Дж. Г. Баллард «Империя Солнца»

Выскажу, наверное, непопулярную мысль. Возможно, я и вовсе буду в ней одинок, но все тут говорят о том, что стали понимать мотивы авторского творчества лучше после этого романа, основанного на личных переживаниях автора в детстве. Но мне кажется, эта история, эта зависимость – скорее созависимость. Не только все творчество автора несет на себе следы пережитого в детстве, но и этот роман о пережитом в детстве несет на себе следы всего предыдущего творчества автора. Этот роман – не «человеческий документ», не документальное произведение в его голом виде (это особенно ясно при сравнении романа с эссе «Конец моей войны», в котором многие различия между реальностью и «Империей солнца» ярко очерчены), а вполне себе произведение художественное – с художественной ретушью и художественными искажениями (что не отменяет, например, его эмоциональной правдивости). И, кажется, нужны были годы авторского роста, отточки стиля и приемов ремесла, обильная пропитка особого авторского лака, становящегося все более отчетливым от произведения к произведению, чтобы прийти к этому роману и создать его таким, каким автор его и задумывал. Таким образом, «Империя солнца» (эмоции, передаваемые этим романом) – не корень авторского творчества, а его цветок. Без всего предыдущего, возможно, не так ярко проступила бы главная мысль романа:

Возможно, понадобились годы искажения мира через фантастику, чтобы достоверно показать реальность, искаженную (или очищенную от искажений?) войной.

Глубинная двойственность, глубинная противоречивость романа есть даже на этом уровне. На уровне символизма, когда аналогии и символы очень тонкие, – моё любимое находится на уровне обыгрыша названия:

И символы грубые, навязчивые, почти примитивные, как вечные вопросы героя, кончилась ли война, или его навязчивая и, по-своему, избитая идея о том, что все они давно умерли. В последнем есть некоторое однообразие, которое будто растягивает весь роман, и все это вторит ощущению бесконечности и однообразия войны, с проявлениями которой (даже с самыми жуткими) свыкаешься, хоть это растягивание и однообразие, по-моему, делает роман даже более тяжелым в плане чтения, чем раздутые трупы и голод. Двойственность стиля, когда четкие художественные образы переходят в сухую, бесчувственную панораму, похожую на размотанную бобину восьмимиллиметровой ленты с документальным фильмом.

Противоречив и сам герой: одновременно по-детски наивный, но с расчетливостью и сметливостью повзрослевшего на войне человека.

Искривлённая перспектива реальности и обострение человеческих взаимоотношений, национальных черт и характеров (по-своему противоречивых в своей изначальной сути, как радушие и веселость американцев, не мешающая им же использовать ребенка точно подопытного кролика или ставку в споре) – то, чему мир сейчас противится, утверждая, что все люди одинаковы. Но именно искривление и обострение национальных черт начинает многое объяснять, как объясняет оно, например, жестокость японцев – их личное пренебрежение к смерти, выливающееся в жесткость над другими (и это уже не жестокость как садизм), или послевоенный страх перед Китаем в ожидании, что этот терпеливый и выносливый народ способен взять и отомстить за пренебрежение и издевательства как от врагов, так и от освободителей. Таким образом, это становится не искажением как таковым, а тонкой системой линз, дающих более четкое восприятие для близоруких/дальнозорких глаз.

Такая вот штука.

При этом – вот можете ткнуть меня штыком в спину – я не готов назвать эту книгу столь уж прекрасной и грандиозной. Всё вышесказанное придает ей вес и большую значимость. Она по-хорошему непроста. Но, как я уже сказал, читать её было нелегко. Понятно, что тут и не предполагалось, что будет легко и весело – книга совсем не про то, но всё же это растягивание, когда автор начинал из раза в раз повторять одни и те же тяжелые образы, оно меня скорее утомляло, вместо того чтобы оставлять давящее ощущение на душе. Да и по сути, вот не могу я назвать книгу столь уж страшной душещипательной, по одной банальной причине: есть много книг более близких и более страшных; их просто не может не быть, учитывая нашу долгую Великую Отечественную войну. Странно, да, но я отказываю этому роману в его отчаянии и сердечной боли, потому как знаком с более отчаянными и болевыми произведениями, которые к тому же мне более близки (в определенном смысле, конечно). Странный повод, понимаю, но ничего не могу с собой поделать (тоже, видимо, национальная черта). Но это не умаляет всего того, что я сказал выше, и что делает его, по-моему, особенным и важным по-настоящему.

Лучшая книга Балларда, хотя куда, казалось бы, лучше, куда уже выше. Гений, да. Это автобиография, страшная, странная, потому что когда пришла война ему, Джиму Балларду, было 11 лет, и он с родителями жил в Шанхае, вращаясь в высшем обществе, и личный шофёр возил его по кинотеатрам — а потом был японский лагерь, и три года в этом лагере, и пустота, и смерть, и гной, и у Балларда, с его бесподобным языком, с его великолепными, живыми, сильными описаниями, с его чудесно-чудовищными персонажами получилось описать всё так, как он запомнил — сильнее Кертеса с его «Без судьбы» (тоже очень сильным романом), сильнее в тысячу раз любого «Мальчка в полосатой пижаме». Джим воспринимает смерть как игру. Он выжил не потому что он, подобно Кертесу, тупо был как все — и приспособился, но потому что он был другим, потому что он умел играть в то, во что играть нельзя, потому что он, будучи в японском лагере, научился любить лётчиков-камикадзе, взлетавших из-за забора, и японских рядовых, бивших его ногами, и хитроумного американского доходягу Бейси, и всех остальных. И в конце этой книги родился Баллард. Тот самый великий писатель, который создал «Суперканны», «Автокатастрофу» и «Кокаиновые ночи».

Если не читать эту книгу, Балларда можно понять неправильно, потому что он предстанет перед вами холодным фиксатором психопатологии и деградации как отдельных людей, так и человеческой цивилизации в целом. Но «Империя Солнца» даёт новую перспективу прочтения его романов, новелл, эссе и подписей к фотографиям. Оказывается, Баллард — лирик. Он, конечно, вуайер, но он переживает драму наблюдаемых героев изнутри, а не издалека. Английский мальчик, поющий псалом при виде взлетающих смертников, сам станет лётчиком.