fantlab ru

Джон Краули «Машинное лето»

Рейтинг
Средняя оценка:
7.90
Оценок:
10
Моя оценка:
-

подробнее

Машинное лето

Engine Summer

Роман, год

Аннотация:

Юноша по имени Говорящий Тростник рассказывает о своем путешествии в поисках любимой девушки и... святости. Тысячу лет назад катастрофа, названная Бурей, разрушила «мир ангелов», мир современной цивилизации. Остались только бесконечные дороги, изменения в генотипе, руины из «ангельского камня» (бетона), пустые космодромы, заросшие инопланетными деревьями, орбитальная станция, прозванную Малой Луной. И легенды – об утраченных вещах, о святых, которые создали новый мир, и о летающем городе Лапута, который, говорят, иногда виден меж облаков.

Эпоха медленного вымирания человечества — эпоха «машинного лета» (искаженное «indian summer», «бабье лето»).

Неторопливая печальная история с неожиданным и горьким финалом – одно из самых заметных произведений американской НФ 1970-х годов.

Примечание:

Переработка раннего (неопубликованного) романа «Learning to Live With It».


Входит в:

— сборник «Otherwise: Three Novels by John Crowley», 1994 г.

Награды и премии:


лауреат
Научная фантастика: 100 лучших книг / Science Fiction: The 100 Best Novels, 1985

Номинации на премии:


номинант
Мемориальная премия Джона Кэмпбелла / John W. Campbell Memorial Award, 1980 // Лучший НФ-роман. 2-е место

номинант
Национальная книжная премия / National Book Awards, 1980 // Научная фантастика (книга в твёрдой обложке)

номинант
Премия Британской Ассоциации Научной Фантастики / British Science Fiction Association Award, 1981 // Роман


Рецензии:

— «Review: Engine Summer by John Crowley», 1979 г. // автор: Берд Сирлз

— «Поэзия Краули», 1979 г. // автор: Томас Диш

— «Books», 2002 г. // автор: Элизабет Хэнд

Похожие произведения:

 

 



Самиздат и фэнзины:

Машинное лето
2024 г.

Электронные издания:

Engine Summer
2013 г.
(английский)

Издания на иностранных языках:

Engine Summer
1979 г.
(английский)
Engine Summer
1980 г.
(английский)
Engine Summer
1980 г.
(английский)
Engine Summer
1982 г.
(английский)
Engine Summer
1983 г.
(английский)
Three Novels
1994 г.
(английский)
Otherwise: Three Novels by John Crowley
2002 г.
(английский)
Engine Summer
2013 г.
(английский)
Engine Summer
2021 г.
(английский)

страница всех изданий (11 шт.) >>

 


Отзывы читателей

Рейтинг отзыва


[  0  ]

Ссылка на сообщение ,

«Список мистера Краули,

или мета-повествование о повествователях, повестях и повествовании»

И вновь прежде, до первых печатных слов о словах последних прочитанных, не могу не выказать благодарности переводчику, Л. Брунову, и издателю, А. Бурцеву. Притом первому... нет, все же, начиная писать этот отзыв почти с две недели (с хвостиком) назад, я вынужден из-за недавних скверных, печальных и попросту трагичных новостей сказать не «первому [переводчику] в особенности: как кажется, язык Краули передан здесь настолько дотошно, настолько выверенно между контекстуальной близостью и формальной точностью, насколько это вообще возможно в переводном романе... [и т. д.]"; а вот так переделать это вступление, на ниже следующие строки.

Спасибо почившему, А. Бурцеву, с которым я познакомился не далее полугода назад, за долгожданное и качественное издание культового трехкнижия Дж. Краули («Звери», «Глубина» и «Машинное лето»), и за многие другие вещи, переводческого, организаторского и иного творческого характера, сделанные на всемерном энтузиазме и столь бесценные для нашего сообщества. Теперь этот ответственный, талантливый и попросту приятный человек, сделавший так много для русскоязычного «фантастического гетто», находится по ту сторону повествований. И, пусть оттуда не приходят ни новости, ни истории, ни слухи, его вклад в преодоление барьеров языковых, географических и политических для процветания повествования, повествователей и публики, внемлющей творцам и их творениям, продолжит свою жизнь и после события первого октября. Точно так же, как продолжат жить и мысли, образы, идеи, чувства, интуиции и словесные изобратения изданного усилиями А. Бурцева и кропотливым переводческим трудом Л. Брунова творения Краули, об одном из которых — о «Машинном лете» — я и собираюсь поговорить дальше.

Прочитав на сегодня самый первый изданный роман почившего американского писателя, «Глубина» (https://fantlab.ru/work35486#response532110), и один из его самых поздних опусов, «Ка: Дарр Дубраули в руинах Имра» (https://fantlab.ru/work405516#response393953), «Машинное лето» кажется мне самым изящным, сильным и искусным творением в библиографии автора. Такое особенное впечатление от прочитанного вполне объяснимо, даже если исходить исключительно из данных на авторской странице Краули на фантлабе (https://fantlab.ru/autor831): «В 1968 г. Краули закончил свой первый роман «Научиться жить с этим: размышление о роде человеческом» («Learning to Live With It: a meditation on the human race»), однако опубликовать его не удалось... [Но в] 1976 г. вышел второй НФ-роман Краули — «Звери», а в 1979 — «Машинное лето», переработка неопубликованного романа «Научиться жить с этим». Именно «Машинное лето» закрепило репутацию Краули — одного из самых своеобразных фантастов США, великолепного стилиста и тонкого психолога». Да, «Машинное лето» — это долгожданное, сложнорожденное и доведенное фантастом до предельного совершенства первое детище на литературном поприще, которое явно написано с живым, свежим и почти неофитским интересом. Иными словами, роман берет начало из источника подлинной творческой энергии и неподдельного созидательного желания юношеской впечатлительной души; притом, как хорошее видно, книга прошла необходимую выдержку в благородном чане опыта. Благодаря этому возможные ошибки, которые могли быть допущены от аффективного движения пера, были сглажены временем, дисциплиной и самообразованием. Поэтому итоговый продукт вышел до крайности любопытным, увлекательным и многогранным. Перед нами буквально окруженный ореолом родительской любви первенец, только вышедший из писательских мучительных родов.

«Машинное лето» смотрится даже на фоне других, тоже сильных, самобытных и интересных текстов из репертуара Краули (например, уже упомянутых «Глубины» и «Ка»), выигрышно. Притом последнее происходит, на мой взгляд, по нескольким основаниям.

Во-первых, «летняя» романная история во вногом соответствует концепциям У. Эко об открытом произведении и постмодернистских творческих продуктах, ведь роман Краули предполагает несколько смысловых слоев для доступа различным аудиториям. Так в «Машинном лете» можно найти насыщенный, глубокий и структурированный научно-фантастический пласт, который будет интересен широким рядам любителям-почитателям-жителям нашего «гетто». Но в книге также найдутся лакомые места для ценителей подростковой трагедии неразделенной любви, для практиков футурологических рискованных дум и даже для набивающихся в ряды интеллектуалистской когорты литературоведы/филологи/философы.

