Елена Катишонок «Жили-были старик со старухой»

Куча жемчужных зёрен с вкраплениями коричневых шариков из подозрительно пахнущего вещества

Необычная книга, из ряда вон — это очевидно с первых страниц — выходящая. Семейная сага, рядом с которой можно бы, пожалуй, поставить только две саги — одесскую (историю жителей одного дома) и московскую. Нарочно не пишу названий этих книг, пусть будет микроинтрига.

Отдельно о языке. Своя манера у автора, узнаваемая. Обогатился ли язык такими словами, как «цурюкнуть, «костопыжиться», «сектать», «сепетить», «зграбная», «выкамаривать», «глумой», «бздуры» ...? Трудно ответить. До сих пор я как-то без них обходился.

Цитировать эту плавную полубылинную прозу можно бесконечно. И постепенно сходство с былиной начинает проявляться ещё и в том, что многое вызывает сомнение в достоверности, но былина всё-таки сказка (сказка — ложь, да в ней намёк), а тут на скрытое предложение автора «хотите — верьте, хотите — проверьте» может же найтись недоверчивый читатель. Вот он и нашёлся, и начать поиск подозрительных шариков (см. заглавие) хочет с особенно странной цитаты. Но сначала небольшое предисловие. Мотя (у него редкое, былинное имя — Автоном), старший сын стариков, был отправлен на фронт из Риги воинским эшелоном, взят в плен и сразу сбежал где-то в Белоруссии. Так могло произойти — эшелон шёл из Риги на юго-восток, немцы по Белоруссии на запад, где-то в районе Витебска или дальше (Могилёва) Мотя приступил к рытью окопов как раз в момент прихода туда немцев.Теперь цитата:

«Шёл он домой, вернее в ту сторону, где находился дом. Ночевал когда на хуторе, когда в глухом овраге; если попадал в деревню, находил приют то в сарае, то в погребе, и муж хозяйки был на фронте, а детей или было много, или не было совсем. Всякий раз был похож чем-то на предыдущий, словно капризный режиссёр требовал всё новых дублей для одного-единственного кадра, хоть актёр выбился из сил, да и массовка устала. Он проходил сожжённые, почерневшие города, где никого не было — или не было видно, — и отыскивал для ночлега подвалы в разбитых домах. [ ... ] Он верил, что скоро будет дома, но странствие его уже напоминало Одиссеево, да и прятала его то одна то другая Калипсо в сапогах и таким же, как у него, ватнике, совала в карман скудную еду и крестила, провожая, но Мотя об этом не задумывался, ибо об Одиссее не ведал. В отличие от мифического героя расстояние, которое он одолел, было намного больше, а срок впятеро меньше, а уж чьё странствие было опасней, так это ещё вопрос. Соперник Лаэртида вернулся домой почти за год до окончания войны, рассказал всё, что знал об отце и братьях, то есть менее чем немного, и остался жить, ожидая возвращения семьи, ёжась от предчувствия кары, что всегда страшнее её самой.»

И комментарий:

Даже в деревни заходить было очень опасно, а как можно было не столкнуться с немецким патрулём или с ками-то их тыловыми частями в городе? Такое везение можно назвать сказочным, и в описываемое время чудеса случались, но чудо штука скоротечная, длиться годами оно не может.

Есть и ещё одна сомнительная деталь в Мотиной «одиссее». Примерно полпути Мотя шёл по территории Белоруссии и там его вполне могли прятать от немцев. Но вторая половина пути — это Латвия, где население часто считало оккупантов освободителями. Каким чудом Мотя сумел благополучно добраться до дома? Ответа на этот вопрос в книге нет, и у меня сложилось впечатление, что автор тоже его не знает.

Вернулся Мотя «почти за год до окончания войны». Что значит «почти»? В марте-апреле 1944 года? Или в июне-июле этого же года? Поистине былинная муть. Но так или иначе его возвращение в Ригу состоялось до её освобождения 13 октября 1944 года. Даже Ригу с пригородами Мотя умудрился пройти незамеченным и на него никто не донёс! Но главное не это, а то, что Мотя возвращался домой три (!) года. Что может означать лишь одно — он шёл только в тёплое время года, а две зимы провёл в гостях у каких-то «калипсо». Не просто так автор упоминает эту мифическую волшебницу, очевидно, это намёк на то, что Мотя провёл под их покровительством довольно долгое время, пусть и меньшее, чем Одиссей.

И насчёт расстояния, пройденного беглецом, которое «было намного больше», чем путь Одиссея. Это уже полная чушь. От Итаки до Трои и обратно расстояние мало отличается от расстояния от Риги до Могилёва и обратно.

