М. Джон Харрисон «Великий бог Пан»

Я писал уже в отзыве на расширенный из этой повести роман, что «Курс сердца» (https://fantlab.ru/work53163#response265503) Майкла Джона Харрисона — вероятно, лучший мистико-гностический триллер столетия из написанных на английском (а может, и не требуется здесь дисклеймер относительно рабочего языка автора); он фигурирует в рейтинге ста лучших книг жанра хоррора, составленном в 2005 г., однако столь однозначной классификации не поддается. Хитросплетение мистики, любовного романа, (альтернативно-)исторической прозы, хоррора и магического реализма в «Курсе сердца» и «Великом боге Пане» таково, что любой жанровый классификатор при попытке его применить к этим работам неуверенно муарит, аки воспоминания о ритуале зондажа Плеромы троицей незадачливых аматоров-гностиков.

«Понимаю, вам покажется странным, но единственное, что я сейчас могу вспомнить, это июньский вечер, напоенный ароматом боярышника, одновременно сдобным и гнилостным. Таким плотным, что мы словно бы плыли в нем, а еще сквозь жаркий вечерний свет, что прозрачным золотом истекал между живых изгородей. Помню Спрэйка, потому что его нелегко забыть. Но что именно мы трое совершили под его руководством, от меня ускользает, как и значение совершенного. Несомненна определенная утрата: ближе всего к этому, пожалуй, потеря невинности. По крайней мере, мне так казалось тогда, но назови это потерей невинности, и возбудишь слишком много ненужных вопросов».

Харрисон почти всю карьеру практикует нарочитую, иногда пародийную деконструкцию интриги и канонов заявленного жанра, будь то космоопера, героическое фэнтези, мистика или нуар-детектив, через постструктуралистский (или посткантианский, как в «Буре крыльев» либо свежем «The End of Everything» https://fantlab.ru/work2405644#response529031 ) психоанализ расходящейся по швам реальности. По мастерству работы с этою последней его “выкройку” (как сказал бы Дядя Зип из Кефаучийской трилогии) можно сравнить с лучшими произведениями Дика, другого великого гностика от фантастики, пускай язык Дика и куда менее изысканен. Однако от раздражения, провоцируемого слишком частыми коллапсами сюжета внутрь себя, точно сквозь прогнивший пол садовой беседки в «Пустоте», никуда не денешься.

Волшебство языка и стиля повести и романа отчасти искупает этот недостаток. Игра света и тени ощущением постоянных фоновых сдвигов реальности принуждает к своим правилам: мы знаем не больше (ущербных всяк на свой лад) героев и вынуждены мириться с тем, что многое необъяснимым остаётся навсегда — оно попросту происходит. Привязка же цикла о Тракте Кефаучи к «Великому богу Пану» и «Курсу сердца», выводящая их за мрачные стены Мидлэндса и Лондона в Британии эпохи развитого тэтчеризма, вполне явственная.

«Проникая в комнату, свет в основном поглощался тускло-зелеными обоями и липкой по виду желтой мебелью из ДСП. То, что оставалось, постепенно гасло в грудах мусора на полу, умирало в мятых и обгоревших машинописных страницах, среди заколок для волос и обломанных мелков, которыми прошлой ночью здесь, на облупившемся линолеуме, пытались что-то начертить. Я понимал, что Спрэйк играет со мной, но не знал, в какую игру. Я не мог себя заставить, так что в конце концов он проделал усилие вместо меня».

Городской сумасшедший и чародей по совместительству, действующий в повести, есть не кто иной, как оккультист-пособник маньяка Кэрни из «Света» (https://fantlab.org/work53165#response211810). Для «Курса сердца» Харрисон перекрестил Спрэйка в Йексли — не очень удачное решение, но, похоже, Спрэйка на тот момент уже требовалось оставить в живых ради пикника на обочине Тракта Кефаучи. Переименовал и терзаемую проклятием супружескую пару («Легче было допустить, что они счастливы») — Энн станет Пэм, а Лукас поменяет фамилию с Фишера на Мэдлара.

«Их никто не дурачил и не притворялся, что это будет легко. Если и можно сделать какие-то выводы из подобного эксперимента, то лишь держа голову холодной и ожидая шанса. Если осторожничать, тебе, возможно, с места сойти не позволят».

Лукас тут еще не писатель и не творец их с Энн/Пэм личной Центральной и Южной Европы, как в «Курсе сердца». (Представьте, что Мастер и Маргарита из экранизации Локшина взялись искать Грааль, избегая называть его всуе, чтобы не налетели сенаторами-ястребами критики холистического реализма квантово-запутанных систем; Плерому, как и Россию, умом не понять, а глотком бензина коту Энн/Пэм и Лукаса не помочь — его придется похоронить в саду, но уже после того, как привыкли звать Майклом вместо Бегемота). Но, подобно стенам замка, построенного из книг в «Шагах по стеклу» Бэнкса, обители Энн/Пэм и Лукаса порой кажутся чересчур просторны для них и Великого бога Пана. А Великий бог Пан ко времени расширения повести в «Курс сердца» станет уже Великой богиней, с отсылкой, впрочем, к тому же источнику — «Словарю символов и изображений» (1976) де Фриза.