Во-вторых, если (и если я прав касательно трактовки замысла первого опубликованного романа Краули, см. подробнее в отзыве по ссылке выше) «Глубина» являет собой довольно эстетствующий, в хорошем смысле, экспериментальный опыт (эксперимент заключается — опять же лишь на мой взгляд, в зарубежных рецензиях именно такой трактовки не встречал — в превращении текстуального творчества в творчество изобразительное, как бы вопреки попыткам нашего Толстого превозмочь точность эпического картинного полотна детализацией романного эпоса), то посредством «Машинного лета» писатель экспериментирует тоже, но менее экстравагантным способом. Так, ради реализации в чистом виде постмодернистского (в смысле чистого творчества, направленного на самое себя, на творческое же преломление собственно творчества) замысла своей первой увидевшей свет книги, Краули насыщает романные листы обильным потоком описаний, почти или прямо и непосредственно пейзажных абзацев. Такой технический ход имеет свою вполне очевидную, техническую же, издержку: гипертрофированная описательность утомляет и наскучивает, даже если сами описания, по сути, являют собой поэзию в прозе, небывалую литературность и изысканность слога. К сожалению, это правда так: обилие даже самых отточенных описательных формул утомляет читателя, словно математизированный фрагмент текста — в(ы?)рожденного гуманитария, ленного до самообразовательного ликбеза технарских закорючек. Зато значительная часть постраничной структуры «Машинного лета» выстроена на диалогах и действиях, т. е. не на прилагательных, а на существительных и глаголах. Это естественное превалирование одних частей речи над другими естественно же приводит к поддержанию, подогреванию и продлению читательского интереса в процессе изучения произведения. В конце концов, раз Краули взялся за литературно оформленное, метафорически и аллюзивно приправленное, исследование практик рассказывания, то он неминуемо должен принять на себя весь груз ответственности, лежащий на ролевых плечах рассказчика: последний должен постоянно возрождать интерес слушателя, дабы тот не ушел от сказителя или не уснул подле него. Скука — враг всякого рассказа, поэтому исследователь рассказывания, который с помощью своего же объекта этот объект и препарирует, просто обязан бороться на страничных полях со скучающей угрозой. Предметный анализ предполагает уподобление сильным сторонам собственного же предмета анализирования.

И, последнее, в-третьих, создатель «Машинного лета» филигранно, точнее феноменологически утонченно, точно и искусно собрал каждый из указанных выше повествовательных страт (научно-фантастический уровень, романтический слой, футурологический пласт и др.). Притом под феноменологической утонченностью я имею в виду примерно следующее, буквально из гуссерлианы, т. е. философской феноменологии, взятое взаймы: «[в] нерефлективном сознании мы «направлены» на объекты, мы «интендируем» их; и рефлексия открывает это как имманентный процесс, характерный для всякого переживания, хотя и в бесконечно разнообразной форме. Осознавать нечто — не означает пустое обладание этим нечто в сознании. Всякий феномен имеет свою собственную интенциональную структуру, анализ которой показывает, что она есть постоянно расширяющаяся система индивидуально интенциональных и интенционально связанных компонентов. В восприятии куба, например, обнаруживается сложная и синтезированная интенция: непрерывная вариантность в «явлении» куба в зависимости от угла зрения и соотвествующие различия в «перспективе», а также различие между «передней стороной», видимой в данный момент, и «задней стороной», в данный момент невидимой, которая остается следовательно несколько «неопределенной», но которая в то же время равным образом полагается существующей» (https://www.logosjournal.ru/archive/1991/3681/). Зачем эта вставка и как она проясняет мой новоязный новодел — «феноменологическую утонченность»? Смотрите: наш естественный характер восприятия всегда предполагает некоторый невоспринятый, не воспринимаемый и не доступный восприятию же фон. Естественность воспринимается нами естественно, когда она дана в восприятии не вся, не во всей своей полноте, не целиком, но частично пребывая в тени, сокрыто, но не в тотальной недоступности. Иначе говоря, некое произведение, например, роман Дж. Краули «Машинное лето», будет восприниматься читателем естественно, т. е. органично, эстетично, чувственно, лично и полно в том случае, если автор спрячет некоторые значимые предметы за воспринимающем читательским фокусом. Такой «оптический обман» или, проще говоря, элемент недосказанности, позволяет с большим интересом, проще и глубже проникнуться книгой и буквально прожить ее, т. е. заиметь полноценный, живой, ценный опыт. Именно это и проделывает на «машинно-летних» страницах писатель, оставляя как бы за горизонтом читательской оптики подлинную природу Бури, полную историю происхождения Длинной Лиги, ее целепричинного функционирования и ее же взаимодействия с Малым Белэйром, функциональных и иных особенностей у всех встречаемых героями романа артефактов от прошлой эпохи, изначальное предназначение Системы Регистрации, подноготная правдивой речи и т. д., и т. п. Эта сокрытость единочного, организованная Краули на письме, при всем этом не мешает целостной открытости произведения читателю — так или иначе все большие заданные в начале и возникшие ближе к финалу вопросы о происходящем в сюжете и пережившем катастрофу в мире будут наделены соответствующими ответами. Но эти ответные позиции писателя не удаляют дополнительное, краем глаза читательского обнаруживаемое второе дно, еще один или более смысловых уровней, где ждут своей проясняющей интерпретации целые созведия сюжетных компонентов, персонажей, внутрироманных бытовых практик и не только.

Итак, обозначенные три характерологических грани «Машинного лета» Краули — бытие открытым произведением с вложенными несколькими слоями, доступными и интересными для разных категорий читателей по-разному / понятное, доступное и интересное для широкого круга литературное экспериментирование / соответствие романного устройства критерию феноменологической утонченности — делает историю Говорящего Тростника, пытающегося стать Святым на осколках и руинах мира «ангелов», такой привлекательной, плотной и завлекающей. Но без ряда цитат, взятых непосредственно из переведенной книги, а также серии сравнений, сопоставлений и контекстуализации книги недавно почившего американского писателя этот отзыв был бы неполноценным, слишком открыто сокрытым, нагло скрывающим красоту, уникальность и чудность «летней» книги. Поэтому ниже я укажу несколько интересных деталей, которые, быть может, закрасят спойлерным налетом ваше собственное впечатление от еще не прочитанного произведения. Так что да — ниже спойлеры, а здесь можно закончить основной отзывный массив. (Ниже же будет сказано и о том, почему я полагаю данный роман весьма своеобразным исследованием литературы посредством литературы, т. е. формой мета-повествования, что будет сопряжено с обращениям к заявленным спойлерам).

Теперь перейдем к дополнительным рецензирующим эскизам. В НИХ БУДУТ СПОЙЛЕРЫ, КОТОРЫЕ ИЗ-ЗА ОБИЛИЯ ПОСЛЕДНИХ Я НЕ БУДУ ЗАКРЫВАТЬ СООТВЕТСТВУЮЩИМИ ТЭГАМИ.

Эскиз первый: Ларец воображения. Если «Глубина» или «Ка» имели в своей научно-фантастической и / или фэнтезийно-мистической основе одну или буквально две-три идеи (фантастических допущения), то «Машинное лето» оперирует десятком-другим фантдопущений и целым скопом изящных ходов воображения. Притом, как кажется, к некоторым из них как к питательному, вдохновляющему и животворящему эликсиру прибегали и прибегают современники Краули — и они именно не подражают, и не заимствуют, но воруют. Американский писатель буквально своим пером сколотил сундук и наполнил его драгоценными артефактами, только не материального прошлого (как в случае сундуков из Малого Белэйра или Сервис-Сити), но настоящими идеями. Например, посмотри на вот такой пассаж:

«Он продолжал, рассказывая о порошке и о других порошках и лекарствах, сделанных ангелами, о том, как ангелы, не довольствуясь тем, что изменили мир для своего удобства, изменили и людей, чтобы они соответствовали этому измененному миру, прокладывая и переделывая их самые глубокие внутренности, как они переделывали поверхность земли. О дочерях медицины он сказал:

— Медицина для дочерей медицины — как сухая палка для дерева. Медицина подобна краске: ее дочери подобны изменению цвета кристалла. Медицина меняет тебя, борется с твоими болезнями, топит твои печали, а дочери делают тебе предложение, чтобы ты изменил себя — предложение, от которого ты не можешь отказаться. Лекарство действует так же долго, как она. Дочери медицины оставляют тебя измененным еще долго после того, как оно исчезнет из твоего тела. Четыре дочери медицины содержатся в Четырех горшках, первый из которых поможет тебе избавиться почти от всех болезней, а последний, серебряный горшок и его белое содержимое, был создан, чтобы решить странную проблему, которая была вызвана первой. Ангелы научились лечить те болезни, которые убивают людей молодыми, — продолжал Миг, — и поэтому надеялись, что смогут жить вечно. В этом они ошиблись, но так преуспели в сохранении жизни людей. Казалось, скоро в мире будет слишком много здоровых людей, не хуже бессмертных, не способных быть убитыми ничем, кроме собственной глупости, выходящих из чрева женщин, как муравьи из муравейника, и скоро не хватит ни еды, ни места для всех них. Подумай о страхе и отвращении, которые ты испытываешь, когда пинаешь ногой в гнездо муравьев и видишь, как эти люди чувствовали это по отношению к себе подобным, и больше всего Закон и Правительства, которые больше всех несли бремя сохранения мира, принадлежащего человеку. И вот, с помощью забытого нами средства, такого же, как дочери медицины, но гораздо более тонкого, они сделали себя бездетными. Это заняло несколько поколений, но наконец они сделали эту бездетность постоянной: она передавалась по наследству, от матери к ребенку. И они сделали лекарство, которое находится в четвертом из Четырех горшков, чтобы снова запустить внутренние процессы, которые их средства остановили. Приняв его, женщина может на некоторое время зачать ребенка: но ее ребенок будет бездетным, пока тоже не сделает выбор в пользу этого лекарства. Это как если бы мы родились без глаз, как если бы они не торчали у нас в голове, а передавались от матери к ребенку, как сокровище. и у каждого ребенка был выбор — принять их или нет. И все бы получилось, возможно, если бы не пришла Буря: люди выбирали бы свои числа, как они выбирают, какой Путь построить и поставить ложную луну рядом с настоящей. Но Буря пришла, и кто может сказать, что она не была ускорена этим их ужасным выбором? И в последующие зимы, в войнах и катастрофах миллионы умирали от всех старых способов, которые, как думали ангелы, они навсегда убрали из мира, и лишь немногие рождались от этого их нового способа. И мы остались теперь, мы, немногие, неспособные отменить то, что они сделали, носящие часть себя вне себя, в белом горшке, оставшиеся с их выбором.

Была зима, когда мне было пять или шесть лет, когда я пошел искать свою мать, Говорящую Слово, и наткнулся на нее в запаченном помещении. Я подошел тихо, и она не увидела меня, потому что была увлечена тем, что ей говорила старая сплетница Смех Вслух, а я не слышал. Тут я увидел, что с ними был Семь Рук, и не стал подходить ближе — именно тогда мой узел с ним запутался сильнее всего. Я стоял на коленях и наблюдал за ними в зимнем свете. У Смех Вслух была открыта коробка с горшками, и одним пальцем она подвинула белый горшок через стол к моей матери. Нос матери блестел от пота, а на лице была странная, неподвижная улыбка. Она подняла и снова поставила четвертый горшок. «Нет», — сказала мать. — «Не в этом году». Семь Рук ничего не проговорил. Хотел ли он этого? Имело ли это значение? Он ничего не сказал, потому что выбор ангела был только за Говорящей Слово. «Не в этом году», — повторила мать и посмотрела только на Смех Вслух, которая поджала губы и, кивнув, поставила горшок на его четвертое место в держателе и вернула держатель в коробку. Крышка коробки закрылась с небольшим шумом.

От этого шума я проснулся.»

Ничего не напоминает? Если вы до сих считаете ридлискоттовского «Чужого» с современными расширениями, кои не самые удачные из-под оптики кинематографической, то посмотрите вот эти видео-циклы с разбором сценарных, артовых и прочих материалов этих фильмов (https://youtu.be/F0XCaUVyK1Y?si=dbrHc-_Ia5_q7Mn2 + https://youtu.be/8rgjmsKbJek?si=64yIAdnJTGorPseL + https://youtu.be/5mnHvuV2VhY?si=rueqk2GLOQJXrSWN + https://www.youtube.com/watch?v=ZIBWtEzC8so /// https://www.youtube.com/watch?v=aVF8qiVJ2oc): «Чужой» — это философско-кинематографическое исследование фертильности, технологизации и сакрального. Именно эту триаду можно найти в приведенном мною фрагменте — технологизация убила фертильность, а ритуалы ее временного возвращения стали использованием одного из горшков в сакральном ритуале, правда, спотыкающемся все равно об кочки да ухабы профанных будней. Интересно, что даже в описании самого ритуала из-под пера Краули прямо-таки сквозит, откуда «зрелый поэт», Ридли наш Скотт, своровал, без всяческого подражательства: вспоминаем стартовую сцену «Прометея», где Инженер открывает горшочек с жидкостью-порошочком для ритуального фертильного саморазрушения и зарождения новой жизни. По-моему, это слишком-слишком напоминает пассаж Краули. Понятное дело, что год выхода кинокартины и «Машинного лета» совпадают, но и я говорил уже о совпадении в одной из сцен и общим духом повествования с поздним фильмом из указанной франшизы.

Вообще эти четыре горшка с порошками различного функционального назначения, позволяющие буквально впадать в спячку, изменять восприятие времени, пробуждать фертильность и не только (отдельно у Краули есть эпизод совместного применения различных порошков в виде единой смеси) очень напоминают наркожелезы культорианцев из, собственно, «Культуры» Иэна Бэнкса. Если в предыдущем случае я с некоторой едкостью замечаю совпадение, которое все же вряд ли совпадение, а именно — выражаясь академическо-юридическим слэнгом — недобросовестное цитирование, то в данном предположении я имею в виду нечто более обоснованное, правильное и даже необходимое: движение идей, образов и концептульно-художественных допущений внутри жанра, идейное рукоположение одними авторами других в рамках развития, прогресса и движение (мета)жанра от одной эпохи к следующей, вперед, эволюционно. По существу, так или иначе, наркожелезы у Бэнкса отличаются от горшковых порошков только месторасположением: одним как бы находятся внутри человека, его организма, а другие снаружи. Но разница весьма условная, т. к. и краулинские порошки предполагают внутренние, генетические, изменения человеческого организма для использования. И все же сравним, как одно дано у Бэнкса, а другое — у Краули:

1. «Пряноголубой был игрецким гормоном, продуктом стандартных генно-закрепленных желез Культуры, расположенных в основании черепа Гурдже под древними, развившимися из животного состояния нижними отделами мозга. Все многообразие вырабатываемых внутри организма наркотиков, доступных подавляющему большинству обитателей Культуры, включало до трехсот составов различной популярности и сложности; Пряноголубой принадлежал к наименее излюбленным, поскольку не давал прямого удовольствия, а для его выработки требовалось сильно сосредоточиться. Но для игр он был хорош. То, что казалось трудным, становилось легким, что выглядело нерешаемым, становилось решаемым, что было непостижимым, становилось очевидным. Утилитарный наркотик, модификатор абстракций, а вовсе не усилитель чувственного восприятия, не секс-стимулятор, не физиологический нагнетатель.

Но нужды в нем сейчас не было.

Именно это и обнаружилось, как только первая волна атак схлынула и игра вступила в ровную фазу. Парень, с которым Гурдже собирался сразиться и чью предыдущую игру в четырехцвет только что наблюдал, был склонен к обманным ходам, но раскусить его было нетрудно. Впечатление он производил серьезное, но в основном это была игра на публику с элементами моды, замысловатости, однако неглубокая и слабая, а потому ведущий ее становился уязвим. Гурдже ловил звуки вечеринки, и звуки озерных вод, и звуки из других университетских зданий на дальнем берегу озера. Игровой стиль молодого человека четко запечатлелся в мозгу.