А почему детей было или много, или ни одного? Почему Моте не попадались женщины без мужей и с одним ребёнком? С двумя? Отцы такого количества детей не подлежали призыву? А немцы тоже хорошо относились к таким семьям и не разрушали их? Не могу допустить, что автору могла прийти в голову подобная ересь. Тогда в чём смысл этой загадки? Зачем Катишонок её загадала?

И, наконец, почему Мотя ёжился в ожидании кары? После освобождения Риги он устроился на мебельную фабрику. Автор делает вид, что военкомат закрыл на глаза на этого военнообязанного, который провёл три года на оккупированной территории. Да и не только военкомат, про всемогущий СМЕРШ Катишонок тоже, очевидно, подзабыла. Так что Мотя настоящий Автоном! Но он не ожидал, что окажется таким своеобразным человеком-невидимкой, вот и ёжился. Бог спас?!

У «старика и старухи» был младший сын Симочка. Попал он в танковые войска, и последнее, что сообщает читателю автор о его боевом пути — он освобождает узников концлагеря в Польше. Тут он находит невесту-польку, с которой как-то умудряется вместе (!) вернуться домой в МАЕ 1945 года. Но о демобилизации Советской армии после Победы известно следующее:

Общий план демобилизации был рассчитан практически на 2,5 года, а именно с июля 1945 по март 1948 года и предусматривал 6 очередей. В первую очередь уволили 13 старших возрастов (родившиеся с 1883 по 1905 годы). Было демобилизовано 1 миллион 671 тысяча 923 человека (среди которых 292 784 женщины). Первый эшелон отправился из Берлина уже 10 июля 1945 года.

По Указу Президиума Верховного Совета Советского Союза от 29 сентября 1945 года были демобилизованы из РККА родившиеся с 1906 по 1915 годы, также не годные к строевой службе. Демобилизовано 2 812 104 человека (среди них 40 702 женщины). В числе уволенных были граждане, имевшие высшее, среднее техническое образование, студенты старших курсов, имеющие по три и более ранения, призванные в РККА до 1939 года.

Таковы общеизвестные факты.

Выходит, в книге опять враньё! Какой там май! Да он ещё и танкист*, — что же, в Германии танк бросил? С демобилизацией танковых частей была понятная специфика, людей задерживала техника, но Катишонок не то что о таких нюансах не знает, она вообще не имеет представления о том, что происходило с армией после Победы. Это позор!

Автор ненавидит советскую власть (в книге полно свидетельств такого отношения**), несмотря на полученное бесплатно высшее образование (эти люди и серьёзного добра предпочитают не помнить, а образование это же мелочь:-)))). Иногда эта ненависть выражается довольно примитивно. Ещё одна цитата:

«После войны квартиру, ставшую, понятно, тоже государственной, разделили на две, в результате чего старикам остались две комнаты, в одной из которых теперь жили Ира с Тайкой, и большая кухня, куда с лестничной площадки открывалась дверь с латунной табличкой «Г. М. Ивановъ». Разделить-то разделили, да кабы с умом, а то такая несуразность вышла, что и смех и грех: уборная теперь находилась в соседней квартире, и это было непривычно и дико, ...». Да, советская власть часто выглядела смешно, но ОТДЕЛЬНЫХ КВАРТИР БЕЗ ТУАЛЕТА в любом городе (а тут-то столица республики, заметьте!) не могло быть по определению понятия «отдельная квартира». Квартиру стариков просто превратили в коммуналку, а то, что написано в романе есть перебор, являющийся следствием временной потери автором контроля за собственными эмоциями (это я о ненависти).

«Пронзительная ясность бытия. Непрерывность рода и памяти — все то, по чему тоскует сейчас настоящий читатель». Так написано в аннотации, подписанной «Дина Рубина». О чём это она? Это в процитированных мной отрывках пронзительная ясность бытия? Это по такой ясности тоскует настоящий читатель? Хорошо, что я читатель не настоящий в Рубиновом смысле.

Последнее замечание. Иру попечительский совет просит оставить в Ростове, «у неё прекрасное меццо-сопрано, она должна петь, ей нужно хорошее образование», «Вам, госпожа Иванова, это ничего не будет стоить». И что же отвечает с «незабываемой величественностью» эта «госпожа»: «Она старшая, а всех у меня пятеро. Не петь она должна, а ремеслу учиться». И это главная героиня романа о как бы типичных мудрых русских людях, женщина, похожая на икону (так описывает Катишонок её внешность, что приходит в голову именно такая параллель). Да ведь она просто по жизни дура! Не говоря уже о полном бескультурье («Матрёна ... никогда в жизни не злоупотребляла чтением романов»). Впоследствии это (что по жизни) подтверждается тем, что она так и не прощает мужа за Калерию. Всё в прошлом, муж вернулся живой, ну начни с начала, прости дурака (умный не рассказал бы всю правду), так нет — упёрлась, как ослица! А что — тоже пронзительная ясность бытия!