«Помню первый наш дом, там, с видом на Данфордский мост. Такой просторный, а внутри сущая развалюха. Все время в объявлениях торчал, пока нас с Лукасом не угораздило его купить. Кто бы туда ни заселялся, приходилось как-то перекраивать комнаты, придавая ему подобие жилого вида. Объединяли пару комнат, новую лестницу возводили и всякое такое. А некоторые части вовсе забрасывали, потому что весь дом отапливать дорогое удовольствие. И перед тем, как ремонт подходил к концу, все разом сбывали с рук и оставляли следующему владельцу...

... Если есть на свете Бог, настоящий, то Он наверняка уже давно отошел от дел. Он не так язвителен, как апатичен... Он себя от всего отфильтровал, так что теперь осталось лишь его бесконечно тонкое, растянутое присутствие, в каждом атоме, такое усталое и обессиленное, столь жалкое, что ему можно только посочувствовать за его ошибки. Вот настоящий Бог. А мы видели то, что заняло его место».

С использованием заметки для Medium (https://loadeddice.medium.com/the-heart-at-war-in-heaven-e361d554c11b).

Вот и что они там такое сделали?

За кадром осталось.

Четверо двадцатилеток сговорились куда-то пойти и что-то провести( Ритуал?). Привело всё это к психическим изменениям.

Написано хорошо, Англия показана как и в «Затонувшая земля поднимается вновь» (роман сего автора) места, ощущения (меланхолия в основном).

Ещё и сны приплёл.

Один из самых красивых (из прочитанного — лучший) рассказ в антологии Страуба. Харрисон — выдающийся стилист, и языковая игра выдержана великолепно. Прочитайте пассажи, посвященные улицам и переулкам, интерьерам и предметам... Гениальная имитация классической «темной» английской прозы — в первую очередь Артура Мэйчена; причем на уровне стиля, классический «Великий бог Пан» не имеет с этим почти ничего общего. Повесть Мэйчена была выдержана в сенсационно-фантастическом ключе, Харрисон создает описание Присутствия в обыденном и даже скучном мире. Ведь жизни героев скучны, их существование даже не то чтобы беспросветно, а подернуто туманом, из которого лишь изредка возникают... образы, вызывающие ужас и таящие безумную гармонию, оказываются на периферии повествования, и когда они проникают в плоть текста — читатель потрясен и околдован. И забываешь о «психоделических экспериментах» и о «колдовских книгах». Вся жизнь — расплата за грехи, но иногда эта расплата обретает очень странные формы...

Блестящее переплетение словесных иллюзий заслуживало бы высшего балла.. Если бы не...

Харрисону не стоило выбирать ЭТО название, его Пан — совершенно иной, и оправдание в виде отсылки к Мэйчену представляется излишним и нелепым. Ты ждешь и ждешь появления того, древнего и кошмарного божества... И не дождешься, не увидишь ничего, кроме...

Здесь я не стану подсказывать — быть может, другие читатели обнаружат что-то свое. Но мне было очень грустно, когда я дочитал текст — впервые за долгое время я понимал, что передо мной — почти Шедевр, почти... Но сам автор не пожелал, чтобы его текст стал Шедевром. И выбрал это заглавие. Дело его... А моя оценка — 7.

Надо отдать должное автору и переводчику — стилистически все великолепно. Количество интересных наблюдений, сравнений, оброзов — всё выше всяческих похвал. В прниципе, даже только ради этого можно вполне прочитать рассказ, наслаждаясь языком и отдельными шикарными предложениями и абзацами, дарящими незабываемый опыт вашему восприятию дополнительной действительности, существующей/не существующей вокруг основной и вокруг нас.

Главный же минус «...Пана» — он построен на недомолвках и недосказанностях. Есть любители подобного стиля, но поскольку таких уже далеко не пробных шаров выходит все больше и больше, этот литературный прием начинает несколько раздражать. Конечно, придъявлять такие претензии к рассказу 35-тилетней давности — не то же самое, что делать это к современным опусам. К тому же, здесь все-таки чувствуется еще и моща самого писателя, почти привалирующая над концепцией «ничего объяснять не буду», поэтому и впечатление на удивление все-таки остается положительным.

Но как простому стандартному читателю мне все же хотелось бы получить хоть какой-то внятный ответ на то, что за «эксперимент/потусторонний призыв/вмешательство в ткань времени/что угодно» герои совершили в юности, чтобы хоть как-то утрамбовать в сознании всю остальную расплывчатую ткань повествования с финальным появлением бога Пана (если я вообще хоть что-то понял).

Хорошо оставлять все ответы на откуп читателю. Но порой это может показаться писательской беспомощностью.

Отсылка к творчеству Мейчена несомненна, но вот бы еще рассказ выдержали на уровне тезки столетней выдержки.

Дано: несколько человек участвовали в неком эксперименте (скорее всего, по «расширению сознания»), прошло много лет, а участники все еще расплачиваются «за ошибки юности».

Рассказ соткан из туманных ощущений, тонких намеков на некие обстоятельства, глюков и видений.

На мой взгляд, не помешало бы добавить конкретики — а то под заданную формулу можно подвести все, что угодно — от лавкрафтианских мотивов до неумеренного употребления грибков и кислоты