Он решил выкинуть все это из головы. Пусть чары разрушатся.

И тут же отпустило, словно прошла фантомная боль — трюк разума. Чары — мозговой эквивалент некоей маленькой, примитивной, замкнутой подпрограммы — прекратились, просто перестали насылаться.»

2. «Из Четырех Горшков именно серебряный облегчает груз. В нем много маленьких черных гранул, как гарь, разного размера: я знал это, потому что видел, как Мбаба открыла его и проглотила одну. Я также знал, что для того, чтобы облегчить груз в путешествии, нужно четко знать, прежде чем сделать это, куда ты идешь, как ты туда попадешь, и когда ты собираешься туда прибыть. Я знал дорогу к Той Реке и знал, что мне понадобится время почти до заката, чтобы найти ее и железный мост, через который мы с Семь Руком перешли. Поэтому я открыл горшок и — немного неуверенно и немного боясь того, что со мной произойдет (ведь я никогда не делал этого раньше) — выбрал несколько черных гранул и проглотил их.

Чуть позже мои шаги замедлились, когда я подошел к огромному клену, который затенял дорогу. Шум ветра в его ветвях тоже стал медленным, низким, как стон, а потом еще медленнее, пока не стал слишком низким, чтобы его можно было услышать. Звуки птиц и движение листьев замедлились, и солнечный свет померк до голубой темноты, которая все еще была дневным светом, как свет затмения. Одна ветка листьев поглотила мое внимание, затем один лист. У меня было время между одним шагом и следующим, чтобы изучить его довольно интенсивно, в то время как солнечный свет на нем не менялся, и низкий зов птицы бесконечно продлевал ноту за нотой. Я с огромным терпением ждал, когда моя поднятая правая нога опустится, и казалось, что это никогда не произойдет. Но вдруг лист, птичий крик и тихий стон ветра исчезли, раздался удар ноги, и я обнаружил, что стою перед рекой, вниз по течению от железного моста, и смотрю на закат. Я рассмеялся, пораженный. Вот что значит — облегчить груз! Я прошел весь полдень, многие мили, и не заметил этого. Я вдруг понял усмешку стариков, когда они, немного удивленные, смотрели на какую-то дневную задачу, которую они выполнили, взяв одну из этих черных гранул, чтобы облегчить груз.

Я оглянулся на дорогу, по которой пришел, на деревья, шелстящие листьями под вечерним ветерком, и пожалел, что пропустил это путешествие. Я понял, как облегчить груз, который уже сто раз переносил, или отправиться в путешествие, которое должен совершить, но не хотел бы. Это было не для новых путешествий или новых Святых. Вот тебе и урок, подумал я и раскрутил маленький горшочек так, что он перескочил через коричневую разбухшую реку и утонул.

На той стороне реки солнце еще освещало вершины холмов, но внизу, среди сорняков и корней у кромки воды, становилось темно и немного холодно. Заквакала лягушка. Я засунул руки подмышки и смотрел на течение. Я устал, я действительно проделал долгий путь и подумал, не зажег ли я спичку больше, чем мог закурить.»

Вместе с тем и сам Краули участвует в этом масштабном трансфере идей от прежних авторов к новым, в великом развитии Литературы, вне всякой «нишевости» и «жанровости», заимствуя одни образы и идеи и, дополняя их, передавая вперед. Яркий пример тому — история Длинной Лиги, которая местами подозрительно напоминает Бене Гессерит из гербертовской цикловой «Дюны». И вместе с тем то, чем занимаются женщины из Лиги, довольно похоже на вновь гербертовский Батлерианский Джихад, который сам является прямой отсылкой на Батлера и его недавно переведенный на русский язык «Едгин». Но покажем это на конкретном материале из «Машинного лета»:

"— В последний месяц зимы, — начала Жинсинура так, как будто говорила только с кошкой, лежавшей у ее ног, — то есть в первый месяц весны, лед на реке, который был твердым и мог выдержать вес, раскололся и уплыл большими кусками, которые представляют собой красивое зрелище. Лед спрашивает: «Как это река

смогла совершить такое?» И река могла бы ответить: «Лед поставил перед собой задачу, которую не смог выполнить, и все, что осталось недоделанным, осталось доделать реке. А что касается того, что ты сделал, то это вовсе не я, а время и перемены». Я говорю, что река могла бы ответить на это, но она не отвечает, потому что не осталось льда, которому можно было бы ответить. Если бы мы рассказывали историю о древних временах, мы бы сказали, что люди были ангелами, которые умели летать: они были хрупкой, неподвижной поверхностью льда. Реку, текущую быстро и невидимую внизу, мы бы назвали женщинами и их Лигой. А что касается времени и перемен, что ж, они всегда оставались теми же самыми, не имея другого названия. В те времена мужчины сказали женщинам: «Смотрите: мы запустили в небо Малую Луну, наши планаторы избежали солнца, и мы должны бороться за продолжение этих работ вечно. У мужчин есть дела, и они должны правильно использовать свое время; любая из вас может помочь в этих делах. Но пока мы создаем новую луну и устанавливаем ее рядом со старой, вы все еще находитесь под контролем старой луны, не можете правильно использовать свое время, и в этом ваша величайшая слабость». И Матушка Том сказала Лиге: «Это ваша единственная сила. приближается весна, и лед должен сойти на каждой реке. Время нуждается в вас, и, темное или светлое, оно использует вас».

[...]

— Мы, дети Лиги, — произнесла Жинсинура, — и мы, помнящие Матушку Том, — мы, чувствующие, что эти древние женщины все еще находятся здесь, где они охраняли и раздавали еду, которая когда-то отягощала тысячи полок, давно исчезнувших; где они делали лекарства, чтобы спасти жизни, теперь уже давно ушедшие; куда они возвращались из своих путешествий с историями и ангельскими вещами, которые остаются здесь до сих пор; где строились их планы и заключались старые соглашения, сделавшие мир таким, какой он есть сегодня; и где в конце концов эта борьба была прекращена — мы не забываем, хотя ни о чем не сожалеем, как никто в старости не сожалеет о давней смерти родителя. Если бы вы хотели рассказать историю о тех днях, когда Лига превратилась в известную всем Длинную Лигу, вы бы сказали, что кошка любопытна, когда ей не по себе. Мы благодарны им за то, что их любопытство нашло секреты дочерей медицины и всех лекарств ангелов. То, что они раскрыли четырех мертвецов, самый ужасный из всех секретов ангелов, и уничтожили их, мы с содроганием вспоминаем и восхваляем их храбрость. То, что они узнали доктора Бутс и стали разбираться в темноте исвете так же, как мы, — ну, что тут сказать? Но Лиги в ее прежнем виде больше нет, любопытство удовлетворено, борьба окончена. Темный или светлый, мир стал светлее, чем был.»