Читать до конца, конечно, есть смысл, но скучновато. Там много ещё всякого, старик умирает, старуха живёт без него в окружении детей и внуков и правнучки Лёльки, прощает, наконец старика. Поздно. Вероятно, это непрощение ускорило его смерть. Особых ляпов там не нашёл, вероятно, по той причине, что описываемая жизнь стала проще. Наступил длительный мирный период. Современников среди читателей всё больше, значит врать всё труднее.

*) Маленькая цитатка про Симочку: «... ему понравилось убивать, и он яростно атаковал фашистов с криками: «За родину!», «За Сталина!», то ли не зная, то ли забыв, что его родина и Сталин — понятия взаимоисключающие.» Тут появляются сразу два вопроса. Во-первых, есть большие сомнения, что танкисты шли в атаку с криками, более присущими атакующей пехоте. Кто тебя в танке услышит?

Во-вторых, о совместимости понятий РОДИНА И СТАЛИН можно спорить до посинения, что мы и делаем почти 80 лет. Но можно со всей определённостью утверждать, что во время ВОВ эти понятия не были взаимоисключающими. Что угодно, только не это.

Все эти связанные с войной «подробности» не рассчитаны ли на укрепление доверия читателя к автору? Не знаю, на что рассчитывала Елена Катишонок, вывод напрашивается очевидный — в истории ВОВ она «плавает» и довольно мелко.

Но в целом это успех, книга написана за мелкими исключениями талантливо (она неоднократно переиздавалась), и такие «мастера культуры», как эта американская писательница, за бугром ценятся особенно высоко.

**) Одно из таких свидетельств — ветеран ВОВ, танкист, прошедший всю войну, не инвалид (от слова совсем), представлен в романе алкоголиком и тунеядцем — «нигде не работал, но на водку хватало» — и такое предпочтение (такой выбор) автор не комментирует никак, читатель волен думать, что угодно (воровал, побирался и т. п.). Снова задаю себе вопрос — в чём же причина популярности романа? Может быть, это надо понимать с оговоркой — популярности среди некоторой определённой части населения?

Первое, что приходит в голову при мысли о необходимости написания, наконец, отзыва на прочитанное — невероятно живые образы всех героев этого романа, неважно — главных персонажей, «старика» и «старухи», или их детей, друг за дружкой нарождённых супругами, или же внуков и внучек и правнучки. Собственно, вот на этом ощущении их живости и построена, им скреплена и на нём держится вся книга.

Хотя вся мощь этого романа держится как раз на отсутствие в нём всякой «книжности» — книга воспринимается как неспешный рассказ о знакомых людях, а не как литературное полотно. И пушкинские сказочные запевы «вот неделя, другая проходит», то и дело встроенные в текст и произносимые чтицей аудиокниги напевно и растяжно, вдобавок придают некую былинность, что ли, отчего совсем забываешь о том, что это сочинение литератора, а не старушечий пересказ истории жизни каких-нибудь «суседей».

Ещё одна отличительная особенность катишонковского романа — практически полное исключение из него приключенческой составляющей. Ровное спокойное бытописание, лишённое нагромождения всяких сгущений трагических событий и острых краеугольных напряжений событийного ряда. Впрочем, в жизни стариков, как и в жизнях всех других семей, на самом деле таких трагедий предостаточно — влюблённости и измены, рождения и смерти детей, революция и тифы, переезды через всю страну по широте и долготе, война, тяжёлые болезни... Однако Елена Катишонок, видимо намеренно, уходит от чрезмерной трагедизации и драматизации при описании всего этого, все эти моменты просто случаются в жизни героев романа, и ни автор, ни персонажи, ни читатели не заламывают рук и не возводят очи горе (что вовсе не означает, что переживания отсутствуют напрочь — просто автор совсем не стремится задрать ввысь планку эмоционально-чувственного отношения к событийному ряду, а скорее преследует цель продемонстрировать обыденность всего того, что происходит в жизни и с жизнями обычных людей того поколения, да и вообще в жизни и с жизнями любых других людей и поколений). Как говорится в одной известной книго- киношутке — «Что с Вами случилось? -Со мной ничего. Я сам случился в этом мире».

Случайное начало, примерно одинаковое содержание центральных жизненных событий и неизбежный конец — вот вам и вся картина жизни человека и людей. И степень трагедизации и драматизации, которую ощущает и переживает каждый живущий человек, зависит не от этого событийного жизненного наполнения, а от отношения к этому самому наполнению. Кого-то жизненные коллизии делают дряблым стонущим и заламывающим руки страдальцем, а кто-то просто продолжает жить. Сохраняя все основные принципы своей жизни и все основные ценности. Так, как это сделали катишонковские старик и старуха. Жившие неделю за неделей у самого синего моря...

