Эмиль Золя «Творчество»

В детстве родительская библиотека из полусотни томов казалась не просто огромной – всеобъемлющей. Казалось, что вся мировая литература стоит на этих двух полках, и я искренне переживала, что же я буду читать, когда перечитаю эту «всю мировую литературу». Эх, детство, детство… Помню, как тогда, в детстве, мне понравился Золя. На фоне «всей остальной мировой литературы» он казался светочем. И я не торопилась его читать – растягивала удовольствие. И дорастягивалась. С годами выяснилось, что вся мировая литература – это значительно больше, значительно разнообразней и значительно интересней, чем полусотня родительских томов. И на фоне всех тех замечательных книг, о существовании которых я в детстве не подозревала, так восхищавший когда-то Золя стал… тяжеловесен и скушен.

Мне пришлось перевалить за треть книги, чтобы понять, что я всё-таки не мучаю себя, что мне всё-таки нравится. Хотя и не без оговорок.

Когда-то я ценила Золя за его беспристрастность к своим героям, и то ли я была неправа, то ли Золя время от времени позволяет себе отступать от этого правила. Да, он относительно беспристрастен к главному герою. Но его окружение он чётко делит на святых, подлецов и статистов. Да, автор беспристрастно констатирует конфликт между художником и обществом, но вместо того, чтобы показать, что оба по-своему правы, он обе стороны выставляет дураками. (Художник агрессивно отстаивает реализм в искусстве, но упорно пихает обнажёнку туда, где она ну никак ни к месту, тем временем общество, возмущаясь ни к месту впихнутой обнажёной, в упор не замечает гениальности художника.)

Заглавная тема – творчество – как всегда у Золя раскрыта превосходно. Даже лучше, чем обычно, потому что это ЕГО тема. Одного из героев автор явно писал с себя. Просто лично мне сама тема искусства как профессии неприятна. Художник, видите ли, имеет право быть «не от мира сего», а окружающие обязаны быть к нему снисходительными, ибо в глубине души он непризнанный гений. Учителя, сантехники и булочники не имеют права ни на плохой характер, ни на всеобщее понимание, потому что они не имеют права быть в душе непризнанными гениями. Но книга написана от лица людей искусства, поэтому я вроде как должна им сочувствовать, я и даже чувствовала себя виноватой, что, придя на выставку, «шедевр» главного героя я бы назвала бредом, а вторичная коньюктурщина бесталанного негодяя мне бы очень даже зашла. Просто потому, что я с ними не знакома, я не могу (да и не обязана!) знать, что автор вон той пакости – гений, а автор вот этой красоты – подлец.

Лучшее, что автору удалось в романе, – это обычные жизненные сюжеты. Как искренна юношеская дружба и как со временем расходятся пути друзей, как рождается и как затухает любовь, как непредсказуемы судьбы и как они меняют людей. Читая вторую половину книги, я всё время держала в голове первую половину: и кто бы ТОГДА мог подумать, что ТЕПЕРЬ всё сложится именно так? Это очень жизненно и очень страшно. Этакий психологический триллер. Во многих ситуациях я узнавала себя и собственное окружение: и кто бы мог подумать, когда нам было по двадцать, что через столько-то лет так изменимся и мы сами, и отношения между нами…

Финал был предсказуем на 50%. Художник должен был пожертвовать либо творчеством ради близких, либо близкими ради творчества. Зная Золя, герой был бы неправ и несчастен при любом выборе.

Вывод. Для своего времени, своего жанра и своего читателя книга великолепная. И мне искреннее жаль, что (по независящим от автора причинам) это всё теперь не про меня. С некоторых пор я делю книги, может, и грубовато, но однозначно: если после книги на душе светло – книга моя, если мрак – не моя. Книга отличная. Она сумела пробить панцирь моей психики и зацепить меня – это уже показатель. Книга очень жизненная, очень правдивая, очень философская. Но после неё мне было плохо. Значит, увы, она не моя.

Художника обидеть может каждый…

На сегодняшний день для меня это самый неоднозначный роман из всего ругон-маккарского цикла. Чётко расслоившийся в моём личном восприятии на два смысловых пласта: на поверхности лежит история жизни Клода (как главного героя романа) и близких ему людей — любовницы и затем жены Кристины, друзей Сандоза, Дюбюша и ещё многих других персонажей книги, а в глубине мерцает и выбулькивает на поверхность творческая составляющая — сам Клод принадлежит к художникам, Сандоз стал успешным писателем, а архитектор Дюбюш перестал быть таковым и превратился в простого обывателя.

И в моём восприятии первая — бытописательная и лирико-драматическая — линия жизни Клода и его друзей-приятелей была куда интереснее и увлекательнее и переживательнее, нежели вот эти главы рассуждений персонажей романа о сути и предназначении творчества. Хотя конечно трудно начисто отчленить первую линию от второй, потому что весь быт Клода в общем-то буквально пропитан потугами и затем уже просто муками творчества, когда художник пытается поймать сюжет и выразить его на холсте доступными ему способами и в присущей лично ему творческой манере, и не находит должной оценки своим картинам практически ни у кого — ни у супруги, ни у друзей по живописному цеху, ни у взыскательной и острой на словцо парижской публики. И вся личная драма и в конце-концов и трагедия и Клода, и Кристин неотделима от творческих усилий Клода и от невозможности передать зрителям всё то, что чувствует внутри себя художник.

Но тут можно порассуждать уже о зависимости художника (да и вообще практически любого творческого человека) от внешней оценки — как всё-таки важно любому творящему что-то человеку получать обратную связь в виде слов похвалы и хорошо бы ещё при этом и финансовой поддержки! И при этом получается, что художник (в расширительном толковании этого слова, потому что тут же и актёры, и певцы-композиторы и все прочие скульпторы и другие творцы) начинает становиться зависимым от этой оценки, и легко попадает в соблазн начать творить в угоду прихотливой публике — петь те песни, которым рукоплещет плебс, писать на полотнах то, что легко и охотно воспринимает обыватель и покупает богач, ставить и играть те спектакли, на которые охочи люди в своей массе — (и тут мы сразу вспоминаем «Хлеба! И зрелищ!»). И как раз Клод не пошёл по этому пути (но может быть у него просто не получилось уловить вот эти запросы публики или не вышло угодить «любителям живописи»?..) и не стал «певцом толпы», и потому был не понят и отвергнут. И только после трагического финала пара друзей пытается в личном разговоре отдать должное неповторимой авторской творческой манере художника, однако, взглянув на часы, быстро прекращает свой разговор и расходится по своим делам — из чего понятно, что даже после смерти Клода никто не озаботится попыткой поднять его имя на должную высоту. Жил человек, творил и после себя ничего не оставил...

Что касается рассуждений и размышлений о сути и предназначении творчества, то тут у Золя всё получилось (для меня лично) и скучновато и нудновато, и я с облегчением дожидался окончаний всех этих разглагольствований и переходов к следующим содержательно-смысловым частям и главам романа.

Тем не менее оценка книги будет достаточно высокой, потому что язык Золя по-прежнему великолепен. И пойдём по циклу дальше, отправимся к «Человеку-зверю».