Четыре мертвеца, о которых идет речь в этой цитате — продукты технологии по оцифровке, копированию и наделению бессмертием индивидуального сознания, которые намеренно изничтожались Лигой. Правда, как в итоге выяснится, Список доктора Бутс (собственно, да, название рецензии — отсылка к этому (пост)племенному объединению людей в мире будущего по Круали) — наследники Лиги — сами используют в тайне один из таких продуктов. Притом если оцифрованные люди изничтожались во имя исчезновения вредных, пагубных и разрушительных знаний и технологических практик (по крайней мере, именно такая интерпретация зарождается в тех цитат, что привел я выше, и в тех, для которых места тут уже не хватает), то одна из последних, двух, оставшихся капсул сохранения сознательного опыта сохранена Списком вовсе не из лицемерно-корыстного побуждения оставить часть этих неугодных сведений у себя. Нет, они не отнимают у других то, что тайком сохраняют у себя: сохраненный шар хранит сознание первого оцифрованного существа — кошки — с которым в рамках ритуала инициации временно объединяются члены Списка, как бы смешивая свой опыт с опытом той самой кошки, формируя единое сознание пост-племени Списка. Что, конечно, не может не напоминать доступ к генетической памяти у представительниц Бене Гессерит. Приведем и здесь небольшую цитату из того места, где происходит соприкосновение сознаний Тростника и оцифрованной кошки-«маскота» этого человеческого объединения:

"— Теперь закрой глаза, — произнесла Жинсинура. — Лучше закрой глаза.

Я так и сделал, но не раньше, чем увидел, что своей серебряной перчаткой она делает вид, что поворачивает другую ручку в коробке, и что черный круг поднимается с постамента, двигаясь как Свет, и что он приближается ко мне.

А потом наступило время, о котором я должен рассказать тебе, но не могу, время, когда Бутс была там, а я нет. Когда я не был Тростником, Который Говорит, а им была Бутс; когда Бутс жила; когда она была Тростником, а я нет; когда меня вообще не было. Я ничего из этого не помню — меня там не было — и хотя Тростник был запятнан существом Бутс, запятнан и окрашен им навсегда, он ничего не помнит, все забыл, даже когда я вернулся к нему: потому что, хотя у Бутс много жизней, у нее нет памяти. Я знаю только последнее, что сделала Бутс: она закрыла глаза. А потом она покинула его. Именно в тот момент, когда Бутс ушла, я получил свое письмо: моим письмом был я сам.

— Открой глаза, — сказала Жинсинура.

Это «открой глаза» вошло в двери Тростника. Меня не было, и ничего не вошло, но все же быстро, как всегда, оно нашло и побежало по старому пути, по которому подобные вещи проходили уже бесчисленное количество раз. Только на этот раз, словно Свет, оно смогло увидеть путь, бесконечно длинный, который оно проделало. Путем был Тростник, стены и змеиные руки были его материалом, неисчислимые ступени и повороты, ложные пути и комнаты были им, грудь, все было Тростником: на всем пути он был поручнями, путями, лестницами, тропой для этого, чтобы проникнуть вглубь. А я — я был никем, но когда Жинсинура сказала «открой глаза», я вывернулся наружу из какого-то крошечного центра небытия и построил Тростник, чтобы принять его: путь, по которому шли эти слова, и место, через которое вел путь, раскручивали оба вместе. Снова наблюдали, как я смотрю за тем, как я создаю место, которое содержит путь, который они провели через это место туда, где я его построил. Я создаю место как сферы, как хлебные деревья, но все друг в друге, сферы яркой сложности, сделанные только из сознания. Каждая сфера вписывалась в большую как раз вовремя, чтобы позволить которой глазам уйти в меньшую, пока снова я не составлял Тростник, чтобы вместить нас обоих. И мы все трое, в молчаливой быстрой сделке, связали все наши пути воедино. И я открыл глаза.

Черная сфера удалялась от моего лица, возвращаясь на постамент. Жинсинура в серебряной перчатке делала вид, что поворачивает ручки. Сфера осела, женщина повернула ручку. Сфера снова стала прозрачной. Бутс спала.

— Ты можешь идти? — спросила Жинсинура. — Мы сейчас пойдем.

Все огромное место, которое я построил, чтобы держать «открой глаза», исчезло, как облако, и чуть быстрее, чем я его построил, я построил новый Тростник с новым Путем, чтобы принять эти новые слова. И тогда я понял (с широко раскрытыми глазами не в силах двигаться, обхватив руками свои потянутые колени), что я построил ох как много миллионов до этого, и потерял каждый, изменился от каждого. Они были менее реальны, чем облака, я был менее неизменен, чем знамя на ветру, и я знал,

что я построю миллион других, каждый из которых будет отличаться так же, как этот от... чего? Каким я был за мгновение до этого? Что это была за огромная вещь, о которой я только что узнал? Она исчезла... Я пытался ухватиться за что-то, чтобы Быть, за какой-то дом, чтобы Быть в нём, и не мог, а Ужас гнался за мной сквозь все пёстрые сферы Тростника, и я чувствовал, что строю дом для него, чтобы жить в нём, и как скоро я забыл, что когда-либо жил в чём-то другом, кроме Ужаса.»

Возможно, приведенная цитата не до конца и далеко не всех убедит в том, что Лига и ритуал-инициация Списка доктора Бутс — собственно, получение письма от доктора Бутс — есть в некотором смысле оммаж, аллюзия и добросовестное заимствование образов-идей Бене Гессерит и Батлерианского Джихада. Вполне это допускаю, но, к сожалению, вставка еще более пространных цитат или просто дополнительных текстовых фрагментов из романа сделает отзыв в конец нечитаемым и недочитываемым. Дабы избежать этого, придется... ну если не поверить мне на слово, то додумать и обдумать следующее: из приведенного вполне следует, что перед нами есть изначально женское общественно-политическое-и-какое-то-еще движение, в период Бури и после Бури занимавшееся, с одной стороны, гуманитарной миссией, но, с другой, ликвидацией причинных факторов, приведших к цивилизационному коллапсу — т. е. ряда технологий, возможно, не только технических, но и социальных. При этом наследники этого ордена-организации-сестринства используют одну из таких порицаемых и уничтожаемых машин, шар с записанным сознанием кошки, ради инициирующего обряда, который серьезно меняет ментально-личностное ядро у человека, прошедшего ритуальнодействие. Возможно, это не в прямом смысле погружение / создание единого коллективного сознания или сохранения некоторого следа личности проходящего инициацию и встречи с такими же ранее сохраненными следами — скорее нет. Но это уподобление этого человека всем остальным членам Списка, их способ сохранять свою идентичность, ее, возможно, несколько и немного развивать и расширять как в пространстве, так и во времени. К некоторым серьезным когнитивным изменениям это явно приводит — тут не буду находить и вставлять соответствующую цитату, где можно увидеть странный внутренний даже не монолог-диалог, но целый полилог Тростника с самим собой почти в самом финале романа, где он воспроизводит не существовавшую в рельности беседу между разными виденными им людьми. Сцена, очень приближенная к сюрреализму и даже психоделике — одна из немногих подобных на страницах «Машинного лета».

Но от отдельных идей и образов, фантдопов, перейдем к целостному фантастическому облику вывернутого наизнанку будущего.