PS Не уверен, что буду читать продолжение романа (некоторые, читавшие это самое продолжение, отговаривают от такой идеи), но эту книгу прочитал/прослушал с удовольствием.

После прочтения первого десятка страниц этой семейной саги я закачала её в электронную книгу для мамы. Читая параллельно, мы обсуждали героев, их говор, жизненные ситуации. Хохотали над некими моментами, находили схожести с нашей семьей. Герои этой книги прочно вошли в наши беседы, став почти родственниками. А это для меня показатель Литературы.

Е. Катишонок, рассказывая о 4-х поколениях одной семьи, одновременно повествует об истории народа, страны, нас всех, кто родом из тех времён, о которых идёт речь.

Две войны, смена властей и жизненного уклада, переименование улиц, дефицит и многое другое, из чего что-нибудь да будет узнаваемым и близким читателю. Временами я начинала путаться, кто чей ребенок и внук, как в семье Буэндиа Г.Маркеса, но тут появлялась мамынька, разгоняла «бздуры» и расставляла всё по местам, или, как она любила приговаривать – «и к месту».

Автор умело вплетает в историю семьи Ивановых сюжеты сказок Пушкина. Собственно, в его «Золотой рыбке» и берут своё начало старик со старухой, живущие у самого синего моря. Возможно, эта сказочная канва и помогла Катишонок передать и трагические моменты в жизни семьи с какой-то внутренней теплотой, без надрыва, не пытаясь искусственно вызвать у читателя сочувствия. Даже ирония у Катишонок мягкая. Например: «Положим, русский человек всегда может выпить стаканчик-другой чаю, размышлял старик, закладывая за щеку кусочек рафинада. Когда-то Федя — или то был Коля покойный? — рассказал, что чай пить придумали не русские и даже не англичане, а китайцы, что его искренне огорчило, хоть худого слова о китайцах сказать не мог. Он спросил еще осторожно: «А водку?» и после ответа огорчаться перестал».

В романе есть слова о том, что «Человек начинается в ребенке» и «Старость — это когда детство ближе, чем минувший день». Катишонок удалось показать путь от ребёнка до старости нескольких поколений очень поэтично, душевно, образно, искренне, иронично, с любовью к героям и читателям. А это то ценное, что не так часто встретишь в современной литературе.

В книге есть просто запоминающиеся места, есть отличные, но общая тональность настолько серая, что это, к сожалению, не позволяет говорить о глубине того, что могло бы, наверное, быть сказано. Сосредоточенность на обыденности главных героях сузило впечатление от истории, хотя возможно так и хотел автор их показать. Потому наиболее сильной получилась концовка, а не то, что было сказано в первых трёх четвертях романа.

Вот она, жизнь обычной семьи, похожей одновременно на любую другую, но в то же время имеющая свою неповторимость.

Старик со старухой жили и делали все, как все другие люди. Встретились, женились, рожали детей. Старуха вела хозяйство, воспитывала сыновей и дочерей, старик же знал столярное дело. Но жизнь, спокойно текущая в одни периоды, в другие вспыхивала яркими событиями, радостными или не очень. Одни дети рождались и дарили радость родителям, но кто-то все же умирал во младенчестве. Настигали семью и болезни, но со всем справлялись они. На век старика и старухи пришлось две войны, которые не могли никак обойти их стороной. Призыв на первую старика по счастью миновал — подвело здоровье (всего лишь одни пломбированный зуб в этом помог!), на вторую же взяли и его, и сыновей. И та, вторая, страшная война не вернула им одного сына, и знатно сказалась на выживших. Настигали и трудные годы жизни, когда все сложнее было достать еду. Но справлялись и с этим. Случались между стариком и старухой размолвки и обиды, но никогда они не помышляли разойтись. Да и можно разве?.. Радовали старика и старуху дети, внуки, а другие печалили своим поведением или образом жизни. Но всех они любили, пусть и по-своему, любили и желали только счастья.

Как-то очень сложно мне писать про эту книгу. Хочется передать все те чувства, ощущаемые во время чтения, но только начинаешь писать, как замечаешь за собой — пересказ получается. А по-другому никак не передать всю ту семейную атмосферу семьи прошлого века, все те трудности, большие и малые радости и отношения между стариком и старухой, может и не блистающие яркой страстью, но очень трепетные и верные.

Потрясающая книга. Отличный язык. Читаешь и наслаждаешься. Плюс к этому настоящие герои и настоящая жизни. И при перечислении всех бед, житейских неустроенности, нет ощущения безнадеги.