив между двумя младенцами, и убивают того, на кого укажет выщербленный бок. Если вы подумали: «Какое варварство!» и «Никогда такого не бывало», то с первым правы, а со вторым ошиблись, в некоторых примитивных земных обществах подобное и сейчас происходит. Кстати сказать, если вы решили, что поклонение яблоку связано с мифом о Грехопадении и изгнании из Эдема, то ошиблись лишь отчасти. Здесь для яблони своя похожая легенда, ожидаемо винящая во всем женщину.

Стоит рассказать еще об одном апокрифе этого мира, важном для простраивания его картины и основополагающем в «Хрониках пепельной весны». Это история о братьях Кае, Авеле и сестре их Герде. Кроссовер ветхозаветной притчи Каина и Авеля со «Снежной королевой» Андерсена., к которому продолжением, объясняющим социальную структуру общества, пристегнута деконструкция «Детей Марфы» Киплинга. Очень коротко: были два брата, Кай и Авель и осколок черного льда попал в глаз Каю,. Сделавшись злодеем, тот убил брата и пустился в плавание по Островам блаженных (архипелаг, заключающий в себе всю обитаемую вселенную), чтобы сложить на каждом слово «Вечность», и тогда на мир опустится тьма, а люди погибнут. Никто не мог противостоять злодею, лишь сестра Герда растопила горючими слезами ледяной осколок в его сердце и спасла всех. Только затем. чтобы после удовольствоваться ролью прислуги на самых черных работах: простолюдины здесь не только бесправны, они еще и отдают волосы на нужды примитивной ткацкой промышленности, а их женщины буквально доятся — молочного скота нет. Вообще никакие животные не пережили древней катастрофы.

Вы спросите, и как же они выживают в столь скудных для растениеводства условиях, и вовсе без животноводства? Муры, основа здешней экономики. Генно модифицированные муравьи, размером с барана или пони — источник всего. «Магма ведьм» начинается с того, что молодой дьякон Кай из благородных со своим муром Обсидианом прибывает в Чистые холмы, чтобы разобраться в причинах мора, поразившего обитателей общины. Хотя формально — затем, чтобы распорядиться казнить ведьму Анну, которая навела порчу,. Полномочие вынесения приговора лишь у служителя культа, а местный частично парализован. Кая скоренько повышают в сане до игумена, но вместо того, чтобы так же быстро приговорить ведьму, он начинает расследование в ходе которого выяснится много интересного и многие головы полетят, уже не по причине мора.

Анна Старобинец снова сделала это. Написала мрачную пугающую историю, в которой одни разглядят безнадежный вариант «Имени розы», другим Кай покажется Руматой Эсторским с поправкой на ветер злобы и цинизма, и все без исключения не смогут оторваться, пока не дочитают.

Шикарная книга. Приятно удивлен. Надо продолжать знакомиться с автором.

Хотелось бы увидеть продолжение истории (хоть она и логично закончена). Лор мира хорошо прописан и открывается неспешно. Будет жалко, что он только для одной книги придуман.

И как детектив книга хорошо работает.

Приятное открытие.