Эскиз второй: Архаизация сторителлинга при остранении будущего. Если вы знаете о гипотезе Лорда-Пэрри о том, что собой изначально представляли гомеровские эпосы (подск.: эпосы изначально, на первых вековых порах, буквально пелись многими певцами-аэдами и были записаны в довольно позднее время, но притом следы, артефакты устности остались в письменных, овеществленных, эпических формах под брендом «Гомер»), то найти нечто похожее в повествовании Тростника не представится сложным занятием: рассказывание главным героем своей истории напоминает архаизированное движение сюжета, с частыми повторами, многочисленными сигнальными эпитетами и прочими якорями, значимыми для сказителя-исполнителя при воспроизведении многожды повторенного песенного сочинения. А ведь «формульные эпитеты [повторяющиеся словесные элементы] — это своеобразные подпорки для исполнителя, помогающие, среди прочего, и слушателям ориентироваться в пространстве эпоса» (https://gorky.media/reviews/kem-byl-chelovek-perevernuvshij-nashi-predstavleniya-o-gomerovskom-voprose). И таковых предостаточно в «Машинном лете». Просто там один из многих фрагментов, где видно, как из постоянно повторяющихся элементов складывается словосочинительство Тростника, Сказителя Далекого, Но Архаизированного Будущего:

«Мы спали странным, абсолютным сном, выходя только к полудню, когда зима по-настоящему вступила в свои права, и возвращаясь обратно с наступлением вечера. Много дней прошло без воспоминаний, мелькнув между одной дремой и другой. Снег глубоко завалил лес. Однажды мы просидели целый день, поглощенные наблюдением за передвижением лисы по бездорожью пастбища, и следили за делами соек и воробьев, засыпая, когда засыпали они. Два дубовых бурундука наконец-то нашли дорогу в домик на дереве и весело бегали по нам, вдыхая наше горячее дыхание. Они спали на коленях у Мига в течение трех дней слепых жестоких бурь, покрывавших лес льдом, который, казалось, создавал слишком ослепительную музыку в наступившем голубом утре, чтобы ее слушать. Бурундуки спали, а мы спали, в пыли, клочьях мха и корешков листьев, раздуваемых сквозняком вокруг наших ног. Мы стали частью любимого спящего дуба Мига, слышали, как скрипят и трещат его ветви на ветру, и горевали, когда огромная масса льда ломала тонкую ветку. Снег падал с его ветвей на нашу крышу, а потом сползал с нее на землю. Я стал реже моргать, потому что стал замечать, что когда я часто моргал, то сразу же засыпал. Полмесяца моя левая рука лежала на правой.»

Так или иначе местный своеобразный эгалитаризм, мифотворчество, забытие элементарных практик и норм, терминов и быта (вроде письма и чтения, транспорта и секса, слов «национальный», «трагедия», «авантюрист», рукопожатий, классического родительства, государств, календаря, науки, полетов и т. д., и т. п.) создают эффект чисто научно-фантастического, возвышенного, остранения, где привычное утеряно, видоизменено, мутированно, люди видятся не шибко людьми, а кем-то иным. Пасынками затерянного Эдема, сами того не зная нашедшими тропинку в сады изобилия, в которых История, почти и в том же время совсем не по Фукуяме, подошла к своему финалу. Странности, отчужденности, попросту чуждости повествованию добавляют, например, очень к месту встроенные в сюжет детали изменения привычного в непривычное, почти по Фрейду, буквально по дефиниции, производство Жуткого, что добавляет к местному многожанровому колориту еще один оттенок — хоррора: так друг человека, собаки, полностью одичали для всех представленных человеческих племен и постплемен, став опасными противниками, хищниками и смертельными врагами; местный хлеб лишь в кавычках «хлеб» — под ним в романном контексте подразумевают прилетевший на вернувшихся (фоннеймановских, возможно) зондах в иные планетарные системы то ли растение, то ли гриб, то ли нечто третье, что регулярно собирается в качестве саморастущего урожая, неокультуренного, но полезного как сырье для производства курительного галлюциногенного порошка; единая История рассыпалась на множество маленьких историй, регулярно и по-различному, с добавлениями, искажениями и изменениями воспроизводимыми разными персонажами книги, порождая Хаос вместо Порядка и проч. Отдельным, почти улиточно-стругацким образом, во второй части романа — когда Тростник покидает Малый Белэйр — идут лейтмотивные образно-рассужденческие штрихи о том, как природа надвигается и поглощает остатки человеческого мира. Дороги, или Путь, руины ангелов и прочее, и прочее, все-все — все в итоге заростает лесной порослью, Дикость и Внечеловековость отвоевывет ранее потерянные ландшафты. И Тростник понимает — люди разучились этому противостоять. И, когда-нибудь, скоро ли, поздно ли, но Природа победит остатки Человека. Руины ангелов сотрутся в прах земной, из которого и выросли овеществленные людские амбиции.

Но не будем впадать в чрезмерное отчаяние и уйдем в иную плоскость показанного мира, более оптимистическую (в какой-то степени и смысле), но притом двуединую, двуликую, в чем-то даже двуличную.

Эскиз третий: Двуликая утопия посткапитализма. Краули, который в свое время вел курс для студентов по утопиям, в конце которого обучающимся требовалось предложить, составить, сконструировать такой утопический образ, который был бы именно желанным, интересным и влекущим, а не дистопийным и тем более антиутопическим, на страницах «Машинного лета» предложил — во многом следом за своей литературной иконой, Урсулой Ле Гуин — вариант утопического мира. Но притом двуликого, где плохое и хорошее — обозначаемое в романе как светлое и темное — соседствуют друг с другом. Но все же данная относительность, в конечном счете, не отталкивает читателя. Скорее предстающий перед нами мир, как и писалось выше в аннотации, является сентиментальным, романтическим, каким-то, выражаясь новейшим наречием, ламповый. Эгалитарные поселения потомков ангельского рода, немногочисленные племена вроде Малого Белэйра или Списка доктора Бутс, не испытывают лишений и не впадают в полное варварство. Их представители поддерживают вполне сносный и в чем-то приятный, опрятный и гуманный, образ жизни, формируют и поддерживают собственную коллективную идентичнось, охраняют и порой даже накапливают, пополняют, свои условные склады новыми знаниями. Кажущееся кастовым деления того же Малого Белэйра весьма условно (уже не буду приводить соответствующие цитаты в виду отсутствия места для удобоваримости чтения рецензии-комментария-отзыва). Еще больше эгалитаризма можно найти в Списке, но и белэйрские ораторы не отстают — взять хотя бы их не Америку, конечно, но вполне одноэтажную архитектуру, представляющую один большой дом из тысяч комнатушек и помещений полифункционального характера, бесконечно меняющие свое назначение, по велению сезона года и интересов обитателей. Притом еще и эко-ориентированное поселение — красота же! Но во всем этом посткапиталистическом величии нельзя не углядеть и фантома запустения, увядания, утраты. Великие времена прошли, страх перед ответственностью восстановить утраченное, вызванный призраками прошлого, буквально наяву терзающими самое нутро выживших и их потомков, сохраняется и мертвой хваткой держит самых перспективных из всех жителей руинизированного будущего (жителей Небесного города). Поэтому, почти по-уэллсовски, наиболее способными восстановить и демографически, и идейно ангельскую цивилизацию представляются буквально морлоки, по месту проживания и роду деятельности, но не по внешности, которые не утратили некоторых знаний, а также, что особенно важно, фертильной суверенности. Интересно, что за последнее их особенно преследовали, видимо, вплоть до геноцидальных практик, представительницы Лиги (хотя тут и патриархально-феминистические коннотации можно найти). Хотя некоторую наивность и тщетность попыток этих людских собзов восстановить утраченное Краули подчеркивает в весьма, на мой взгляд, комично-ироничной сцене с американским флагом:

«Перчатка на его руке была из блестящего черного пластика, с большой жесткой манжетой, с которой свисала пластиковая бахрома. На манжете была напечатана или нарисована тусклая белая звезда. Я не знал, бояться мне или удивляться: с ног до головы он был закутан в толстый блестящий материал, затянут в капюшон на шнурке, который был красно-белым с широкими полосами, за исключением плеча, где был квадрат ярко-синего цвета, пересеченный ровными рядами идеальных белых звезд [...]

— Я думал, что все авантюристы мертвы. Услышав мои слова, он остановился и повернулся ко мне, стоя наполовину в свете из окна.

— Мертвы? — повторил он. — Ты сказал «мертвы»? Ты это сказал? Видишь эту национальную штуку? — Он распахнул халат на свету. — Эта национальная вещь была мертва с тех пор, как ее сделали, и до сих пор как новая. Думаю, что еще долго после того, как я сам стану таким же мертвым, как она, чье-то тело будет завернуто в ее старое великолепие. Так что не говори «мертвы». Просто следуй за мной».

Наверное, самое грустное в этом мире, что это мир без книг, без чтения, без письма, где интересные истории и происшествия попросту некому фиксировать и передовать в неизменном виде. Подлинность в этом плане ушла в прошлое; или, по крайней мере, вопрос подлинности и интерпретируемости, знания и мнения, смысла и веры стал в этом постписьменном, считай, постиндустриальном мире, придуманном Краули вопреки тогдашним прогнозам тогдашних футурологов (как минимум в демографической повестке писатель оказался более чем прав), встал особенно остро и явственно. Но и его особо некому решать: решается, отвечается, осмысляется это вопрошание практически, прагматически, перформативно, т. е. содержание приравнивается форме. Одно стирается, обтачивается, подгоняется по другое, притом процесс этот двухсторонний, а не просто взаимный.

И теперь перейдем, точнее вернемся, к особенностям не социально-политического и не миростроительного характера в романе Краули, а к особенностям нарративного свойства.

Эскиз четвертый: (Пост)Модернистское мета-повествование. В конечном счете, то, что проделывает Краули на «машинно-летних» страницах — пример сокрытого, но не слишком сильно от взора читателя, мета-повествования. Иначе говоря, рассказа о рассказывании, литературы о литературе, повествования о повествователях. И все же писатель проделывает это не столь постмодернистско наглядно, как, например, набоковский «Бледный огонь» или иное подобное произведение, где есть герой-писатель, размышляющий и нечто делающий в рамках сюжета для своего сочинительства (или разбирающий чужое сочинительство, как, например, в случае «Афинских убийств» Х. К. Сомоса: https://fantlab.ru/work154890#response514946). Это даже хорошо — здесь мы наблюдаем более изящный, более литературно-понятный пример осмысления феномена литературы. В этом отношении «Машинное лето» можно сравнить с финалом эпопеи Марселя Пруста «В поисках утраченного времени» (как Рассказчик-ГГ решается начать писать, стать писателем, так же и Тростник в финале становится тем, кем хотел и из-за чего вообще инициировал свое путешествие с малой родины по опустевшему постсовременному миру — Святым). Описание того, кто такие Святые и в чем их функциональная роль в обществе, где умение читать и писать стала редкостью и скорее чем-то лишним, ненужным и даже неуместным — хотя само по себе чтение и письмо не запрещены, не табуированы — и есть образец мета-повествования Краули, которое в своей, в хорошем смысле, литературности скорее дань модернистской эпохи, а не эпохи постмодернистского письма. Эпохи, когда фигура Автора была значима, важна, не коллапсировала, как ныне и зачастую, в рыночного скриптора, для элитарных и / или массовых слоев, кои сейчас не шибко отличимы друг от дружки в размерах собственных информационно-медийных коконов. Так же, конечно, следует обозначить, что и развязка романа — где мы в итоге понимаем, кто же (или что же) представляет из себя главный герой, ставший наконец-то Святым — пример тоже мета-повествования, но уже на границе или даже за границой модернизма: Тростник оказывается тоже оцифрованным сознанием внутри шара, из которого благодаря обнаруженным главным героем артефактом удалось вычистить прошлого записанного обитателя, и теперь, уже спустя множество столетий после смерти Тростника-оригинала Тростника-копию слушают, общаются с ней, взаимодействуют посредством временного внедрения-проживания-слияния реального человека с сущностью из шара. Тут, уже без всяческого, конечно, места для удобного чтения отзыва, который по-борхесовски приближается по объему к самому обсуждаемому здесь мною роману, я все же вынужден дать последние цитаты. Одни из наиболее красивых, я бы даже сказал, сочных, которые как раз и говорят метафорически, поэтически и возвышенно о том, в чем же функционал писателя — даже в том мире далекого и странного будущего, где чтение, писательство и книги ушли в столь же далекое, странное и непонятное для обитателей тех темно-светлых веков прошлое.

«То, что Крашеная Рыжая знала, хотя я не говорил ни ей, ни кому-либо еще, что я намеревался покинуть Малый Белэйр и научиться жить жизнью, о которой можно рассказывать истории, — что я намеревался стать Святым, — меня не удивило. Я сказал ей. Теперь не было ничего, что я знал, или хотел, или скрыл, что я мог бы утаить от нее: ведь я говорил правду, и именно она научила меня этому.

— Жизнь, — проговорила она, сложив руки и глядя на первый слайд Системы, который светился на ее стене, — это обстоятельства. Обстоятельства — это окружение, это круг. Круг жизни Святого, все его обстоятельства, заключены в истории его жизни, как он ее рассказывает, а история его жизни заключена в нашем воспоминании о ней. История его жизни — это обстоятельствонашей жизни. Так что круг его жизни заключен в круге наших жизней, как круги ряби, поднимающиеся по воде.

Рыжая поднялась, оставляя следы своих юбок на твердом грязном полу. Из длинного ящика, который принадлежал шнуру Ладони, она достала второй квадрат стекла и положила его на место первого. Доска изменилась, цвета смешались и стали другими цветами. Массы изменили форму, стали по-новому относиться к другим массам.

— Видишь? — спросила она. — Святые подобны слайдам Системы. Их взаимопроникновение — это то, что раскрывается, а не сами слайды.

— Это как Святые, — сказал я, — потому что они сделали свои жизни прозрачными, как слайды, и их жизни могут быть помещены перед нашими собственными, когда мы вспоминаем их истории, и открывают нам кое-что о нас самих. Не сами истории или жизни, а их?

— Да, это называется взаимопроникновение, — произнесла Крашеная Рыжая. — Они Святые не из-за того, что они сделали что-то особенное, но потому, что в рассказе о них то, что они сделали, стало прозрачным, и твоя собственная жизнь может быть просмотрена через это, освещена.

Без кооператива Большой Белэйр не было бы правдивой речи. Без правдивой речи не было бы прозрачной жизни. И в прозрачной жизни Святые надеялись, что однажды мы сможем освободиться от смерти, стать не бессмертными, как пытались стать ангелы, но свободными от смерти. Наши жизни будут прозрачными, даже когда мы их проживаем: не с помощью какого-то средства, как, например, Система Регистрации или даже правдивая речь, но прозрачными в своих обстоятельствах. Так что вместо того, чтобы рассказывать историю, которая делает жизнь прозрачной, мы сами будем прозрачными, и не услышим или вспомним жизнь Святого, но проживем ее: проживем много жизней в момент между рождением и смертью.»

Функция (по крайней мере, модернистского и, наверное, частично, до того) писателя — это создавать истории, которые прозрачны ровно в той степени, что позволяют посредством приложения себя к событиям частных читательских жизней делать те, последние, более понятными для тех, кто эти жизни проживает. Проще говоря, писатели позволяют читателям, людям, лучше понять самих себя. В конечном счете, Тростник становистя для жителей небесного града чем-то вроде Гомера, только записанного не в чьей-то органической памяти (отдельных человеческих головах, которые в итоге пропевают и скандируют эпические речи — хотя, как мы помним, в итоге, чтобы слушать Тростника, надо временно слиться с ним, чтобы тот буквально проник в голову говорящего его словами) или памяти растительной (я тут иду вслед за У. Эко, уже тут упоминавшемся, но используя иной его концепт — концепт трех видов памяти: органической / психической, минеральной / кремниевой, растительной; последняя в данном случае — это письменные тексты, записанные именно на папирусах или иных вариациях бумажных носителей), а в минеральной, кремниевой, памяти, вариант которой — память компьютера, в данном случае шара для хранения оцифрованного сознания:

«Старики, изустно передававшие членам племени опыт предшественников, являли собой все еще органическую память, пусть и на более продвинутом уровне, то есть память, записываемую и управляемую нашим мозгом. С изобретением же письменности на свет появилась минеральная память. Я называю ее «минеральной», потому что первые письменные знаки выдавливались на глиняных табличках или высекались на камне. Архитектура также является разновидностью минеральной памяти: начиная с египетских пирамид и вплоть до готических соборов храм представлял собой некую форму записи священных чисел и математических расчетов; его статуи или росписи излагали те или иные истории и нравственные предписания, выступая в конечном счете, как стали говорить, «каменной энциклопедией». Первые идеограммы, клинописные знаки, руны, буквы алфавита имели ту или иную минеральную основу, а сегодня это еще и электронная память компьютера, основанная на кремнии. Благодаря компьютерам мы обладаем огромной социальной памятью: достаточно иметь код доступа к базам данных — и мы получаем все, что нам требуется по тому или иному вопросу; иногда только по одной теме наберется библиография из десятка тысяч названий. Но как нет большей тишины, нежели абсолютный шум, так и изобилие информации способно породить абсолютное невежество. Перед громадным хранилищем памяти, заключенным в компьютере, все мы ощущаем себя в положении Фунеса: захлебнувшись в море подробностей, мы рискуем утратить какой бы то ни было критерий выбора. Знание того, что о Юлии Цезаре написано десять тысяч книг, равносильно полному незнанию: если бы мне посоветовали одну из этих книг, я бы разыскал ее, при необходимости же просмотреть десять тысяч названий у меня опускаются руки» (из У. Эко «О «растительной памяти»).

И не даром здесь я привел эту большую цитату о памяти — собственно, изучение взаимовлияний между памятью и идентичностью также находится в центре писательского труда Краули в «Машинном лете». Тут не могу перечислить материалы, в которых можно прочитать (из интервью писателя и самостоятельных критических комментариев иных людей) аналитику о тематиках памяти, идентичности, прошлого и проч. на романных страницах (см. в самом конце отзыва; но это, конечно, для тех, кто хочет прям сильно погрузиться — прежде всего советую первую ссылку, с большим интервью Краули не только лишь о «Машинном лете»).

Память, повторение, воспроизводимость, подлинность, копируемость, интерпретация — эти философские вопросы исследуется автором с помощью все того же метода метаповествования, где посредством метафорически сконструированного рассказывания Тростника можно задаться следующими вопросами и попытаться найти на них ответы в романном тексте: какое место рассказывание историй занимает в нашей памяти и нашей же идентичности? насколько идентичность зависит от памяти и наоборот? где проходит граница между копией и оригиналом, интерпретацией и подлинно вложенным замыслом? Многие из этих вопрошаний остаются безответными на страницах книги Краули, из которой намеренно убраны (по словам самого писателя) многие ответы о структурно-генеалогических особенностях созданного им миропорядка (хотя следы всегда отыскать можно, пусть и не идущие к Абсолютной Истине Авторского Подлинного Замысла). Но несмотря на всю кажущуюся безысходность что детективных читательских разысканий, что судеб самого человеческого остаточного рода, некоторая исходность все же находится на последних страницах романа. Как минимум одно племя своей святостью Тростник, видимо, спас, создав Список Святого Тростника. Возможно, его представители даже решатся, как и думали изначально, сойти с небес на землю. Но ведь и другие племена, вполне возможно, не исчезли к тому хронологическому событию, которое обозначается в самом финале «Машинного лета»; вполне возможно, что история Малого Белэйра продолжается, и история Списка доктора Бутс, и многих других тоже, ведь Краули буквально распорол и разрубил пополам сюжетную петлю обратной связи за авторством небезызвестного Кэмпебелла: когда тысячеликий герой с ликом Тростника возвращался домой, его — точнее его оцфированную копию — забрали на небо, вознесли в райские кущи, так что пункт возвращения Пути Героя срывается и остается в авторских сюжетных тенях. Но что еще внушает доверия к будущему показанного будущего, так это уже обозначенное выше пересечение и общая метаморфоза между формой и содержанием, сообщением и способом его подачи: как кажется, не только Тростник, как запись в шаре виртуального биссмертия, способен отвечать за себя — что делает его сильнее и в некотором смысле правильнее, даже истиннее и подлиннее рукописи, несмотря на все различия в записях общения с ним, считай, интерпретации; самое главное, что Тростник-виртуальная-запись не безмолвен в отличие от обычного записанного на бумаге или даже в цифре тексте; напомню, что Платон в понимании Тюбенгенской платоноведческой школы был против письменности (тут, конечно, есть свои нюансы и можно и не соглашаться со Слезаком и его предшественниками и нынешними наследниками) именно потому, что, в отличие от живого человека, мертвый текст не может держать ответ. Тростник-рассказчик-пусть-и-записанный держать и удар, и вопрос, и ответ может — и делает это лучше даже монстроузно утонченного текстуального строения в «Афинских убийствах». В некотором смысле и человеческие островки выживших после Бури в мире «Машинного лета» — тоже такие держащие ответ. У них теперь нет технологий, знаний, Истории, но есть Путь в будущее, и они ответственны за него. Именно этим людям, как и главному герою, необходимо держать ответ перед вызовами опустошенной Земли, все так же продолжающей свои обороты в холодном космосе, неминуемо совпадающие с листами почти не используемого в те времена календаря.

Дополнительная литература (эссе, рецензии, интервью и проч.):

1) https://fanac.org/conpubs/Readercon/Readercon%203/Readercon%203%20Program%20Book.pdf

2) https://mbc1955.wordpress.com/2014/12/28/considering-john-crowley-engine-summer/

3) https://fanac.org/fanzines/Foundation/foundation_18_edwards_1980-01.pdf

4) https://www.ebsco.com/research-starters/literature-and-writing/engine-summer-john-crowley

5) https://manyworlds.substack.com/p/john-crowley-engine-summer-1979

6) https://www.resilience.org/stories/2019-09-06/john-crowley-imagination-actually-alters-the-world/

7) https://www.laphamsquarterly.org/future/next-future

8) https://jeroenthoughts.wordpress.com/2020/12/15/john-crowley-engine-summer-1979-review/

9) https://creatiofantastica.wordpress.com/malgorzata-gancarczyk-pozne-lato-johna-crowleya-jako-postmodernistyczna-wizja-procesualnej-koncepcji-tozsamosci/

10) https://www.thebeliever.net/an-interview-with-john-crowley/

11) https://letraslibres.com/literatura/nostalgia-del-futuro-entrevista-con-john-crowley/

12) https://www.robhopkins.net/2019/09/04/john-crowley/

П.С. Отдельно упомяну, что некоторые мотивы и образы персонажей перекликаются между всеми тремя первыми романами Краули. Так мотив порицаемых нашенскими законами не ориентаций, но сочетания, искусственного ли, естественного ли, двух половых признаков в одном существе есть и в «Глубине», и в «Машинном лете». Здесь этот мотив овеществлен в обличии Матушки Том, а в «Глубине» — в как-бы-лидере Справедливых. Генетические мутации становятся центром романного мира «Зверей», притом в виде лео, кошколюдей, а иной тип слияния кошачьего и человечьего представлен в т. ч. в данной рассмотренной книге. Притом модифицированные кошки и здесь тоже имеются. В целом можно говорить, что при некотором допущении все три книги если и не умещаются прям в одной авторской вселенной, то их времялинии очень близко сходятся друг с другом, переплетаясь в сложных фигурных комбинациях.

Оценка: 10


Написать отзыв:
Писать отзывы могут только зарегистрированные посетители!Регистрация




⇓ ⇑ Наверх